Первые звоночки
11 мая 2026 г., 14:34
Нёвиллет проснулся за час до рассвета и, само по себе, это не было чем-то необычным, он всегда вставал рано, задолго до того, как Фонтейн начинал свой шумный день. Утреняя тишина всегда принадлежала ему, и он ценил эти короткие часы, когда мог тихо, не спеша, сидя за столом раз-другой перечитать приговор или подготовиться к слушанью.
Но сегодня что-то было иначе.
Нёвилет лежал на спине, сонно глядя в потолок, и не мог понять, что именно его разбудило.
Тишина? Нет, та же, что всегда.
Запахи? Воздух в спальне был привычным: старый пергамент, воск для пола, лёгкая горечь утреннего чая, который Седна заварит через пару часов, а рядом был он – тёплый, чуть сладковатый запах кожи. Ризли. Ризли спал на животе, раскинувшись поперёк кровати, как это часто бывало, когда он забывал, что делит постель с другим человеком. Одна его рука свисала с края, вторая была закинута на подушку Нёвиллета, которая сейчас пустовала, потому что сам Нёвиллет уже сидел, прислонившись к спинке кровати.
Только когда он попытался осторожно выбраться из-под одеяла, чтобы не разбудить Ризли, он понял, в чём дело: ему было жарко.
Не просто тепло, а невыносимо душно, словно кто-то накрыл его мокрым одеялом и забыл. По спине катился пот, волосы прилипли к шее, а простыня под ним стала влажной от пота.
Нёвиллет нахмурился, потому что жара в Фонтейне это нечто небывалое, а тем более и в их комнате. Кого-то более холодолюбивого, чем Невилет или Ризли, найти было бы крайне сложно. Их комната, наверно, самая холодная из всех.
Это было странно и неправильно. Кроме того, как дракон, тем более гидро-дракон, существо, чья стихия это вода, он мог простоять час под ледяным водопадом и не почувствовать дискомфорта. Он всегда был холодным.
Но сейчас ему хотелось скинуть с себя всё, вплоть до собственной кожи.
С усилием он откинул край одеяла и сел на край кровати, стараясь не шуметь. Ризли что-то пробормотал во сне и, перевернувшись на бок, затих. Нёвиллет выдохнул с облегчением и на цыпочках прошлёпал босыми ногами к ванной комнате.
Каменный пол приятно холодил ступни, но этого было мало.
Он подошёл к раковине, повернул кран на максимум в сторону холодной воды и сунул руки под струю: вода была ледяной. По-настоящему ледяной, такой, от которой у обычного человека свело бы пальцы и перехватило дыхание.
Нёвиллета же накрыла волна чистого, невыразимого облегчения и вздохнул, прикрывая глаза, и дал воде течь по запястьям и предплечьям, собираясь в раковине мелкими каплями.
Он набрал воды в ладони и плеснул в лицо – холод обжёг щёки, но это было приятное жжение. Он умылся ещё раз, потом ещё, не в силах остановиться. Вода капала с подбородка, стекала по шее за воротник ночной рубашки, но ему было всё равно. Главное это избавиться от снедающей его жары.
Когда он наконец открыл глаза и потянулся за полотенцем, пальцы зацепились за что-то острое на лице.
Невиллет неуверенно замер.
Осторожно, кончиками пальцев, он провёл по виску: там, где обычно кожа была гладкой, теперь под пальцами чувствовалось что-то твёрдое, с острыми краями, похожее на только что проклюнувшуюся чешую. Несколько мелких, едва заметных чешуек сине-голубого цвета, с перламутровым отливом, красовались у его висков.
— Что за... – прошептал он, наклоняясь ближе к зеркалу.
В тусклом свете лампы он разглядел, что чешуя появилась не только на висках. На задней стороне шеи, там, где волосы переходили в плечи, тоже проступило несколько блестящих пластинок. Они не болели, но были непривычно чувствительными: каждое прикосновение отзывалось лёгкой вибрацией.
Нёвиллет провёл по ним пальцем, потом ещё раз. Чешуя была твёрдой, но под ней кожа казалась горячей, слишком горячей.
Стресс, подумал он, отворачиваясь от зеркала. В последнее время слишком много работы: делопроизводство, бесконечные апелляции, Ризли с его ночными визитами... Хотя ночные визиты это скорее приятное, но тем не менее. Организм просто реагирует на переутомление, чешуя иногда появляется, когда он волнуется, так у же было раньше. Ничего необычного.
Нёвиллет совершенно игнорировал тот факт, что в последний раз чешуя проступала несколько лет назад, когда весь Фонтейн стоял на ушах из-за кризиса с первородной водой, и что тогда она была бледной, едва заметной, а сейчас яркой и насыщенной.
Он просто не хотел об этом думать.
— Ты чего встал ни свет ни заря?
Голос Ризли разорвал напряженную тишину и Нёвиллет вздрогнул, резко оборачиваясь, инстинктивно прикрывая шею рукой. Слишком резко.
Ризли стоял в дверях ванной, щурясь на свет, а его волосы были спутаны, на щеке касовался след от подушки, а сонные глаза смотрели на Нёвиллета с мягким недоумением. Он был в одних домашних штанах, босиком, и выглядел так, как будто его подняли с кровати силой.
— Доброе утро, — хрипло сказал Нёвиллет, стараясь звучать как обычно. — Я просто... не мог уснуть.
— Ага, и решил устроить себе ледяной душ? — Ризли зевнул, потянулся и подошёл к раковине. — Дай-ка и я ум...
Он сунул руку под струю воды и тут же отдёрнул её, как ужаленный.
— Твою ж мать! — вырвалось у него. Он потряс кистью, разбрызгивая капли, и уставился на Нёвиллета с выражением, в котором смешались удивление и подозрение.
— Ты решил устроить в Фонтейне новый ледниковый период? Это же ледяная вода!
— В последнее время что-то жарко стало, – отстраненно ответил Нёвиллет, отводя взгляд.
Он знал, что это звучит глупо: в Фонтейне уже третью неделю стояла привычная прохлада, промозглая, с влажным ветром с океана и частой моросью. Люди кутались в плащи и пили горячий шоколад, никому явно не было жарко.
Ризли, конечно, это заметил.
— Жарко? – переспросил он, прищурившись. — Серьёзно? Я вчера чуть не замёрз, пока шёл к тебе через мост, местные уже грелки продают на каждом углу.
— Мне жарко, – повторил Нёвиллет твёрже, чем следовало и сам удивился, как оскорбленно это прозвучало.
Ризли посмотрел на него ещё секунду, потом медленно кивнул и не стал спорить. Он был достаточно умён, чтобы понимать: когда Нёвиллет говорит, спорить бесполезно, даже если это касается температуры воды.
— Ладно, – сказал он вместо этого, включая тёплую воду. — Жарко так жарко, но я буду умываться нормальной водой, если ты не против, а то превращусь в сосульку раньше, чем доживу до завтрака.
Нёвиллет кивнул и сделал шаг назад, чтобы освободить место у раковины, но когда Ризли прошёл мимо, он вдруг поймал себя на том, что... принюхивается.
Невиллет напряженно замер.
Это было неосознанно: Нёвиллет втянул носом воздух, когда Ризли оказался рядом. От Ризли пахло теплом, сном и чем-то таким, что Нёвиллет не мог описать словами. Это был запах безопасности.
Когда Ризли отошёл к зеркалу, Нёвиллет, сам не понимая зачем, быстро поднёс к носу собственный воротник ночной рубашки.
Запах был слабым, но узнаваемым, тем же самым, что и от Ризли, потому что Ризли спал рядом и его запах пропитал ткань за ночь.
Нёвиллет почувствовал странное успокоение и одновременно с этим – острый, почти болезненный стыд.
Он серьезно только что обнюхал Ризли. И себя.
Нёвиллет резко опустил руку, одёрнул рубашку и сделал вид, что поправляет ворот.
Ризли заканчивал умываться и ничего не заметил, ну, или сделал вид, что не заметил: с ним никогда нельзя было быть уверенным.
— Ты сегодня на завтрак останешься? – спросил Ризли, вытирая лицо полотенцем. — Или тебя дела зовут?
— Дела, – ответил Нёвиллет слишком быстро.
Ему вдруг захотелось оказаться подальше от этой ванной, от этих запахов, от себя самого. — Заседание в девять. Нужно подготовиться.
— Без меня? – Ризли улыбнулся в зеркало. — Я думал, мы вместе устроим небольшой переполох в зале суда: ты будешь осуждать, я буду сверкать красивой улыбкой и пугать присяжных.
— Ты пугаешь присяжных даже когда они просто о тебе вспоминают, — ответил Нёвиллет, и в голосе проскользнула тень обычной их привычной перепалки. — Я справлюсь сам.
Он вышел из ванной, чувствуя спиной взгляд Ризли. В этом взгляде было что-то внимательное, изучающее, как у человека, который заметил что-то неладное, но пока не может сложить пазл.
Но Ризли ничего не сказал и Нёвиллет знал, что это ненадолго.
Он быстро оделся, накинул мантию, которая даже в этом холодном каменном здании казалась ему сегодня лишней, душной, и вышел в коридор. В животе урчало, но времени оставалось немного, так что он проигнорировал это.
***
Зал суда в Пале Мермония был местом, где время замирало. Сводчатые потолки уходили вверх, теряясь в полумраке, огромные окна из матового стекла пропускали ровный свет. Извечный порядок царил в этом зале уже много лет, от вывереного расстояния между каждой лавкой и до тишины, которая развеевалась только к началу заседаний. Сам Нёвиллет тоже был частью этого порядка. Он вошёл в зал ровно в девять, ни секундой раньше, ни секундой позже. Его мантия, вычищенная до блеска, лежала на плечах идеальными складками, а волосы, ещё влажные после утреннего умывания, были аккуратно зачёсаны назад. На лице привычное выражение спокойной, чуть отстранённой внимательности, которое так пугало адвокатов и успокаивало честных граждан. — Встать. Суд идёт. Седна, его секретарь, провозгласила это будничным, почти скучающим голосом, и зал послушно поднялся. Нёвиллет занял своё место, окинул взглядом присутствующих и почувствовал странную волну раздражения. Слишком много людей и с лишком много запахов. Он отогнал эту мысль. Конечно, много – это же зал суда, здесь всегда много людей. — Прошу садиться. Он открыл дело. Обычное, рутинное дело с мошенничеством с морскими страховками, перепродажей грузов, которых никогда не существовало и поддельными коносаментами. Подсудимый – мужчина лет сорока, с мелким, нервным лицом и руками, которые всё время что-то теребили: край рубашки, пуговицу, край стола, за которым он сидел. Типичный делец, который думал, что умнее системы, и ошибался. Нёвиллет слушал обвинительную речь, кивал в нужных местах, делал пометки в блокноте и постепенно понимал, что с его обонянием что-то не так. Он всегда хорошо чувствовал запахи – это было частью драконьей природы, но обычно он умел это контролировать, отфильтровывать лишнее, отстраняться о ненужного, но сегодня он этого сделать не смог и запахи обрушились на него стеной. Невиллет чувствовал приторный аромат духов женщины в первом ряду: такой тяжёлый, с нотами жасмина и мускуса, слишком сладкий, чувствовал запах старого дерева скамей, протёртых тысячами спин и локтей, чувствовал запах чернил на документах перед ним: кислотный и химический, вызывающий желание отодвинуть бумаги подальше. А потом он начал различать то, что обычно ускользало от человеческого восприятия: он понял, какой чай пила Седна сегодня утром. Мятный. С мёдом и маленьким кусочком имбиря, он чувствовал это так ясно, словно сам держал чашку под носом. Мята перебивала всё остальное и ему это не нравилось. Раньше он не замечал, как пахнет секретарь, а сегодня это казалось невыносимым. Он перевёл взгляд на подсудимого и едва не оскалился: запах, исходивший от этого человека, был неправильным. Не то чтобы он был гнилым или отвратительным в обычном смысле, подсудимый был чистым, выбритым, одетым в приличный костюм, а его духи были дорогими, с нотками цитрусов и кожи, но под этим слоем, на самом дне, Нёвиллет чуял что-то: пот и злобу, глухую, кипящую где-то в животе, зажатую между рёбрами и прикрытую вежливой улыбкой, и химию – горький, металлический привкус чего-то искусственного, чем этот человек наверняка глушил нервы. Тело Нёвиллета отреагировало раньше, чем разум: губы сами собой приоткрылись, обнажая зубы, а в горле родился низкий, почти ненеслышй звук – тихое шипение. — Ваша Светлость? Голос Седны прозвучавший рядом, вывел его из мыслей. Нёвиллет моргнул, захлопнул рот и с усилием проглотил звук, который уже почти сорвался с губ. — Да, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Продолжайте. Адвокат подсудимого, похоже, ничего не заметил, ну, или сделал вид, что не заметил. Седна бросила на него быстрый обеспокоенный взгляд и вернулась к протоколу. Нёвиллет сжал ручку так, что побелели костяшки. И что это было? Он не шипел на людей. Никогда. Даже когда подсудимые были виновны до зубовного скрежета, или когда адвокаты переходили все границы. Он был Верховным Судьёй, воплощением беспристрастия. Он не позволял себе чего-то столь бесстыдного и возмущающего. Но запах подсудимого всё ещё бил в ноздри, вызывая отвращение, и хуже всего было то, что Нёвиллет не мог объяснить почему. Человек не сделал ничего, что могло бы спровоцировать его, он просто... пах неправильно. Что происходит с ним? Вместо ответа он перевёл взгляд на секретаршу, сидевшую слева от него – она что-то записывала в толстую тетрадь, коротко стриженные ногти быстро скользили по бумаге. Нёвиллет непроизвольно втянул носом воздух и замер: он чувствовал, что у секретарши в сумке, под столом, лежит бутерброд. Свежий хлеб, видимо, только испекли этим утром, должно быть, в пекарне у набережной, а внутри – тунец, кусочки сырого тунца, приправленные солью и каплей лимонного сока. Нёвиллет почувствовал, как рот наполняется слюной, быстро, словно организм решил, что ему срочно нужно переварить то, чего он даже не съел. Желудок сжался в болезненный узел, а перед глазами на секунду потемнело, от голода? От чего-то ещё? Он с трудом сглотнул. Бутерброд. Бутерброд с тунцом. Он хотел этот бутерброд. Но он же завтракал! Седна приносила ему чай и круассан ещё до заседания, он не мог быть голодным. Но он был голоден и голоден так, что руки под столом сжались в кулаки. «Возьми, — шепнул внутренний голос. — Подойди к ней и возьми. Она отдаст. Она не откажет.» Отвращение к собственным мыслям ударило так резко, что Невиллет выдохнул. Нёвиллет закрыл глаза на секунду, набрал в грудь воздуха – и тут же пожалел, ведь воздух был полон запахов, которые он не мог отфильтровать – сосчитал до пяти и открыл глаза. Адвокат всё ещё говорил, подсудимый сидел с каменным лицом, а Седна что-то строчила в тетради, не поднимая головы. Никто ничего не заметил. Но в горле у Нёвиллета зарождался рык. Он чувствовал эту вибрацию где-то глубоко в груди, у самого основания гортани. Что-то просыпалось. Что-то древнее, животное, не желавшее считаться ни с законами Фонтейна, ни с правилами приличия, ни с тем, что он, вообще-то, разумное существо, а не пещерный ящер. Невиллет зажал рот рукой, делая вид, что задумался и рык затих, превратившись в обычный выдох. — ...и поэтому, Ваша Светлость, – адвокат наконец закончил, — мы просим учесть, что мой подзащитный действовал под давлением обстоятельств и не имел злого умысла. Нёвиллет смотрел на него, прямо в глаза. Адвокат – молодой, амбициозный, с идеальным пробором и слишком белыми зубами – выдержал взгляд секунд пять, а потом отвёл глаза. — Ваши аргументы приняты к сведению, – сказал Нёвиллет. Его голос звучал ровно, даже сухо. — Суд объявляет перерыв на пятнадцать минут. Он ударил молоточком и, не дожидаясь, пока зал осознает конец первой части заседания, поднялся и быстрым шагом направился к своему кабинету. За спиной зашелестели голоса, а Седна что-то спросила, но он не ответил. Ему нужно было убраться из этого зала прямо сейчас. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Кабинет был достаточно быльшим и здесь пахло только им, никаких чужих духов, никакого страха, никакого проклятого тунца. Нёвиллет прислонился спиной к двери и медленно сполз вниз, пока не сел на пол. — Что со мной происходит? Он обхватил голову руками, пальцы его дрожали. Чешуя на висках – утром он почти забыл о ней – снова горела, он провёл по ней рукой, проверяя, не появилось ли новых. Да. Между лопатками тоже что-то кололось, как и на внутренней стороне предплечий. — Стресс, – сказал он вслух, чтобы убедиться, что голос его не подводит. — Просто стресс, работа, недосып, Ризли слишком много времени проводит в Меропиде, я волнуюсь, вот и всё. Он знал, что врёт сам себе, но признать правду – а правда была какой-то пугающей, невнятной, маячившей где-то на краю сознания – он не мог. Нёвиллет сидел так несколько минут, слушая, как за дверью шуршат шаги и приглушённо переговариваются люди, потом медленно поднялся, подошёл к графину с водой и налил себе полный стакан. Вода была комнатной температуры: тёплой, почти горячей, по его нынешним ощущениям. Он выпил её залпом, но это не помогло: он всё ещё чувствовал запах бутерброда, сквозь закрытую дверь, сквозь толстые каменные стены. Этот проклятый тунец преследовал его, дразнил, обещал насыщение и покой. — ...я схожу с ума, — прошептал Нёвиллет. В дверь постучали. — Ваша Светлость, – голос Седны был обеспокоенным. — У вас всё в порядке? Вы побледнели во время заседания, может быть, вызвать врача? — Не нужно, – ответил он быстро. — Спасибо, Седна, просто... немного устал. Продолжим через пять минут. — Хорошо, Ваша Светлость. Шаги удалились. Нёвиллет снова сел, на этот раз в кресло, пытаясь принять вид спокойный и собранный, как и подобает Верховному Судье: он пригладил волосы, оправил мантию, сделал несколько глубоких вдохов и снова пожалел об этом, потому что даже здесь, в его личной комнате, сквозь дверь просачивался запах чужого чая, чужих духов, чужих тел. Он продержится. Когда он через пять минут вернулся в зал суда и занял своё место, его взгляд на несколько мгновений задержался на сумке секретарши, стоящей под столом. Внутри неё – он знал это, чув – лежал бутерброд с тунцом. — Продолжаем заседание, – сказал Нёвиллет. Он старался не дышать носом до самого конца.***
После заседания, когда зал опустел и осталась только Седна с папками бумаг, Нёвиллет сделал нечто, о чём потом будет вспоминать со смесью стыда и облегчения. Он подошёл к её столу. — Седна. — Да, Ваша Светлость? – она подняла глаза, удивлённая тем, что он не ушёл сразу, как всегда. Нёвиллет помедлил, его лицо оставалось бесстрастным, но внутри всё кричало от унижения и голода одновременно. — У вас в сумке... — он запнулся. — Бутерброд. Седна замерла, а затем медленно кивнула, словно боялась спугнуть редкую птицу. — Да, Ваша Светлость, с тунцом. Я планировала пообедать после заседания. — Вы не могли бы... – Нёвиллет сглотнул. — Продать его мне? Седна моргнула. Затем ещё раз. — Продать? Ваша Светлость, я могу просто отдать вам бутерброд. Я не... — Нет, — отрезал он. — Я заплачу, сколько стоит? Он выглядел так, будто предлагал сделку века. Седна, которая знала его уже пять лет, никогда не видела, чтобы Верховный Судья смотрел на что-либо с таким жадным, отчаянным голодом. — Две моры, – наугад сказала она. Нёвиллет вытащил монету из кармана, положил её на стол и протянул руку. Седна достала бутерброд и Нёвиллет взял его, развернул бумагу и вонзил зубы прямо в сырого тунца, не дожидаясь, пока она выйдет из зала. Седна тактично отвернулась. За её спиной раздалось низкое, удовлетворённое урчание, совершенно нечеловеческое. Она решила, что не слышала этого и никогда не расскажет никому, даже под пыткой. Седна вышла из зала суда со смущенной и нежной улыбкой на губах.***
День тянулся бесконечно. После небольшого "обеденного перерыва" Нёвиллет стоял в зале суда с железной решимостью не замечать ни запахов, ни странных позывов своего тела: он слушал свидетелей, задавал вопросы, делал пометки и всё это с лицом, которое не дрогнуло бы ни под каким предлогом. Седна время от времени бросала на него осторожные взгляды, но он делал вид, что не замечает. К концу заседания голод стал не просто навязчивым, он болезненно давил на желудок. Он съел тот злополучный бутерброд за несколько минут, стоя в пустом зале, и это лишь разожгло аппетит. Как будто капля воды в пересохшее русло, которая не утоляет жажду, а только напоминает о том, как хорошо быть сытым. Остаток дня он провёл в кабинете, разбирая бумаги, но буквы прыгали перед глазами, а пальцы плохо слушались. Чешуя на висках чесалась, и он то и дело ловил себя на том, что трогает её, проверяя, не расползлась ли дальше. А она расползалась. К вечеру чешуйки покрыли не только виски и шею, но и спустились к ключицам, прячась под воротником мантии. Нёвиллет несколько раз порывался подойти к Ризли, но каждый раз останавливал сам себя и возвращался к бумагам. «Что я ему скажу? "У меня чешется шея и я хочу есть сырую рыбу"? Да он решит, что я сошёл с ума». А может быть, Ризли уже решил. В конце концов, Нёвиллет отложил перо и просто уставился в окно, наблюдая, как солнце медленно тонет в водах Фонтейна: оранжевый свет разливался по кабинету, делая его почти уютным, если не считать тяжести где-то в груди и странного, тянущего ощущения внизу живота. Он чувствовал себя странно. Очень странно, если быть совсем честным. Ризли передал записку ближе к вечеру: «Задержусь в Меропиде. Не жди, ложись спать. Целую». Нёвиллет прочитал её три раза, потом сложил и сунул в карман, рядом с сердцем. От бумаги пахло Ризли и этот запах действовал успокаивающе, но ненадолго. Он лёг в пустую постель, надеясь, что сон придёт быстро. Завтра предстояло ещё одно заседание, а потом встреча с представителями Ли Юэ по торговому соглашению и ему нужны были силы, но сон никак не шёл. Ночь опустилась на Фонтейн тяжёлым, влажным одеялом. Нёвиллет лежал на спине, глядя в потолок, и считал секунды. Где-то за стеной капала вода, из старого крана, который он всё никак не мог починить. Кап. Кап. Кап. Ритмично, монотонно, почти гипнотически, но даже это не помогало забыться. Тело гудело, это было не больно, скорее напряжённо. Чешуя на шее и висках пульсировала в такт сердцу, а под пальцами, когда он осторожно касался живота, кожа казалась горячей, слишком горячей для гидро-дракона, на самом деле. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди, потом на другой, потом снова на спину. Постель была пуста без Ризли, и это раздражало больше, чем следовало. Нёвиллет привык спать один, он спал один столетиями до того, как Ризли появился в его жизни, но сейчас пустота рядом казалась почти невыносимой. Ему не хватало тепла и запаха. Не хватало тяжести чужого тела рядом. «Он же сказал что задержится, ничего страшного. Мы ведь не сиамские близнецы». Но внутренний голос, тот самый, что сегодня днём шептал про бутерброд, сейчас настаивал на другом: «Где он? Почему его нет? Он должен быть здесь. Он нужен ему». – Нёвиллет смутился от собственных мыслей. Он заставил себя закрыть глаза и медленно дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он почти заснул, уже проваливаясь в ту зыбкую зону между сном и явью, когда это случилось. Толчок. Что-то шевельнулось там, где никаких «чего-то» быть не могло. Глубоко, в самом центре его существа, на стыке плоти и магии, той самой древней драконьей сути, которую он обычно держал под строгим контролем. Нёвиллет резко открыл глаза. Сердце заколотилось где-то в горле и он прижал ладонь к животу – ниже пупка, туда, где кожа была особенно чувствительной. Ладонь ощущала только собственное тепло и слабую пульсацию крови под пальцами. Ничего. Никакого движения. «Показалось что ли», — подумал он, и в тот же момент это повторилось. Толчок. Короткий и едва уловимый, он, как рябь на воде от упавшего листа. Но он был. Он был. Нёвиллет это чуствовал. Нёвиллет сел в кровати, резко, так, что закружилась голова, и схватился за край простыни, сжимая её до побелевших костяшек. Дыхание сбилось. — Нет, – прошептал он в темноту. — Этого не может быть. Он ждал секунду. Или десять. На самом деле это не важно. «Всё в порядке, просто нервы, просто усталость, просто...» Толчок. Теперь он не мог это отрицать: что-то внутри него двигалось. Что-то живое и это «что-то» было не частью его тела. — Нет-нет-нет, – прошептал Нёвиллет, скатываясь с кровати. Он чуть не упал, когда ноги подкосились, словно разом лишились костей. Ухватившись за спинку кровати, он постоял секунду-другую, вдыхая холодный ночной воздух, а потом, шатаясь, побрёл в ванную. Свет включать он не стал. Луны сегодня не было, и единственным источником света служили редкие фонари за окном, пробивавшиеся сквозь щели в шторах, но этого хватило, чтобы дойти до раковины. Нёвиллет опёрся руками о холодный камень, наклонил голову и уставился в темноту перед собой. В зеркале отражался смутный силуэт: его бледное лицо, растрёпанные волосы, блестящие пятна чешуи на висках. Он выглядел как призрак самого себя. «Соберись, — приказал он себе. — Ты Верховный Судья. Ты видел вещи и пострашнее. Ты не имеешь права паниковать». Но тело не слушалось. Руки дрожали, горле пересохло, а в животе снова что-то шевельнулось, на этот раз медленно, протяжно, как потягивающийся котёнок. Нёвиллет закрыл глаза и его едва не стошнило. Он сделал три глубоких вдоха, а потом, сам не зная зачем, медленно расстегнул пуговицы на ночной рубашке. Ткань упала на пол, и он остался стоять перед зеркалом в полумраке, босой, в одних штанах, с обнажённым торсом, на котором ещё несколько дней назад не было ничего необычного. Нёвиллет медленно поднял руку и коснулся своего живота: кожа там была гладкой, но под ней... под ней чувствовалось что-то твёрдое. Что-то инородное. И когда он провёл пальцами от грудины вниз, к пупку, он нащупал узоры. Чешуя. Не просто отдельные чешуйки, как на висках или шее, там был целый узор: тонкие, едва заметные линии, которые оплетали его живот, расходясь от пупка, как круги по воде. Сине-голубые, с перламутровым отливом, они отражали слабый свет. Нёвиллет смотрел на них, не дыша. Когда это появилось? Сегодня утром ничего не было, он точно помнил, что утром, когда умывался, живот был чистым. Значит, это случилось сегодня. За один день. — О гидро-Архонт, — прошептал он, и голос сорвался на хрип. — Я надеюсь, это не то, что я думаю. Он провёл пальцами по чешуйчатым линиям: они пульсировали в такт сердцу, ровно и слаженно, словно внутри билось не одно сердце. Два. Или больше. Нёвиллет почувствовал, как к горлу снова подступает тошнота и он отшатнулся от зеркала, упёрся спиной в холодную стену и медленно сполз по ней на пол. Плитка обожгла спину холодом, но он этого даже не заметил. Он смотрел прямо перед собой, невидящими взглядом и пытался собрать мысли в кучу. Беременность. Он был драконом. Гидро-драконом. И среди драконов, особенно тех, кто сохранил связь со своей стихией, размножение происходило не так, как у людей. Он знал это. Он всегда знал это, но никогда не думал, что это коснётся и его. Он и Ризли были вместе уже долго. Они не предохранялись, потому что Нёвиллет был мужчиной. В человеческом теле. И в человеческом теле не могло случиться ничего подобного. Однако загвоздка была в том, что он и не был человеком. И его тело, кажется, решило напомнить ему об этом самым неожиданным образом. — Я ношу яйца, — сказал он вслух, и звук собственного голоса показался ему чужим. — Я ношу наши с Ризли яйца. Наших детей. Слова повисли в холодном воздухе ванной, тяжёлые и нелепые, а Нёвиллет обхватил колени руками и уткнулся в них лицом: его трясло, совсем не от холода – от страха и осознания. Внутри него росли маленькие жизни. Его и Ризли. Драконьи яйца. Дети. Он, Верховный Судья Фонтейна, существо, которое видело столько смертей и разрушений, что могло бы заполнить ими целую библиотеку, – а сейчас он собирается породить новую жизнь. Мысль была настолько абсурдной, что он почти засмеялся, однако, вместо смеха из груди вырвался сдавленный всхлип. Невиллеь сидел так несколько минут или, может быть, час, он потерял счёт времени. Плитка под ним нагрелась от тепла его тела, но он этого не замечал. Он думал о Ризли. Как сказать ему? «Дорогой, помнишь ту ночь пару месяцев назад? Так вот, сюрприз!» Ризли, конечно, не испугается, он вообще ничего не боится, но он будет в шоке и он будет переживать. Но что, если Ризли не захочет? Нёвиллет замер, потому что эта мысль ударила больнее, чем всё остальное. Они никогда не говорили о детях. Ни разу. Оба были мужчинами, оба занимали опасные должности, оба жили от одного кризиса до другого. А дети... дети были чем-то из другой реальности. Реальности, где есть место утренним кормлениям, плачу по ночам, первым шагам и исписанным каракулями открыткам ко дню отца. У них не было на это ни времени, ни права. Вокруг них было столько врагов, сколько звёзд на небе и привести в мир, где преступность ополчения против таких как он, против таких как Ризли, детей – верх эгоизма. Он не преувеличивал. Как Верховный Судья, он отправил за решётку сотни преступников. Ризли управлял Меропидом, и за годы его работы нашлось немало тех, кто мечтал бы увидеть его мёртвым. На самом деле, их обоих. Если кто-то узнает о детях они станут мишенью и лучшим способом мести. И не только они: Нёвиллет сам станет мишенью. Беременный дракон – это дракон, который не может сражаться в полную силу, это слабый дракон. Он проведёт рукой по животу, туда, где под чешуёй пульсировали маленькие жизни. «Я не смогу их защитить», – подумал он с отчаянием. — «Я даже себя не всегда могу защитить, тут дети. Они же такие маленькие, такие хрупкие». И в ту же секунду его настигла другая мысль, более тихая, но вместе с тем и более хищная: «Я убью любого, кто приблизится к ним.» Нёвиллет зажмурился, отгоняя странные мысли. Внутри него боролись два существа. Человек, который знал цену, которую ему придется заплатить за эти жизни, и дракон, который знал только одно: ему нужно защитить детей. Он не знал, кто победит и не знал, что ему делать. Нёвиллет снова посмотрел на свой живот, на тонкие синие линии, расходящиеся от пупка, на блеск чешуи при слабом свете. Это было красиво, страшно красиво, как и всё, что связано с драконьей природой. «Я хочу их», – понял он внезапно, и эта мысль была такой болезненной, что у него перехватило дыхание. Он хотел этих детей. Маленьких, беспомощных, ещё даже не сформированных, хотел чувствовать, как они растут внутри него., хотел услышать, как впервые стукнут изнутри яйца, когда детёныши начнут выбираться наружу, хотел увидеть, как Ризли будет держать их в своих руках – осторожно и бережно, словно самые драгоценные сокровища в мире. Он хотел семью, и этого желания он боялся больше всего. Потому что желать семью это значит признать, что ты можешь её потерять, а Нёвиллет потерял уже слишком много за свою долгую жизнь. Он сидел на холодном полу, обнажённый до пояса, с руками на животе, и чувствовал, как внутри него шевелится будущее. И это будущее было одновременно самым прекрасным и самым пугающим, что с ним когда-либо случалось. «Я не готов, – подумал он. — Мы не готовы. Я даже не знаю, как высиживают яйца, как их кормить? Как защищать? Что делать, если они... если что-то пойдёт не так?» Он вспомнил книги о драконах.Бесполезные: там были легенды, мифы, приукрашенные истории и почти никаких практических руководств по уходу за драконьими детёнышами. И потом, они с Ризли двое мужчин и у них совсем нет опыта. Они не держали на руках даже котят, не говоря уже о новорождённых ящерах, если драконьи детёныши вообще похожи на ящериц, а вдруг нет? А вдруг они вылупляются в человеческой форме? Или в форме маленьких дракончиков? Он понятия не имел. «Смогу ли я воспитать их правильно?» – эта мысль была самой страшной. Всю свою долгую жизнь Нёвиллет был судьёй: он вершил правосудие, отделял добро от зла, закон от беззакония, но он никогда не был отцом. Он не знал, как разговаривать с детьми, как учить их, как наказывать, когда они ошибаются, и как хвалить, когда поступают правильно. «А что, если я буду плохим отцом? Что, если я не смогу дать им то, что им нужно? Что, если из-за меня они вырастут... несчастными?» Он сжал руками живот, словно пытаясь защитить маленькие жизни от своих же собственных сомнений. И тут снова толчок. Нёвиллет замер. — Вы меня слышите? – прошептал он, не веря сам себе. — Вы понимаете, о чём я говорю? Тишина. Он знал, что яйца на этой стадии не могут его слышать: они едва сформированы, у них нет ни ушей, ни мозга, но драконья магия... драконья магия была старше и глубже любой физиологии. Может быть, они чувствовали его эмоции, может быть, они знали, что он боится, он не знал. Нёвиллет вдруг понял, что плачет: тихо, беззвучно, слёзы катились по щекам и падали на грудь и живот, на чешуйчатые узоры. Он не плакал уже... он не помнил, когда плакал в последний раз. Может быть, сотни лет назад. А сейчас он плакал: от страха, от радости, от отчаяния и надежды. От всего сразу. Он просидел на полу, наверное, ещё час. Потом, когда тело затекло, а слёзы закончились, он медленно поднялся, нашёл рубашку и натянул её обратно. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не так сильно. Он посмотрел на себя в зеркало, на красные глаза, на влажные дорожки на щеках, на блестящую чешую: он выглядел ужасно, но внутри было... спокойнее. Он беременен: внутри него растут дети. Их с Ризли дети. Теперь нужно было сказать Ризли. Эта мысль снова вызвала панику, но Нёвиллет заставил себя дышать. «Завтра, – решил он. — Завтра, когда он вернётся, я скажу ему, не сейчас, сейчас я слишком... я должен прийти в себя». Он вернулся в спальню, забрался под одеяло и свернулся калачиком на стороне Ризли – там, где подушка ещё хранила его запах. Он сжал подушку в объятиях, уткнулся в неё носом и позволил запаху Ризли успокоить его, насколько это было возможно. — Я скажу тебе, – прошептал он в темноту. — Обязательно скажу, просто... дай мне немного времени. Внутри снова шевельнулось, совсем слабо, почти незаметно. Нёвиллет прижал руку к животу. — И вам тоже, – добавил он тише. — Доброй ночи. Он не знал, слышат ли его дети и не знал, правильно ли с ними разговаривать. Он вообще ее знал почти ничего, но он знал одно: он уже любил их, даже вопреки всем своим страхам и сомнениям. И этой любви было достаточно, чтобы продолжать.***
Нёвиллет совершенно не помнил, как уснул. Он помнил только подушку, пахнущую Ризли, собственные руки, сжимающие её так, словно она была единственным якорем в мире, который внезапно потерял все ориентиры тишину, которую нарушало только редкое «кап-кап-кап» старого крана за стеной. Ему не снилось ничего: ни ледяных водопадов, ни чешуи, ни маленьких пульсирующих жизней внутри. Только чернота: пустая, глухая и безмолвная. И когда он открыл глаза, чернота уже рассеялась: сквозь щели в шторах пробивался бледный, молочный свет раннего утра. Не рассвет, так, предрассветные сумерки, когда мир ещё не проснулся, но уже замер в ожидании утра. Фонтейн за окном молчал: даже чайки, обычно начинавшие свой галдёж за час до восхода, куда-то запропастились. Нёвиллет лежал неподвижно, глядя в потолок. Тело всё ещё помнило вчерашнее: чешуя на висках слегка зудела, не болезненно, но настойчиво, напоминая о себе, а живот под пальцами казался чуть твёрже, чем обычно, хотя визуально ничего не изменилось и где-то глубоко внутри, на грани восприятия, пульсировало тепло, ровное и живое. «Это не сон, — подумал он. — Это правда». Он был беременен и эта мысль больше не вызывала паники, только глухую, тягучую тяжесть в груди, что-то между сстаром и сстраным, почти запретным ссчасьем. Он осторожно сел на кровати, стараясь не делать резких движений, а рядом все ещё пусто, Ризли ещё не вернулся. «Я скажу ему сегодня, — пообещал он себе в сотый раз. — Когда вернётся, обязательно скажу». Он знал, что откладывать дальше невозможно, что каждым часом его тело менялось: чешуя расползалась, аппетит становился всё более причудливым, а драконьи инстинкты всё тяжелее было держать под контролем. Рано или поздно Ризли заметит сам и будет лучше, если он узнает от него. При мысли о детях – о детях, чёрт возьми – в груди снова кольнуло. Нёвиллет отбросил одеяло и встал: ноги были ватными, но держали и он сделал несколько шагов к окну, отдёрнул штору и замер. Фонтейн спал: серые крыши, мокрые от ночной росы, уходили вдаль, к океану, где вода сливалась с небом в единую бесконечную серость. «Как я совмещу? – подумал он с отчаянием. — Как я буду высиживать яйца и вести заседания? Как я буду защищать их и защищать Фонтейн?» Ответа у него не было. Нёвиллет оделся медленно, почти на автомате: чистая рубашка, брюки, мантия. Чешуя на ключицах скрылась под тканью, и он почувствовал облегчение, ведь больше не нужно было смотреть на неё. Он вышел в коридор и еготвстретила утренняя тишина. Седна, должно быть, ещё не пришла, а охранники на постах переговаривались вполголоса где-то вдалеке. Обычное утро в Пале Мермония. Нёвиллет направился в свой кабинет, но на полпути остановился. Куда он идёт? К бумагам? К приговорам, которые подождут ещё час? Или к тому, чтобы спрятаться от собственных мыслей за работой? Он развернулся и пошёл в зал суда. Пустой зал суда был странным местом: без шума голосов, запаха страха и лжи он казался почти безжизненным, величественным, но пустым, как скорлупа ореха, из которого вынули ядро. Нёвиллет медленно прошёл между рядами скамей, провёл рукой по полированному дереву, а потом поднялся на своё место, к судейскому креслу, и сел в него, глядя на пустой зал. Отсюда, сверху, он видел всё: каждую царапину на столах, каждое пятно на полу, каждый завиток в орнаменте на стенах. «Я боюсь, — признался он сам себе. — Я безумно боюсь за них, за Ризли и за то, что не справлюсь». Он закрыл глаза и попытался представить будущее: маленькие яйца в гнезде, тёплые, переливающиеся, с едва заметными прожилками; Ризли, склонившийся над ними, с выражением благоговейного ужаса на лице, а потом трещина на скорлупе. У него перехватило дыхание. «Я хочу это увидеть, – понял он. — Я хочу этого больше всего на свете, даже если страшно». Он открыл глаза и посмотрел на пустой зал. — Я сделаю это, — сказал он тихо, обращаясь то ли к самому себе, то ли к ещё не родившимся детям, то ли к стенам, которые были свидетелями стольких чужих судеб. — Я не знаю как, но я сделаю. Мы сделаем. И в этот момент, словно в ответ, в животе снова что-то шевельнулось. Нёвиллет улыбнулся, впервые за последние сутки. День начался как обычно. Седна принесла чай, мятный, поэтому Нёвиллет с трудом сдержал желание поморщиться, и стопку документов на подпись. Охранники проводили его до зала суда привычным церемониальным шагом. Присяжные заняли свои места, а зрители зашелестели одеждами. Всё было как всегда, кроме одного. Нёвиллет сидел в своём кресле, смотрел на подсудимого, другое дело, другой мошенник, какой сегодня? Уже и не вспомнить, и с ужасом понимал, что его мысли где-то далеко. Он думал о Ризли и о том, как тот засмеётся, когда узнает. Или не засмеётся. Ризли вообще умеет смеяться, когда речь идёт о чём-то серьёзном? Или он сразу перейдёт в режим «надзирателя»? Нёвиллет не знал и это пугало больше всего. Он кое-как дотянул до конца заседания, подписал бумаги, выслушал доклад Седны о завтрашних делах и всё это время одна и та же мысль билась в голове, как пойманная птица в клетке: «Скажи ему. Скажи ему. Скажи ему». Он вернулся в кабинет, закрыл дверь и прислонился к ней лбом. — Я не могу, – прошептал он. — Я просто не могу. Он не мог найти нужные слова и точно не мог представить, как смотрит Ризли в глаза и говорит: «Помнишь, как мы… ну, в общем, у нас будут дети». Это звучало абсурдно и нелепо. А что, если Ризли разозлится? Что, если он скажет: «Ты сошёл с ума, Нёвиллет»? Он провёл рукой по лицу, нащупал чешую на виске и отдёрнул пальцы, словно обжёгшись. — Трус, – сказал он себе с отвращением. — Ты трус, Нёвиллет. Ты судишь сотни людей, выносишь приговоры, от которых зависят их жизни, а сказать одному-единственному человеку правду не можешь. Он заставил себя выпрямиться, одёрнул мантию и вышел из кабинета: ноги сами понесли его к выходу из Пале Мермония. Он нашёл Ризли на мосту: тот стоял, опершись на перила, и смотрел на воду. Волосы его были растрёпаны, видимо, не спал всю ночь, разбирался с очередным бунтом в Меропиде. Плечи его слегка поникли, но спина оставалась прямой, даже когда он уставал, Ризли держался так, будто готов к бою. Нёвиллет остановился в нескольких шагах, сердце его колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а чешуя на шее предательски горела и он надеялся, что Ризли не заметит. — Ризли, – позвал он. Голос прозвучал хрипло, и он откашлялся, стараясь придать ему обычную ровность. Ризли обернулся. — О, привет, – сказал он, и в его голосе не было ничего необычного, только усталость. — Ты чего не на заседании? — Закончил, – ответил Нёвиллет, подходя ближе. — Ты... не спал? — Не-а, – Ризли зевнул, не прикрывая рта. — Вчера один умник решил, что может украсть ключи от архива и мне пришлось учить его хорошим манерам. Где-то до трёх ночи возился. Нёвиллет кивнул, хотя мыслями был далеко. Он стоял рядом с Ризли, смотрел на воду, которая текла под мостом, и молчал. Ризли тоже молчал, тишина была привычной, такой, какая бывает между людьми, которые не нуждаются в словах, чтобы чувствовать друг друга. Но сегодня Нёвиллету нужны были слова, очень нужны. — Ризли, – сказал он снова. — М? – Ризли повернул голову, и на его лице появилось лёгкое недоумение. — Ты какой-то странный сегодня. Что случилось? — Ничего. – Нёвиллет сделал глубокий вдох, затем ещё один. — Всё… не так. Ризли нахмурился и повернулся к Нёвиллету всем телом, оторвавшись от перил, и теперь смотрел на него внимательно, изучающе, как следователь, который собирается задать главный вопрос. — Хэй, – тихо сказал он. — Ты меня пугаешь, говори прямо. Нёвиллет посмотрел ему в глаза: серые, спокойные и чуть уставшие. В них не было ни капли недоверия, ни капли злости, только ожидание и что-то ещё, что-то тёплое, что Ризли не умел показывать словами, но что всегда было в его взгляде, когда он смотрел на Нёвиллета. Это «что-то» придало сил. — Ризли, – сказал Нёвиллет, и голос его дрогнул. — Ты когда-нибудь думал о детях? Ризли замер. Его лицо сначала ничего не выражало, абсолютно ничего, словно он перезагружался, пытаясь осмыслить услышанное. Потом его брови медленно поползли вверх, губы приоткрылись, а в глазах мелькнуло что-то. Может, удивление? Недопонимание? Или страх? Нёвиллет смотрел на него и не дышал. — Дети? – переспросил Ризли, и в его голосе проскользнуло то, чего Нёвиллет боялся больше всего, растерянность. — Нёвиллет... ты сейчас серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее, – ответил Нёвиллет. И в этот миг, словно в подтверждение его слов, внутри шевельнулось. Ризли смотрел на Нёвиллета, не отрываясь и Нёвиллет смотрел на него и боялся услышать ответ.
