Пианино за стеной

Клер приехала в город ближе к вечеру, когда дождь уже перестал стараться и перешёл в своё обычное французское состояние. Он висел в воздухе тонкой сыростью, темнил камень мостовой, серебрил перила лестниц и придавал окнам такой вид, будто их только что кто-то аккуратно протёр рукавом. Лето здесь, как выяснилось, не любило выставлять себя напоказ. Оно не обрушивалось жарой на плечи, не ослепляло белыми площадями и не пахло раскалённой пылью. Оно было мягким, влажным, чуть прохладным, с терпким запахом цветов в клумбах и розмарина в чьём-то ящике на подоконнике. Город оказался именно таким, каким и должен быть город, в который приезжают не за приключениями, а за надеждой наконец-то собраться с мыслями: небольшим, старинным, с узкими улицами, неожиданными арками, домовладельцами, которые, судя по ставням, искренне считали тёмно-зелёный цвет вершиной человеческой изобретательности, и с таким количеством окон, балкончиков и крошечных вывесок, что Клер, пока искала нужный адрес, уже дважды захотела остановиться, достать блокнот и записать фразу. Но фраза, как это часто бывало в последнее время, вела себя высокомерно: появлялась с красивым лицом, обещала остаться, а потом растворялась, стоило только потянуться за ручкой. Квартира, которую она сняла на месяц, располагалась в доме на улице с таким названием, что оно звучало как строка из чужого романа, хотя на деле означало всего лишь улицу Святого Ива, уходившую немного в горку между двумя рядами домов цвета сливочного масла, старой глины и дождя. Внизу, на первом этаже, пряталось кафе с медной ручкой на двери, круглыми столиками под полосатым навесом и маленькой доской, на которой неровным мелом было написано меню дня. Клер задержалась у входа, ведь оттуда так чудесно пахло молотыми зёрнами, маслом, сладкой выпечкой, слегка карамелью, от чего в памяти сразу всплывали чужие воскресенья, в которых никто никуда не спешит. — Мадам? — окликнули её из окна первого этажа. Она подняла голову и увидела пожилую женщину в очках на цепочке, с таким выражением лица, будто она уже узнала все о ней и ждала именно этого. — Вы в квартиру Лефевров? — Да, — сказала Клер, поправляя ремень сумки на плече. — Если только я не перепутала улицу, город и, возможно, страну. Женщина не улыбнулась, но в её лице что-то чуть смягчилось. Вероятно, юмор Клер не произвёл на неё сильного впечатления, однако был признан приемлемым. — Второй этаж. Левая дверь. Ключ под синим кашпо. Только не под большим красным, там у меня садовые ножницы. — Спасибо, это ценная информация. — И не хлопайте окном в кухне, оно капризное. Сказав это, женщина скрылась так решительно, словно Клер и так уже получила больше привилегий, чем заслуживала в первый день. Квартира встретила её прохладой, чуть затхлым воздухом долго закрытого пространства и  спокойным достоинством, которым обладают старые жилища, не нуждающиеся в чужом одобрении. Здесь были высокие потолки, деревянный пол, потёртый в тех местах, где за много лет чаще всего ходили люди, узкий коридор, кухня с белыми шкафчиками и окном во внутренний двор, а в комнате — письменный стол у окна, железная кровать с неплохим матрасом, кресло с изогнутыми подлокотниками и книжная полка, на которой стояли три забытые книги, одна ваза без цветов и фарфоровая собака с отколотым ухом. Клер сразу полюбилась эта собака. Такие вещи всегда обезоруживали её первыми. Не мужчины, не громкие признания, не красивый свет на площади перед собором, а именно фарфоровые собаки с увечьями, старые чашки с трещинами по краю, забытые в ящике пуговицы(которые она непременно забирала с собой и хранила в банке) и бумажные закладки. Ей всегда казалось, что вещи, пережившие чужую жизнь, знают о людях нечто такое, что сами люди предпочли бы не произносить вслух. Она открыла окно и высунулась наружу. Улица внизу была не шумной, но живой. За столиками кафе сидели двое мужчин и женщина в жёлтом плаще; кто-то из них смеялся так искренне, будто только что услышал новость о том, что налоговая инспекция решила раздавать пирожные. С другой стороны улицы старик с кудрявой собакой пытался раскрыть зонт, хотя дождя уже почти не было. Две девочки бежали под одним красным шарфом, как под флагом своей маленькой республики. Из окна напротив выглядывала кошка, похожая на уставшую вдову. Клер закрыла глаза на секунду и глубоко вдохнула. Ей хотелось почувствовать, что приезд сюда был не просто красивой глупостью, не жестом человека, который слишком долго жил в ожидании правильного часа и однажды, не дождавшись его, купил билет на поезд. Она не бежала от мужчины, от ссоры, от скандала, от разбитого сердца — всё это было бы, пожалуй, даже удобнее, потому что драма по крайней мере придаёт поступкам форму. Нет, её сюда привела куда более скользкая вещь: тихое, упрямое ощущение, что жизнь в последние месяцы стала похожа на комнату, в которой всё на месте, но воздуха почему-то меньше, чем нужно. Сборник рассказов, который она обещала себе — а потом, совершив ошибку, ещё и редактору, — жил пока в виде десятка файлов, двух блокнотов, нескольких фраз, записанных на обороте чека, и одного особенно хорошего абзаца, который она ненавидела уже за то, что он был единственным по-настоящему хорошим. Идеи у неё были. Настроения были. Женщины в жёлтых плащах, мужчины за работой, дети, кухни, дожди, письма, окна, чужие сны — всего этого у неё было предостаточно. Не было стержня. Не было той внутренней музыки, которая заставляет разрозненные куски вдруг притянуться друг к другу, как будто они с самого начала только этого и ждали. Она сказала себе, что здесь всё изменится. Потом поставила чемодан у шкафа, достала вещи, разложила на столе ноутбук, блокнот, ручки, книгу, которую давно собиралась перечитать, и тут же потеряла зарядку. Это было довольно типично. Клер умела менять города, настроения и решения быстрее, чем находить собственные провода. Минут десять она искала зарядку в сумке, когда та в конце концов обнаружилась во внутреннем кармане, которую она сама же туда и убрала, Клер сказала вслух: — Великолепно. На себя бы понадеяться… Фарфоровая собака, как и ожидалось, не ответила. К семи вечера дождь вернулся, уже более уверенный в себе. Он тихо застучал по подоконнику и стал стекать по стеклу тонкими неровными дорожками. Клер заварила чай, хотя летом это выглядело немного театрально, села за стол и открыла файл под названием Nuits provisoires. Название ей всё ещё нравилось. Почти всё остальное — нет. На экране мигнул курсор, придавая себе слишком большое значение. Клер перечитала последние три страницы, написанные ещё в Париже, и с каждым абзацем чувствовала, как внутри всё становится суше. Текст был не плохим, в том и состояло его главное оскорбление. Он был аккуратным, умным и безупречно мёртвым. В нём не было ни одного преступления против языка, но и жизни там тоже почти не было. Он походил на женщину в идеально сидящем платье, которая забыла прийти на собственный вечер. Клер вздохнула, закрыла файл, открыла другой, потом третий, потом просто смотрела на дождь и делала вид, что думает. Иногда люди называют это работой, хотя на деле это очень утончённая форма внутреннего блуждания. А когда за это еще начинают и платить, то любые творческие начинания рассыпаются в пыль, хотя , казалось бы, это должно мотивировать куда сильнее, чем голодный урчащий желудок. Но что оставалось делать, работа была работой. И тогда за стеной, вдруг, совершенно неожиданно, зазвучало пианино. Она замерла и не сразу поняла, откуда идёт звук. Не снизу — не из кафе. И не с улицы. Он был совсем рядом, за соседней стеной, плотный, живой, безупречно настоящий, как шаги человека в комнате, о существовании которой ты до этого не подозревал. Кто-то играл короткую музыкальную фразу — красивую, но упрямо обрывающуюся в одном и том же месте. Потом начинал снова. И снова. И снова, словно вел с инструментом глубоко личную, но крайне однообразную ссору. Клер выпрямилась на стуле и подождала. Возможно, это была разминка. Возможно, сосед проверял пианино. Возможно, у него еще есть совесть и чувство меры. Но сосед, по-видимому, посчитал, что совесть и чувство меры сильно мешают искусству и начал сначала. Клер постучала ногтем по чашке. Потом ещё раз. Музыка продолжалась. — Хорошо, — сказала она тихо, будто вела переговоры с осой. — Ты разучиваешь. Я понимаю. Ты художник. Ты страдаешь. Но, может быть, страдать чуть-чуть дальше от моей стены? Пианино это не тронуло. К восьми вечера Клер уже знала этот фрагмент почти наизусть. Она успела встать, пройтись по комнате, снова сесть, открыть блокнот, нарисовать на полях нелепую мордочку, написать фразу дождь делает улицу интереснее, тут же признать её слишком претенциозной, зачеркнуть и налить себе ещё чаю. Потом музыка внезапно оборвалась. Тишина после неё прозвучала почти неприлично. Клер даже подняла голову, как человек, который долго ехал в поезде и вдруг понял, что колёса замолкли. Она с подозрением прислушалась. Ничего. — Вот и договорились, — выдохнула она. Но в ту же секунду пианино зазвучало снова. Теперь уже не тот же самый фрагмент, а другой — медленнее, мягче, будто сосед тоже утомился от собственного упорства и решил хотя бы изменить способ пытки. Это было не то чтобы лучше. Скорее изощрённее. Клер закрыла ноутбук. Когда в течение дня человек не написал ни одной приличной строки, но зато успел возненавидеть невидимого пианиста, вечер официально можно считать потерянным. Она приняла душ, долго стояла под тёплой водой, словно надеялась, что вместе с дорожной усталостью и липкой внутренней пустотой с неё смоется ещё и чувство творческой несостоятельности. Это, разумеется, не сработало. Вода умеет многое, но не всё. Однако к тому моменту, когда Клер, переодевшись в тонкую хлопковую футболку, легла поверх покрывала и вытянула ноги, за стеной всё ещё играли, но раздражение в ней почему-то стало менее острым. Может быть, потому что в полутёмной комнате всё иначе звучит. Может быть, потому что после душа человек немного меньше готов ненавидеть мир. Может быть, потому что некоторые мелодии, даже когда они повторяются слишком долго, всё равно однажды находят в тебе место, которое не было рассчитано на их появление. Она лежала, слушая, как дождь редеет за окном, как где-то внизу звякают чашки, как в соседней квартире пианист — несомненно упрямый, несомненно надоедливый, а возможно, ещё и чрезвычайно самоуверенный — снова возвращается к одной и той же музыкальной фразе, и вдруг поймала себя на том, что уже и не сердится. Нет, музыка стала безупречной. Просто в какой-то момент упрямство, звучавшее в ней, даже перестало казаться чужим. Клер не заметила, как закрыла глаза. Перед ней неожиданно возникло совсем другое лето — старое, выцветшее по краям, как древняя фотография. Машина. Опущенное окно. Вечерняя дорога. Воздух, в котором есть и тепло дня, и предчувствие ночи. Чужая рука на руле — она даже не могла уже вспомнить, чья именно, да это и не было важно. Главное, что тогда ей казалось с такой убедительной юной серьёзностью, будто всё впереди непременно случится. Всё хорошее, всё большое, всё настоящее. Будто жизнь медлит только для красоты эффекта, а не потому, что умеет быть запутанной и вязкой. От этого воспоминания не было больно. Лишь тихо защемило где-то под рёбрами — так щемит от запаха чего-то знакомого, от далёкой песни, от слишком знакомого света в окне. Не от утраты даже, а от неожиданной встречи с собой прежней. Клер открыла глаза. Пианино всё ещё играло. Уже не спорило, будто искало. И это было странно, потому что искать, по её мнению, сегодня полагалось только ей. Она села на кровати, провела рукой по влажным волосам и некоторое время просто смотрела на тёмный прямоугольник ноутбука на столе. Потом встала, босиком прошла по прохладному полу, открыла крышку и, не дав себе времени передумать, набрала первую фразу, пришедшую в голову: Некоторые города умеют встретить женщину так, будто заранее знали, сколько именно тишины и терпения ей не хватало. Клер остановилась, перечитала и чуть прищурилась. — Ну, — сказала она шёпотом, — по крайней мере, это уже похоже на живое. За стеной кто-то снова повторил тот же музыкальный кусок, но теперь ей почему-то показалось, что он звучит не как издевательство, а как наставление. Она написала ещё одну строку. Потом ещё. А далеко за полночь, когда дождь наконец ушёл, оставив после себя только влажный блеск на карнизах и тихую усталость улицы, Клер закрыла ноутбук, легла обратно и подумала, что завтра утром обязательно спустится в кафе. Хотя бы ради кофе. Хотя бы ради круассана. Хотя бы ради того, чтобы узнать, всегда ли в этом доме по вечерам заводятся музыкальные комары. С этой мыслью она уснула так быстро, словно город, квартира, дождь и пианино за стеной уже решили между собой что-то важное — и не сочли нужным пока ставить её в известность. *** Клер стояла перед зеркалом в узком коридоре своей съёмной квартиры и пыталась решить вопрос, который в другое время показался бы ей смехотворным, а сегодня почему-то требовал серьёзного внутреннего обсуждения: можно ли спускаться в кафе внизу в том виде, в каком человек выглядит после первой ночи на новом месте, если эта ночь прошла в компании дождя, сомнительных мыслей и чужого пианино за стеной. С одной стороны, никто не обязан был её там разглядывать. С другой — именно в такие моменты жизнь почему-то и подсовывает людей, перед которыми вдруг неловко оказаться в мятой рубашке, с неубедительно собранными волосами и лицом женщины, которая полночи пыталась одновременно обижаться на музыку и прислушиваться к ней. Она наклонилась ближе к зеркалу, посмотрела на себя с тем выражением, с каким хорошие подруги обычно смотрят на тебя перед ошибкой, и быстро подкрасила губы. Не потому, что собиралась кому-то нравиться. Просто иногда женщине нужно сделать хоть что-нибудь красивое. Лестница была узкой, старой и, кажется, немного сплетницей: ступени скрипели так выразительно, словно заранее сообщали всему дому, кто, куда и в каком настроении идёт. Клер спускалась медленно, ведя пальцами по прохладным перилам, и думала, что, в сущности, имеет право быть недовольной. Она приехала сюда за тишиной, а получила соседа, который вёл с пианино какую-то личную, затяжную и, судя по настойчивости, довольно токсичную связь. И всё же честности ради надо было признать: если бы этот человек играл совсем плохо, её бы это раздражало куда сильнее и куда проще. Проблема заключалась как раз в том, что он играл не плохо. Он играл так, будто действительно что-то искал, и это было почти неприлично — искать что-то всерьёз в непосредственной близости от чужой стены. Улица встретила её влажным светом, прохладой после ночного дождя и таким видом, будто за ночь никто ничего не испортил. Дома стояли на своих местах, ставни были всё так же полузакрыты, цветы на подоконниках наслаждались свежим воздухом. Клер на секунду остановилась у входа в кафе, разглядывая мелом написанное меню. Ей нравились слова, даже когда они означали всего лишь тарт с луком, омлет с травами и абрикосовый пирог. Французы, по её мнению, вообще слишком многое умели превращать в форму соблазна, включая сливочное масло, разговоры о погоде и праздно гуляющих мужчин. Она вошла внутрь и сразу почувствовала то короткое, почти детское облегчение, когда пространство оказывается именно таким, как ты надеялся. Кафе было небольшим, тёплым, с длинной стойкой, круглыми столиками и старым зеркалом, в котором всё казалось чуть красивее, чем было на самом деле. В нем же она нашла себя и задержалась взглядом на знакомом лице. Клер была хороша той тёплой, неочевидной красотой, которая раскрывается в движении, во взгляде, в улыбке. Светло-каштановые волосы, серо-зелёные глаза, тонкие черты и слишком живая мимика не давали её лицу застыть в чём-то одном: она всё время была немного разной. Сейчас лицо было немного рассеянным, но это не портило ее очарования. Клер выбрала столик у окна, села, положила перед собой блокнот и только потом поняла, что не взяла ручку. — Конечно, — пробормотала она. — Потому что жизнь не может дать всё сразу. — Это уже зависит от того, как именно вы просите. Голос был мужской, спокойный, с той мягкой обаятельной насмешкой, которая вовсе не казалось грубой. Клер подняла голову. За соседним столиком сидел мужчина лет двадцати восьми, в светлой рубашке с закатанными рукавами. Тёмно-русые волосы чуть вились на висках, будто он не слишком заботился о них, но это ему очень шло. Лицо у него было открытое, нос с легкой горбинкой, лёгкая щетина и спокойные серо-карие глаза. — Я пока ещё не решила, просила я ручку или смысл жизни, — сказала она, чуть улыбнувшись. Он протянул ей свою, не колеблясь ни секунды. — Начните с ручки. На смысл у этого заведения, боюсь, слишком скромные цены. Клер взяла ручку и почти сразу почувствовала странное облегчение. Такие разговоры, лёгкие с первого касания, случаются нечасто. Обычно между двумя незнакомыми людьми сперва успевает устроиться неловкость. Здесь же её почти не было. — Вы местный? — спросила Клер, скорее, чтобы занять руки, чем из реального любопытства. — Настолько, что уже начал замечать, когда на улице появляются новые лица. А вы — нет. — Это так заметно? Я приехала вчера , —сказала она, опуская взгляд в блокнот, словно он мог внезапно предоставить ей достойную тему. — Сняла квартиру наверху. Над кафе. — Тогда примите мои соболезнования, — спокойно сказал он. Клер удивлённо подняла глаза. — И к чему же мне нужно быть готовой? — Зависит от того, любите ли вы шум улицы, скрип лестницы и очень целеустремлённых соседей. Клер рассмеялась. — А, значит, вы в курсе, — сказала она. — У меня за стеной завёлся какой-то музыкальный комар. Он не перебил её. Только чуть приподнял бровь. — Он не то, чтобы ужасен, — призналась Клер, устроившись удобнее. — В этом, собственно, и проблема. Было бы проще, если бы он просто безжалостно убивал инструмент. Тогда я могла бы честно его ненавидеть. Но нет. Он играет… хорошо и… настойчиво. Словно выбрал одну музыкальную фразу и решил либо приручить её, либо умереть рядом. Мужчина опустил глаза в чашку, явно пряча улыбку. — Серьёзное противостояние. — Невероятно. Почти интимное. Я полночи слушала, как они мучают друг друга … или наслаждаются , и теперь мне кажется, что знаю этот кусок лучше, чем собственную книгу. — Звучит тревожно. А вы, значит, пишете? Клер кивнула. — Пытаюсь. Это будет правдивее. — И что именно вы пытаетесь создать? Она задумалась на секунду, потому что это был один из тех вопросов, на которые странно отвечать незнакомцу и ещё страннее — себе. — Сборник рассказов, — сказала она наконец. — Или, по крайней мере, должна бы его писать. У меня есть сцены, начала, куски разговоров, какие-то настроения, несколько женщин, которые пока существуют лучше меня самой, и один файл с таким количеством рабочих названий, будто я не книгу собираю, а приют для бездомных слов. Он улыбнулся открыто, и Клер, к собственному недовольству, сразу заметила, что улыбка меняет его лицо сильнее, чем следовало бы позволять совершенно постороннему мужчине. — Это звучит не безнадёжно. — О, вы просто не видели остального. Идеи у меня есть. Даже слишком много. А вот костяка нет. Нити нет. Главной вещи, ради которой всё это должно держаться вместе. Как будто я хожу вокруг текста, знаю, где у него окна, где кухня, даже какого цвета занавески, а войти не могу. Он смотрел на неё очень внимательно, но без той неприятной сосредоточенности, с которой некоторые люди слушают только для того, чтобы потом блеснуть готовым выводом. Нет, он слушал старательно, вникал и кивал, где нужно. И это было так редко и так опасно приятно, что Клер пришлось сделать вид, будто её внезапно чрезвычайно интересует сахарница. — А если у книги пока нет костяка, — сказал он после короткой паузы, — может быть, вы ищете его не там, где он растёт? — Простите? — Вы говорите о ней так, будто она уже должна быть выстроенной. А может, ей пока положено звучать разрознено? Клер моргнула. — Это очень красивый способ сказать, что я хаотична? — Я не говорил “хаотична”. Я сказал “не обязана пока быть чем-то целым”. Иногда текст сначала ведёт себя как музыка. Возвращается, повторяется, кружит вокруг одной вещи, пока сам не понимает, куда хочет прийти. Она посмотрела на него внимательнее. — Вы говорите будто музыкант? Он чуть качнул головой, будто вопрос его не удивил. — Может быть и так. — Это очень подозрительный ответ. — Я стараюсь не сообщать о себе с порога всё лучшее. Клер засмеялась — тихо, почти с облегчением. Он был хорош, обаятелен и вежлив. Но главное — хорош в разговоре. Живой. Не торопящийся произвести впечатление и оттого производящий его ещё сильнее. — А вы всегда ведёте терапевтические беседы с женщинами, которые просто хотели кофе? — Только если они приходят с блокнотом без ручки, как будто готовы либо написать роман, либо совершить маленькое преступление. — Исключительно маленькое, — хихикнула Клер. — Я хрупкая. — Это не мешает людям быть опасными. — Согласна. Особенно если их лишают тишины. Он взглянул на неё с тем самым лёгким интересом, который уже начал её тревожить. Он не был навязчивым — наоборот, он был слишком спокойным. Как будто этот человек вообще не нуждался в том, чтобы торопить вещи, потому что и без того умел оказываться в нужной точке разговора ровно тогда, когда нужно. Подошла официантка, и Клер заказала кофе и тарт с абрикосами, хотя собиралась ограничиться чем-то скромным. Но есть мужчины, рядом с которыми женщине вдруг хочется заказать не только кофе, но и десерт, и ещё одно лето, и, возможно, лучшую версию себя. Это, конечно, непрактично, зато довольно приятно. Когда официантка ушла, он спросил: — И что вы делаете, когда не можете начать текст? — Обычно хожу вокруг него с умным лицом, — призналась Клер. — Иногда переставляю абзацы местами, будто проблема в мебели. Иногда открываю новый файл, чтобы с чистой совестью испортить ещё и его. А теперь, видимо, буду ещё и слушать, как мой сосед пытается перевоспитать одно непослушное музыкальное произведение. — Может быть, сосед тоже не знает, как ему переставить вещи? — сказал он. Эта фраза почему-то осталась между ними чуть дольше прочих. Клер опустила глаза в блокнот и машинально написала одно слово: дверь. Он заметил. — Вот видите. Уже работает. — Что именно? — Наш разговор. Она медленно подняла на него взгляд. Вот в такие моменты Клер всегда начинало казаться, что некоторые люди входят в чужую жизнь, будто этот человек для тебя совершенно неслучаен. Официантка принесла её кофе и тарт с абрикосами, поставила всё с таким видом, будто прекрасно понимала, что сейчас здесь происходит что-то гораздо более важное, чем заказанная выпечка, и оставила их вдвоём. Клер взяла чашку обеими руками. В присутствии этого мужчины ей вдруг слишком сильно захотелось выглядеть человеком, который умеет красиво формулировать свои мысли, не проливает кофе на скатерть и вообще давно уже живёт в ладу с собой. К сожалению, ни один из этих талантов не был её постоянной сильной стороной. — Значит, вы приехали писать, — уточнил он, не то чтобы продолжая разговор, а будто осторожно возвращаясь к нему с той точки, где Клер ещё не успела насторожиться. — Формально — да. На деле я пока больше сижу с умным лицом и делаю вид, что всё идёт по плану. — Это важная стадия. — Разве? — Конечно. Некоторые люди годами живут в ней и называют это карьерой. Клер рассмеялась, на этот раз уже свободнее. Он говорил спокойно, без желания показаться остроумным, и оттого оказывался им именно в той степени, которая не утомляет. С ним было легко ровно настолько, чтобы это начинало казаться подозрительным. — А вы чем занимаетесь, кроме того, что выдаёте меткие замечания женщинам с блокнотами? — Сегодня? Пью кофе. — Уклончиво. — Хорошо. Иногда играю. — На нервах? Он посмотрел на неё поверх чашки с чуть заметной улыбкой. — Только если собеседник сам даёт мне инструмент. Клер опустила глаза, сделав вид, что очень внимательно рассматривает край тарелки. Всё это было ещё совершенно невинно, почти ничего не значило, но уже несло в себе ту слабую, едва различимую искру. — Значит, играете, — сказала она. — И давно? — Достаточно, чтобы понимать, когда люди жалуются на музыку, а когда на что-то другое. — А я, по-вашему, на что жалуюсь? — Пока не знаю. Но думаю, не только на соседа. Он сказал это мягко, но Клер всё равно почувствовала, как что-то внутри неё отозвалось очень быстро. Она даже слегка разозлилась. Не на него, а на себя. Слишком рано для таких попаданий. Они знакомы были всего ничего. Он не имел права звучать так, будто услышал что-то подлинное. Чтобы выиграть пару секунд, она отпила кофе. Он был горячий, крепкий и до смешного хороший, как будто город втайне решил с первого же утра начать вести себя неприлично обаятельно. — Может быть, — сказала она наконец. — Но сосед тоже виноват. Он вторгся в мой рабочий процесс. — У вас с ним серьёзная история. — Не то слово. Он очень настойчив. И как назло, у него есть слух. — Это разве худший вариант? — Для ненависти — да. Для любопытства тоже. Я не люблю, когда меня сбивают с мысли столько талантливо. — А он талантлив? Клер хотела ответить сразу и шутливо, но почему-то замешкалась. Это был странный вопрос, потому что она не видела того, о ком говорила, не знала его лица, его возраста, его привычек, даже того, как он выглядит, когда не играет. И всё же за одну ночь успела сложить в голове почти оскорбительно живой силуэт: упрямый человек, который возвращается к одному и тому же музыкальному куску потому, что не может иначе. — Не знаю, — сказала она честно. — Но он… настоящий. Если бы он просто упражнялся, я бы давно перестала его замечать. Мужчина напротив ничего не ответил, только посмотрел на неё с тем выражением, в котором не было насмешки. И именно это снова заставило Клер ощутить себя чуть менее собранной, чем она предпочла бы. Она отломила кусочек тарта, чтобы занять рот и руки одновременно. Абрикосы оказались тёплыми, тесто — хрупким, и всё вместе отчего-то ещё сильнее усиливало ощущение какого-то слишком удачного утра. Так не должно было быть. Она планировала пережить первое утро в новом городе с лёгкой усталостью, кофе и, возможно, парой приличных заметок. Не знакомиться же с мужчинами, которым удаётся в одном разговоре и развеселить её, и вывести на честность. — А вы? — спросила она, решив, что пришло время вернуть мяч на его половину поля. — Вы приехали сюда за чем-то важным? Он чуть улыбнулся, как будто вопрос его позабавил своей серьёзностью. — Нет, мне повезло меньше. Я отсюда. — Это не “меньше”. — Зависит от города. В некоторых местах остаться — почти подвиг. В других — лень, красиво замаскированная под привязанность. — А здесь что? Он оглянулся на окно, за которым улица жила своей спокойной, немного тягучей жизнью, и пожал плечами. — Здесь всё слишком удобно для того, чтобы уехать окончательно. Через неделю начинаешь жаловаться, через две — скучать, если уедешь, через месяц уже защищаешь местный хлеб так, будто сам его выпекал. Клер улыбнулась. — Значит, вы один из этих опасных людей, которые начинают с любви к городу, а заканчивают тем, что знают по именам всех собак на улице. — Только половину. Я не так уж социален. — Неправда. — Почему? — Слишком спокойно разговариваете с незнакомкой. Либо вы делаете это часто, либо вам вообще удобно с людьми. — А вы всегда так быстро выносите вердикты? — Только когда нервничаю. Это вырвалось у неё легче, чем следовало. Он заметил это сразу, но, к её облегчению, не стал разглядывать признание как хрупкую вещь, которую надо обязательно подержать на свету. — Из-за нового места? — спросил он просто. — Из-за того, что новое место обычно требует, чтобы я сразу стала в нём убедительной версией себя, — сказала Клер, размешивая кофе, хотя сахар уже растворился. — А я, как правило, первые два дня похожа на человека, которого только что не очень аккуратно пересадили из одного горшка в другой. — Это довольно точное состояние. — Вы, значит, тоже знаете это чувство? — Иногда. Хотя мне, наверное, проще. Когда долго живёшь в одном городе, можно позволить себе быть неубедительным. Все уже привыкли. — Завидую. Он чуть склонил голову. — А вы надолго? — На месяц. Может, чуть больше, если не начну ненавидеть собственный текст настолько, что сбегу раньше. — То есть у вас пока отношения сложные. — У нас с ним затяжной кризис. Он делает вид, что существует, я делаю вид, что понимаю, зачем он мне нужен. — Звучит почти как брак. — Наверное, хуже. Брак хотя бы можно обсудить. С текстом бесполезно разговаривать, он просто смотрит на тебя пустой страницей и ждёт, когда ты сама догадаешься, чем его заполнить. Он тихо рассмеялся, и на этот раз Клер уже не пыталась не заметить, что ей нравится его смех. Он был не громкий, не нарочитый, а тёплый — такой, от которого человек рядом как будто становится чуть менее чужим. — И вы решили лечить это поездкой? — спросил он. — Я решила хотя бы сменить декорации. Иногда мне кажется, что мысли тоже прирастают к месту. Сидишь слишком долго за одним и тем же столом, смотришь в одно и то же окно, ходишь в один и тот же магазин, и в какой-то момент даже воображение начинает двигаться по знакомому маршруту. Я подумала, что если увезти себя в другой город, оно, может быть, испугается и оживёт. — Пока помогает? Клер повела рукой в сторону блокнота. — У меня уже есть слово “дверь”. Это не триумф, но после последних недель я стараюсь не быть неблагодарной. — “Дверь” — хорошее слово. — Серьёзно? — В нём всегда что-то начинается или заканчивается. Иногда и то и другое одновременно. Она посмотрела на него внимательнее. — Вы опасно хорошо относитесь к словам для человека, который просто сидит в кафе утром. — А вы опасно хорошо относитесь к незнакомым мужчинам, для женщины, которая только что призналась, что нервничает. Клер приподняла брови. — Я не хорошо отношусь. Я просто пока не нашла повода относиться к вам плохо. — Это обнадёживает. — Не спешите. У меня за стеной живёт человек, который вчера полночи мучил пианино. Так что утро у меня выдалось с характером. Он отпил кофе, скрывая улыбку. — Всё ещё тот самый сосед? — Тот самый. Он играет так, будто у него с этой мелодией какая-то личная история. И из-за этого злиться толком не выходит. — То есть он вас не столько раздражает, сколько не даёт остаться равнодушной? Клер чуть сощурилась. — Вы на редкость ловко формулируете неприятные вещи. — Это одно из моих бесполезных умений. — А у вас много таких? — Достаточно, чтобы не скучать. Она улыбнулась и отломила маленький кусок тарта. — Вот, например, чем вы занимаетесь? Только не говорите опять “сегодня пью кофе”. Это уже было. — Хорошо. Работаю понемногу тут и там. Иногда по вечерам. — Это звучит как либо очень интересная жизнь, либо очень уклончивый ответ. — Скорее второе. — Значит, вы из тех людей, которые любят сначала слушать, а потом уже что-то сообщать о себе? — А это плохо? — Нет. Просто немного нечестно. — Почему? — Потому что один человек уже успевает выложить, что приехал спасать текст, не знает, как собрать книгу, и живёт рядом с пианистом, который вторгся в его психику, а второй в это время загадочно пьёт кофе и изображает человека без биографии. Он усмехнулся. — Хорошо. Я местный. Иногда подрабатываю в нескольких местах сразу. Иногда поздно возвращаюсь домой. Иногда слишком много думаю о том, чем на самом деле хотел бы заниматься. — О, вот это уже похоже на правду. — Разве до этого было не похоже? — До этого было слишком размыто. А теперь наконец появился человек. На мгновение он отвёл взгляд к окну, и Клер вдруг поймала себя на том, что ей интересно, как он выглядит, когда молчит один. Не вежливо молчит в разговоре, а по-настоящему — когда никому ничего не должен рассказывать. Мысль была странно интимной для такой короткой встречи, и она поспешила снова перевести всё в безопасную шутливость. — И чем же вы хотели бы заниматься на самом деле? — спросила она. Он чуть покрутил чашку на блюдце. — Пока я делаю то, что умею, и пытаюсь не слишком злиться, что этого уже мало. Вот теперь она восприняла его всерьёз. — Это я понимаю, — сказала Клер уже без улыбки. — Очень хорошо понимаю. — Тогда, может быть, дело не в том, что вашей книге не хватает костяка, — сказал он. — Может быть, ей не хватает причины, по которой вы всё ещё хотите к ней возвращаться. Клер опустила взгляд в блокнот. Это уже не было похоже на лёгкий обмен репликами. Но и отступать от этой глубины ей почему-то не хотелось. — Наверное, — сказала она после паузы. — Или смелости написать её не так, как надо, а так, как хочется самой. Он не перебил её. Она взяла ручку и не думая, записала ещё два слова рядом с “дверью”. Потом прикрыла страницу ладонью. — Не смотрите, — сказала она. — Это все пока слишком сырое. — Тогда не буду. — И даже не спросите? — Если спросить слишком рано, можно всё испортить. Клер медленно подняла на него глаза. Вот это ей понравилось, пожалуй, больше всего за всё утро. Она допила кофе и взглянула в окно. — Мне, наверное, пора. Иначе я так и просижу здесь до обеда, делая вид, что это тоже часть работы. — А это и есть часть работы, — сказал он. — Просто не самая очевидная. Она улыбнулась, взяла сумку, потом снова посмотрела на него, уже чуть иначе. — Между прочим, это странно, — сказала она. — Мы уже успели обсудить мой кризис, моего соседа и природу хаоса, но так и не представились. Он чуть усмехнулся, будто сам только что об этом подумал. — Рэми. — Клер. — Очень приятно было обсудить природу хаоса, Клер. — И мне было приятно познакомиться с самым преданным жителем этого города. — Возможно, это часть моего обаяния. — Может и так. Клер покачала головой, уже улыбаясь. — Ну что ж, рада знакомству, Рэми. — Взаимно. *** Поднимаясь обратно в квартиру, Клер уже знала, что работать немедленно не сядет. Ведь после такого разговора любая попытка сразу открыть ноутбук выглядела бы слишком показной, будто она обязана доказать кому-то — а на самом деле, конечно, себе, — что утро не выбило её из привычного ритма. Оно выбило. И дело было даже не в том, что мужчина из кафе ей понравился. Это было бы слишком просто, а простые вещи Клер обычно распознавала не сразу. Нет, её задело другое: как легко с ним было говорить, как быстро он услышал то, что она сама уже почти устала объяснять себе, и как раздражающе спокойно он при этом держался, будто подобные разговоры случаются у него за кофе каждое второе утро. В квартире было тихо. Клер поставила чашку на стол, сбросила туфли и какое-то время просто ходила по комнате, переставляя вещи без всякой нужды. Переложила блокнот с подоконника на стол. Потом со стола на кровать. Открыла окно. Закрыла наполовину. Снова открыла. Села. Встала. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. — Прекрасно, — пробормотала она. — Теперь мне ещё и о нем думать… Фарфоровая собака с отколотым ухом молчала с тем тонким достоинством, которое Клер уже начинала в ней уважать. Она всё-таки открыла ноутбук. На экране остался вчерашний файл. Клер перечитала строки, написанные ночью, и с некоторым недоверием признала, что они всё ещё не кажутся ей случайной удачей. В них было что-то живое — не оформленное, не до конца понятное, но уже не пустое. Она открыла новый документ и набрала несколько слов, потом ещё одну фразу, потом стёрла половину, но уже без привычного раздражения. К обеду небо посветлело. Дождь окончательно ушёл, оставив после себя свежесть на камне и ту особую чистоту воздуха после прохладного утра. Клер решила, что сидеть взаперти дальше бессмысленно. Ей нужно было пройтись, посмотреть город, купить что-нибудь к вечеру и, если совсем честно, немного проветрить голову от слишком настойчивых мыслей о серо-карих глазах и спокойном голосе, который почему-то всё ещё звучал у неё в памяти слишком ясно. Город днём оказался мягче, чем она ожидала. Он не пытался понравиться ей специально, и именно это нравилось больше всего. Небольшая площадь с фонтаном, булочная на углу, магазин старых пластинок, витрина с выцветшими открытками, цветы в жестяных ведрах у цветочницы. Клер шла медленно, не торопясь никуда конкретно, и записывала в телефон короткие заметки. Это было больше похоже на неё. Не на вымученную, правильную версию, а на настоящую — ту, что замечала, собирала, цеплялась за мелочи и потом вдруг строила из них что-то своё. Возвращалась она ближе к вечеру с бумажным пакетом, в котором лежали сыр, виноград, маленький пирог с луком и бутылка дешёвого, но, как уверяла продавщица, лучшего местного вина. На лестнице она остановилась, услышав звук. Пианино. На этот раз не обрывок, не упрямое повторение одной фразы. Музыка лилась свободнее, спокойнее, будто человек за стеной наконец перестал спорить сам с собой и просто сел играть. Клер медленно поднялась на свою площадку и уже не сразу пошла к двери. Несколько секунд она просто стояла в коридоре, прижимая к себе пакет, и слушала. Это был не тот же вечерний пианист, что вчера. Или, может быть, тот же, но в другом настроении. В музыке появилось пространство. Воздух. Она больше не билась в стену, а двигалась, как вода, которой наконец дали направление. Клер не смогла бы объяснить это профессионально, да и не хотела. Ей хватало того, что она услышала перемену сразу. Она вошла в квартиру и поставила пакет на стол, не переставая слушать. Потом медленно села. Потом снова встала и подошла к стене, как будто это могло помочь понять больше. Стена, разумеется, ничем не помогла. Она была всё такой же белой, спокойной и совершенно не заинтересованной в чужой личной жизни. — Хорошо, — сказала Клер тихо. — Это уже нечестно. Музыка продолжалась ещё минут десять, потом стихла. И именно в этот момент Клер окончательно поняла, что вечер у неё снова пойдёт не по плану. Она достала блокнот и записала: Он играет так, будто после разговора с кем-то вспомнил, что музыка тоже может отвечать. Подумала секунду и рядом приписала: Или я всё выдумываю, потому что слишком мало знаю его и слишком быстро начала слушать внимательнее, чем следовало. Это ей понравилось даже больше. Клер налила себе вина, открыла окно и села за стол. На улице медленно темнело. Где-то внизу смеялись прохожие. За соседним столиком в кафе кто-то двигал стул, кто-то звал официантку, где-то хлопнула дверь. Всё это складывалось в живой, обычный вечер, и только Клер сидела над своим блокнотом , поняв , что внезапно получила куда больше материала для размышлений, чем рассчитывала утром. Писалось легче, чем днём. Не много, не блестяще, но легче. Она набросала полстраницы нового текста, потом остановилась, перечитала и, к собственному удивлению, не захотела всё немедленно удалить. Это было достижением. Чуть позже, когда в комнате стало темнее, а вино — приятнее, музыка за стеной началась снова. На этот раз Клер не напряглась. Даже наоборот — подняла голову почти сразу, как будто этого и ждала, хотя ещё час назад не призналась бы в этом даже себе. Она просто сидела и слушала. Мелодия была другой. Тоже мягкой, но чуть печальнее. Не тоскливой, нет — просто в ней было что-то вечернее, сосредоточенное, такое, от чего не хочется говорить слишком громко. Клер закрыла глаза, прислушиваясь, и вдруг снова увидела не конкретное воспоминание, а ощущение: лето, поздний свет, чужая машина, окно, ветер в волосах, то странное юное чувство, что жизнь обязательно приготовила для тебя что-то большое, и ты только ещё не доехала до нужного поворота. Она открыла глаза и сразу потянулась к ноутбуку. Пальцы легли на клавиатуру не раздумывая. Клер написала одну строку, потом вторую, потом абзац. Она не думала, хорош ли он, не пыталась тут же оценить, как это выглядит со стороны. Просто писала, пока музыка шла рядом, через стену, не вмешиваясь и всё же почему-то помогая. Прошло, может быть, полчаса, прежде чем она оторвалась и перечитала написанное. Это был всего лишь кусок. Ничего законченного. Но в нём было дыхание. И это радовало почти неприлично сильно. Клер откинулась на спинку стула и посмотрела на стену. — Не знаю, кто вы там, — сказала она вполголоса, — но сегодня вы явно в ударе. Музыка стихла окончательно. Клер ещё немного посидела за столом, ожидая продолжения, но все стихло. Она перечитала текст еще раз, внесла правки, затем потянулась, довольная собой, встала и подошла к окну. Внизу уже горели огни кафе, под навесом сидели люди, кто-то смеялся, кто-то лениво спорил. И только тогда, она заметила знакомый профиль. Рэми сидел у самого края, вполоборота к улице, и что-то говорил официантке. Клер задержала на нём взгляд чуть дольше, чем следовало. Было странно видеть его теперь не напротив, за столиком, а просто частью этого вечера, этого города, этой улицы. Он поднял голову, будто почувствовав взгляд, и посмотрел наверх. Клер почему-то сразу отступила от окна, хотя сама не смогла бы объяснить, зачем. Клер замерла, пойманная самым нелепым образом: с бокалом в руке, у окна, в позе женщины, которая, безусловно, вовсе не выглядывала специально. Он узнал её. Это было видно по тому, как изменилось его лицо — не сильно, только чуть теплее, будто он не удивился, а просто был рад. И этого оказалось достаточно, чтобы у Клер внутри всё мягко сдвинулось ещё на полтона. Она подняла бокал, почти насмешливо, как будто говорила: да, я тоже здесь, как видите, и нет, вы меня вовсе не смутили. Он едва заметно кивнул в ответ. Клер ещё несколько секунд стояла у окна, глядя вниз — не на него уже даже, а просто в ту сторону, где он был, будто этого было достаточно, чтобы вечер казался чуть более плотным, чем минуту назад. Потом всё-таки сделала глоток вина, отступила от подоконника и сразу почувствовала ту лёгкую досаду на себя, которая всегда приходила в моменты, когда она слишком рано начинала придавать значение человеку, с которым ещё ничего толком не произошло. Спускаться вниз она не собиралась. И она не боялась. И не потому, что хотела ломать из себя недоступность. Просто некоторые вещи лучше не торопить, особенно в первый день, когда всё и без того слишком живо, а жизнь будто решила внезапно предложить ей что-то интересное именно в тот момент, когда она приехала сюда совсем не за этим. Клер вернулась к столу, села и посмотрела на открытый ноутбук. Экран по-прежнему терпеливо ждал от неё чего-то внятного. Она повела пальцем по краю бокала, потом вздохнула и усмехнулась самой себе. — Нет уж, — сказала она вполголоса. — Хотя бы один вечер останется просто моим. Клер откинулась на спинку стула и на минуту закрыла глаза. Ей не хотелось превращать всё это в историю раньше времени — ни для себя, ни тем более для текста. Нет, лучше было оставить этот вечер как есть. Она снова открыла глаза, подтянула к себе ноутбук и несколько секунд просто смотрела на пустую строку. А потом всё-таки написала: Женщине почти всегда кажется, что она ещё ничего не решила. На самом деле решение часто уже случилось, просто она его еще не осознала. Клер перечитала фразу и чуть поморщилась. Слишком умно. Она стёрла половину, оставив только несколько слов, потом закрыла ноутбук. Сегодня она не собиралась писать о нём. Даже мысленно это прозвучало слишком самоуверенно. За окном смеялись. Где-то на улице хлопнула дверь. Снизу донёсся чей-то голос, потом короткий, живой отклик. Клер подняла бокал и сделала ещё один глоток, уже не подходя к окну. *** К следующему вечеру, после довольно продуктивного дня, Клер уже не пыталась убедить себя, что это не имеет значения: она знала, что вернётся к тексту и продолжит писать, но знала и другое — теперь она не сможет делать это так же, как раньше, в полной тишине, будто отрезанная от всего, что происходит вокруг. Она зашла в кафе — ей нужно было немного времени, чтобы снова почувствовать внутреннюю собранность, которая вчера появилась сама собой. Она села у окна, заказала кофе(себе она его позволяла и поздно вечером) и открыла ноутбук, пробежалась глазами по последней странице, поправила несколько строк, но почти сразу поняла, что писать здесь не будет: текст получался, но не хватало чего-то и она уже , кажется, знала чего. Она уже собиралась закрыть файл, когда в глубине зала раздался первый звук. Клер подняла голову, как будто ждала этого момента, и взгляд сам нашёл источник: в дальнем углу стояло пианино, за которым сидел музыкант. Этого оказалось достаточно — не нужно было много времени чтобы убедиться, потому что она узнала его по тому, как он играл, по тем же паузам, по той же незавершённости, по ее ощущению. Она помнила эти ноты, они звучали за ее же стеной. Клер закрыла ноутбук, не проверяя, сохранила ли изменения, отодвинула его чуть дальше и осталась смотреть, уже не пытаясь вернуться к работе, потому что теперь стало ясно: писать она будет потом, но именно это — то, что происходит сейчас — и есть причина, по которой текст вообще сдвинулся с места. Музыка не требовала от неё ничего — ни реакции, ни оценки, ни даже внимания , — но Клер поймала себя на том, что не может вернуться к прежнему состоянию, в котором звук существовал отдельно от неё, как фон, который можно игнорировать; теперь это было иначе, потому что у этого фона появился источник, и он находился здесь, в нескольких метрах, в том же пространстве, где сидела она, и это делало любое отвлечение невозможным. Музыка была красивой и играл он безошибочно знакомо. Клер замерла на секунду, потом чуть подалась вперёд, всматриваясь внимательнее — не пытаясь сразу ухватить всё, а постепенно, как будто давая себе время убедиться, что не ошибается. Теперь, без преграды из их общей стены она могла бы рассмотреть, как же он выглядит. Это был мужчина, и судя по затылку, которым он сидел к залу, он был молод. Клер, он, странным образом, показался знакомым. Откуда, она понять не могла, но чувство не отпускало. Похоже, кроме нее, наслаждались маленьким концертом и другие люди. И выходило у него и впрямь отлично держать вниманием толпы. Он продолжал играть, а Клер ждала, когда в повороте мелькнет его лицо, увидеть человека целиком, придать звуку образ. Клер еле дождалась, когда музыкант закончит свою партию. Как только последние ноты сорвались с его пальцев и мужчина развернулся к залу, Клер от удивления раскрыла рот, когда увидела то самое лицо. Пусть соседа она в лицо не знала, но эти черты она вспомнила точно. Это был Реми, тот самый Реми, ее внезапный собеседник недавним утром. Она попыталась собрать факты и не сразу смогла. А тем временем Реми тоже узнал ее и похоже не собирался сбегать. От чего-то Клер захотелось это сделать самой. За долю секунды Клер уже продумала свои первые слова. Когда он остановился рядом, она даже не дала ему начать. — Так значит это вы, — сказала она спокойно. — Вы и есть тот самый сосед. Он чуть замедлил движение, будто на секунду потерял привычный ритм, и только потом улыбнулся. — Похоже, меня разоблачили. — Вы играете точно так же виртуозно, как и за стеной каждый день, — добавила она, не отводя взгляда. — Это сложно перепутать. Он выдохнул коротко, почти смеясь. — Значит, у меня нет шансов притвориться другим человеком. — Ни одного. Клер кивнула на стул напротив. — Садитесь. Раз уж мы всё равно знакомы косвенно, можно хотя бы поговорить нормально. Например, я бы рассказала, как мне понравилось исполнение. Он сел, всё ещё с лёгкой улыбкой. — Это звучит как заманчивое приглашение с претензией. — Ну…есть немного. Она взяла бокал вина, который заказала и сделала глоток. — Если честно, — добавила она чуть мягче, — сегодня исполнение было намного лучше. — Не зря репетировал сколько дней. К тому же я могу мешать без жалоб, насколько хочется громко, да еще и за деньги. — Сегодня я тоже отвлеклась, — спокойно сказала она. — Но даже приятнее чем раньше. Он чуть наклонил голову. — И как же? Клер посмотрела на него прямо. — Теперь я восхитилась. Пауза получилась короткой, но ощутимой. — И все же! Я, значит, позавчера тебе всё это рассказывала, — начала Клер. — И ты сидел и слушал, как будто это не про тебя, а еще и соглашался. — Ну..я не хотел, чтобы ты начала выбирать слова, — ответил он. — Ты первая сказала про соседа – не хотелось поставить тебя в неловкое положение. Она усмехнулась, но без раздражения. — А, то есть, сейчас она не стала еще более неловкой. — Выходит, что стала. Клер не ответила. Сделала глоток вина, чуть задержала взгляд в сторону, потом снова на него. Некоторое время они просто смотрели то друг на друга, то рассматривали других посетителей.  — А у тебя тоже так? – неожиданно спросила Клер. —  Как? – хмыкнул он и попросил официантку принести еще бокал и ему. — Выбирая творчество как свой хлеб, ты думал, что будет просто. — Как бы сказать. В моем случае, я скорее вынужден играть давно придуманные вещи, чтобы получать свой хлеб. Зато со своими пока трудновато. Я уже давно играю не то, что хочу. Клер чуть наклонилась вперёд. — Тогда зачем? — Зачем и все. Потому что за это платят. Потому что проще продолжать, чем остановиться и начать заново. Такая роскошь есть не у всех. Она кивнула, медленно. — Знакомо. Случилась пауза. — Значит, мы оба делаем не то, что хотим, — сказала она. — Похоже на то. Клер на секунду задумалась, потом выпрямилась. — Тогда у меня есть идея. Он сразу посмотрел внимательнее. — Какая? — Ты играешь как хочешь. Не для зала и не для работы. Просто своё. — Звучит уже любопытно. — А я пишу под это. Без плана и без попытки угодить. Он чуть прищурился, подумал, выпил вина и ответил. — И ты думаешь, это поможет? — Я думаю, это хотя бы не будет очередной попыткой всё контролировать. Он задержал на ней взгляд. — Ты серьёзно сейчас? Вот так просто, мы – мало знакомые люди, будем пытаться работать бок о бок? — Абсолютно серьёзно и точно это я и имею ввиду. Пауза, Клер осушила свой бокал. Он откинулся на спинку стула, будто примеряя это на себя. — Ладно, — сказал он. — Давай попробуем. Клер улыбнулась с настоящим интересом. — Сегодня? Он усмехнулся. — Ты вообще не любишь ждать? — Я слишком долго откладывала озвучивать безумные идеи! Он кивнул. — Тогда после закрытия. Она чуть приподняла бровь. — Это приглашение? — Это почти необходимость. Клер чуть улыбнулась. — Посмотрим, чем это окажется. Рэми открыл дверь подъезда и пропустил её вперёд, придерживая тяжёлую створку, которая закрывалась медленно, с глухим, чуть затянутым звуком, будто это старый сундук. Внутри пахло пылью, чем-то сладким и давно приготовленным, и ещё — едва уловимо — чужими жизнями, которые здесь шли параллельно, не пересекаясь. Они поднялись на один пролёт, когда сверху послышались шаги. Женщина появилась перед ними совершенно неожиданно — невысокая, в тёмном платье и с аккуратно собранными волосами, она остановилась на площадке чуть выше них, будто изначально никуда не спешила, и посмотрела сначала на него, потом на Клер, задержав взгляд ровно на секунду, но будто успев понять все, что она себе представила. Ничего не сказала, но молчание было многозначительным. Клер автоматически чуть выпрямилась, поправила ремешок сумки на плече, даже не осознавая этого движения, как будто её вдруг поставили в рамку, в которой нужно соответствовать чему-то не до конца понятному, но очень воспитанному. Рэми, наоборот, прошёл дальше, не ускоряясь и не замедляясь, только на мгновение коснулся её локтя, мягко направляя вверх по лестнице, как будто этого взгляда не существовало вовсе. Когда они поднялись выше, шаги за спиной ещё какое-то время были слышны, потом исчезли. — У вас тут строгий контроль? — спросила Клер, уже тише, чем обычно, и сама не поняла, зачем это сказала. Он чуть повернул голову, едва заметно усмехнувшись. — Мадам Луиза тут следит за порядком, — ответил он, без иронии, но и без желания что-то объяснять. – Уже очень давно. Больше они к этому не возвращались. И уже у двери его квартиры это ощущение растворилось так же легко, как появилось, оставив после себя только короткий след — как напоминание о том, что всё происходящее всё-таки происходит не в вакууме. Он открыл дверь, щелкнув замком дважды, потом ещё раз, будто он сам не ожидал, что придётся кого-то впускать, и только после этого дверь приоткрылась, и он отступил в сторону, давая Клер пройти, не делая из этого особого жеста. Девушка вошла, чуть замедлив шаг, как всегда делала в чужих квартирах. Здесь было очень тихо. Не пусто — просто тихо. Ничего лишнего, ничего выставленного напоказ, вещи стояли там, где ими пользуются. Их вообще было мало. - Заходи, не стесняйся. – Рэми закрыл за собой дверь и они остались в тишине вдвоем. Он кивнул, уже не глядя на неё, и прошёл дальше в комнату, где стояло пианино. Клер оглядывалась не из любопытства, а скорее чтобы за что-то зацепиться взглядом: стол у окна, чашка с потемневшим от времени ободком, сложенная на спинке стула рубашка, какие-то журналы и стопка тетрадей. В квартире было тепло и сухо. От чего Клер стало уютно. Она прошла за ним, поставила сумку рядом с креслом и не сразу села, словно примеряя это пространство на себя, проверяя, можно ли здесь остаться не гостьей, а просто человеком, который сейчас будет делать своё дело. Клер подошла к инструменту и спросила у хозяина. - Можно? - Конечно. – он подошел к пианино и мягко и заботливо открыл крышку. Клер понятия не имела, как играть и единственный раз она делала это в детстве, кажется, когда вместе урока математики их посадили в музыкальный класс. Она все же с каким то трепетом прошлась по клавишам, восхищаясь, как же музыканты это делают, извлекают такой чудесный звук из неживого инструмента. Звук вышел простым и детским, никакой мелодии не получилось. - А откуда тут пианино? Ты его сюда привез? – ей вдруг стало интересно. - Нет, я специально искал квартиру с инструментом. – без иронии ответил Рэми и присоединился к нажиманию клавиш, ставя рядом свои руку. - Правда? И что, много квартир так сдают? – немного удивилась Клер. - Это же романтичный город. Тут много музыкантов, люди уходят, а вещи в квартирах остаются. – Реми ненавязчиво подошел к девушке ближе и его пальцы пробежались по клавишам более искусно. То ли от близости, то ли от внезапно родившейся музыки Клер залилась румянцем. - Не знала, я не по таким параметрам выбирала. – улыбнулась она и спрятала глаза. - Позволишь? – Реми мягко улыбнулся и спросил. - Да..конечно. – Клер отошла и стало даже немного обидно, что контакт закончился, но как только зазвучала невероятно печальная и красивая мелодия, она тут же забыла об этом. Первые звуки раздались тихо, эхом разносясь по почти пустой комнате. Со временем мелодия менялась, жила, расцветала, плыла в аромате вечерних цветов из распахнутого окна. Клер села, но так и не открывала ни блокнота, ни ноутбука. Реми просто играл. Не для неё и не напоказ. Он сидел чуть подавшись вперёд, руки ложились на клавиши с такой естественной точностью, будто музыка не вспоминалась, а просто возникала, и лицо его вдруг стало таким открытым, живым, освещённым изнутри тем редким, незащищённым удовольствием, которое невозможно сыграть или изобразить. Клер смотрела на него чуть дольше, чем позволила бы себе в любой другой ситуации, и не отвела взгляд, потому что не почувствовала в этом ничего лишнего. Иногда в жизни случаются такие короткие, почти неуловимые моменты, когда чужая душа вдруг оказывается доступной - словно дверь, о существовании которой ты не знал вот в эту самую секунду остаётся приоткрытой, по случайности или неосторожности, и именно в этот миг открывается редкая удача увидеть потаенное, очень личное и ранимое. С ней сейчас происходило именно это. И она не была уверена, смотрит ли она или это он может сейчас заглянуть в нее. Она не пыталась разобрать музыку, не следила за переходами, не искала в ней смысла — она просто позволила ей идти следом.  Ей стало легко, так бывает, когда перестаёшь мешать себе. Клер медленно выдохнула, будто только сейчас заметила, что до этого дышала неглубоко и поверхностно, она провела пальцами по краю стола, задержав их на секунду, словно проверяя, что всё это действительно происходит. Некоторое время спустя она открыла ноутбук. Экран вспыхнул мягким светом, не нарушив тишину и покой вокруг. Пальцы легли на клавиши, и первая строка появилась почти сама, как продолжение того же самого движения, в котором он уже находился. Реми играл. Клер писала. И между этим не было ни расстояния, ни необходимости его обозначать. *** Рэми читал медленно, вдумчиво, честно вникая в текст. Время от времени то многозначительно хмыкая, то улыбаясь, то качая головой. Клер знала, что текст сырой, не идеальный, но она честно считала, что ей было чем гордиться. За долгое время она была довольна тем, что написала и была бы расстроена, если бы это не показалось таким же важным и хорошим на взгляд Рэми. Когда он дошёл до конца – он сделал паузу, она спешить не стала, хотя обычно уже спросила бы, пусть даже шуткой, чтобы снять напряжение, но сейчас это показалось лишним, почти грубым, и она просто осталась на месте, чувствуя, как в ней поднимается знакомое желание что-то пояснить заранее, и так же спокойно его отпустила. Реми наконец посмотрел на неё, как будто просто перевёл внимание. — Ты правда так видишь? — Клер кивнула, и на её лице появилась едва заметная улыбка. Он дочитал до середины страницы, замедлился и остановился, не переворачивая лист. — Слушай… она ведь не потому молчит, что ей нечего сказать, — сообщил он, не отрывая взгляда, — она просто не видит смысла говорить, да? Она чуть склонила голову, посмотрела на него внимательнее. —Ну.. она пробовала, — ответила она спокойно, — просто в какой-то момент поняла, что это ничего не меняет. Какой толк говорить, пока никто не слушает? Он кивнул, как будто это как раз и ожидал услышать, но не стал продолжать мысль за неё. Пролистнул дальше, задержался на абзаце. — А здесь… она же не злится. Он поднял глаза. — Скорее обидно? Она усмехнулась едва заметно. — Обида — это для тех, кому не все равно, — сказала она, — зачем растрачиваться? Он на секунду задумался, это его чуть притормозило. — Хорошая мысль, — тихо сказал он и улыбнулся, как-то грустно. Она не ответила, но взгляд не отвела. Он дочитал страницу до конца, перевернул лист, но почти сразу снова остановился. — И вот тут…наконец… — он чуть нахмурился, — ей важно, чтобы вокруг нее что-то менялось? Он посмотрел на неё прямо. — Или она просто живёт с этим? Она выдержала паузу, потом чуть пожала плечами. — А что с этим ещё делать? Она переросла споры о жизни, ей просто больше нечего сказать. — Ну а допустим, что появится человек, в котором как раз будет этот смысл? – Реми пристально посмотрел Клер в глаза, но без вызова. Он не требовал ответа сейчас. — Вот тогда, я подумаю… - кивнула Клер, забыв, о ком конкретно она говорила. О персонаже ее рассказа или уже о себе. — Она, ты имела в виду ее, твою героиню? – подловил ее Рэми и наклонил голову. - А это вообще возможно, не писать о себе? Хоть капельку, но вложить себя выходит неосознанно. Так что, да, часть меня тут точно есть, отрицать не буду. В этот раз он уже не стал отвечать, но Клер была довольна. Она получила тот самый отклик, который ей был нужен и это ей нравилось. В комнате стало тише, но не пусто, как после того, как все встало на свои места без лишнего усилия, и Клер, забирая ноутбук, почувствовала  спокойную готовность вернуться к написанию снова, уже без осторожности, с которой она начинала. Они разошлись немного позже, Клер вернулась к себе в комнату и сразу же пожалела, что для игры на пианино было уже слишком поздно. Она как-то быстро привыкла к этим звукам, эти мелодии будто напоминали ей саундтрек ее жизни, не сговариваясь и не выдумывая нот. С мыслями об этом и еще много о чем, она уснула. *** Стук был очень тихим, прежде чем Клер поняла, что это стучат в дверь. Она прислушалась ещё немного, ожидая, что звук сам пропадет, и она бы продолжила свой сон еще хотя бы часик, но все же медленно поднялась и босиком подошла к двери. Когда она открыла, сонная, со спутанными волосами, в легкой пижаме, Рэми стоял так, будто сам до конца не решил, правильно ли он сделал. — Слушай… — сказал он, чуть неловко, — я хотел позвать тебя на завтрак. И понял, что не знаю, как это сделать, не находя причин. Ты ничего не забыла и мы не договаривались, так что.. Он на секунду замолчал и пожал плечами. — В общем, я просто зашёл. Клер посмотрела на него внимательно, и в этом взгляде было что-то тёплое и почти благодарное. — Это, кстати, лучший из всех вариантов, — сказала она. И только после этого улыбнулась. *** На улице утро уже почти растворилось в полудне, но не потеряло своей мягкости, и город выглядел так, будто ещё не решил, ускоряться ему или позволить себе немного медлить: кто-то открывал ставни, пожилой мужчина неторопливо протирал витрину, а на узких балконах висело бельё. Множество солнечных зайчиков отпрыгивало от маленьких витражных окошек, которые украшали чердаки домиков. Они шли рядом, не обсуждая маршрут, и разговор появлялся сам — не требуя начала, не заканчиваясь логично, а просто переходя из одного в другое. Место, куда он её привёл, было совсем простым, но от этого не менее очаровательным в своем почти сельском убранстве: узкие столы, немного тесно, кофе подают быстро, и никто не делает вид, что сервис тут первоклассный, зато еда всегда свежая, аппетитная и вкусная. — Я ведь вчера чуть почти не отказался выступать, — сказал он, размешивая кофе. — Почему? — она повернула к нему голову. – И кстати, ты там играл за деньги, или на чистых началах? — Вообще под настроение, играю, когда есть желание опробовать новые мелодии на публике. А вчера не хотел идти, потому что … просто был не в настроении. Нужна ли причина? Она усмехнулась. — Это было бы обидно. И что изменилось в последний момент? — Я тоже так решил, хоть люди и не знали, что кто-то будет выступать, а был и не обязан, все же я решил сыграть. – Клер нравилось, как Рэми не врет ни ей, ни себе. В этой правде был особый шарм.  Они помолчали, глядя в окно, где люди шли мимо так, будто знали, куда идут, даже если это было не совсем так. — Вообще странно, — сказал он чуть позже, — как все ищут причину, чтобы просто потерять время. — Потому что без причины как будто и нельзя, — ответила она. — Хотя именно так и надо. Она посмотрела на него внимательнее. — Ты часто так делаешь? Он покачал головой. — Нет. — Я тоже. И это прозвучало так, будто им этого совпадения достаточно. После завтрака они просто вышли из бистро и пошли дальше, сворачивая туда, куда глядели глаза, потом ещё дальше, где улицы становились уже и старее, дорожки извилистее, дома стояли теснее друг к другу, и окна смотрели почти впритык, но люди в них давно привыкли к чужому присутствию. Клер ловила себя на том, что запоминает не улицы, а незаметные , но очень выразительные детали: таблички с выцветшими буквами, горшки, наполненные цветами, двери, перекрашенные не один раз, выдавая прежний цвет под облупившейся краской, крепко спящую кошку на подоконнике, которая не собиралась уступать своё место никому, и это не требовало комментариев. — Ты давно здесь? — спросила она, откидывая очередной раз от лица сушащееся на  веревке между домами белье. — Почти всю жизнь, — ответил он. — Уезжал пару раз, но возвращался. — Тебе тут так нравится? Он чуть усмехнулся. — Когда мнил себя более талантливым, чем оказывался на самом деле, а по итогу мне оказывались не по плечу эти большие города с бешеным ритмом. Я житель этого города, не больше не меньше. И меня это устраивает! Она посмотрела на него чуть внимательнее. — Интересно, а я как раз сбежала из такого, пытаясь найти умиротворение, но нашла другой шум. – она улыбнулась и говорила это мягко, не пытаясь обидеть. — Все меры хороши, если помогают достичь цели. Пауза не стала неловкой, она просто осталась между ними. — А ты, Клэр? — спросил он. — Почему пишешь? Она не сразу придумала что ответить, вопрос был и не новым, но каждый раз требовал отдельного ответа. — Сначала, потому что получалось, — сказала она. — Потом, потому что не получалось не писать. Он кивнул, принимая это без лишних слов. — У меня с музыкой было проще. Я просто понял, что больше ничего не хочу делать. Родители отдали в музыкальную школу, а дальше консерватория. Я, честно, ни минуты не сомневался. Она чуть улыбнулась. — Тогда почему сомневаешься в себе сейчас? Он посмотрел на неё и изложил мысль как шутку. — Догоняю подростковые терзания, вероятно. Она понимающе кивнула. Сделав круг они снова вышли к их дому. Кафе снизу было закрыто, от чего Клер даже расстроилась, она снова хотела провести время за этими столиками, тем более, что у нее было столько мыслей, которые ей не терпелось вылить на бумагу, в ее случае это был лист на экране ноутбука. - Какая досада. – вздохнула Клер. – У меня ведь даже кофеварки нет… Я всегда пила кофе внизу. Рэми задумался, какое-то время покрутился возле закрытых дверей, посмотрел в стеклянные створки и произнес. - Наверное что-то вроде учета. – затем выждал пару секунд и добавил. – Прозвучит совсем некрасиво, если я скажу, что у меня есть кофеварка? Клер рассмеялась. - Тогда идем пить кофе! – Клер непроизвольно посмотрела наверх, где балкончик квартиры Реми казался более заманчивым, чем ее. В отличие от ее, крыша Рэми была увита виноградом, который даже отсюда умопомрачительно пах. Кофе у него не был чем-то особенным — не редких сортов, не красивых банок с подписями, просто зёрна в обычной стеклянной банке, которую когда-то, похоже, использовали для сахара. Но он обращался с ними не очень ловко, от чего Клер какое-то время смотрела на это недоразумение и решила вмешаться. — Давай я помогу? — Так видно, что я это делаю не часто? — Как будто - никогда! – хихикнула девушка. — Ну…я вообще тоже всегда хожу в кафе. — Но кофеварку и кофемолку привез? — Да они тут и были, если честно, а кофе мне отсыпал владелец кафе. Когда не платил деньгами. – Рэми тоже заулыбался, наблюдая, как девушка сначала помолола зерно, распространяя по кухне свежий аромат. А потом, как наливает в турку стакан воды и насыпает две ложки измельченного кофе. Пока густая пенка начала подниматься, разливаясь по комнате чудесным ароматом, Рэми наблюдал за руками Клер, которые мастерски управлялись с двумя приготовленными чашечками, наполняя их крепким напитком. - А ты случайно никогда не работала в кофейне и не варила по-турецки? – Реми облокотился на столешницу и сложил руки на груди. - Все возможно. – ушла от ответа Клер, но подмигнула. С улицы донёсся звук открывающейся двери — резкий, с металлическим щелчком, и кто-то вышел, громко разговаривая по телефону, не снижая голос даже на секунду. Клер проводила его взглядом. — Вот, — сказала она. — Этот точно не думает о том, что кому-то мешает. — А должен? — ответил он. — Он же на улице, а улица место общественное. — То есть ты меня не поддержишь, да? – Клер с укором посмотрела на Рэми и отпила свой кофе, когда они уже наслаждались видом с красочного балкона. Он чуть улыбнулся. — Моя работа тоже громкая. — Твоя приносит радость, или печаль, в общем эмоции. Он посмотрела на нее внимательнее и спросил в ответ. — А твоя? Она на секунду задумалась. — И моя, наверное. Могу сказать, что в свободное от хобби время, я пишу статьи в журнале. Да-да, журналы еще существуют. Он кивнул, уже без улыбки и удобнее уселся на плетеном стуле, который обязательно был на каждом уважающем себя французском балконе. — Да? И о чем же они? — Они…. — хотела было ответить Клер, но замялась. — Они… ни о чем и обо всем. Она вдруг поняла, что совсем не умеет себя презентовать. Совсем не знает, что бы сказала про свою работу, если бы ей дали минуту. Реми торопить не стал. Они замолчали, но разговор не оборвался — им просто обоим стало комфортно в тишине. Город внизу продолжал двигаться, не ускоряясь и не замедляясь, как будто ему было всё равно, кто именно сейчас стоит на балконе и смотрит на него. А так оно и было. Двое людей сейчас, именно тут, встретились случайно, а быть может и нет, но городу дела не было. Клер сделала глоток, потом ещё один, уже просто допивая последние капли. — Кофе, кстати, отличный, — сказала она. Он кивнул. — Тебе спасибо. Она улыбнулась. От кофе они перешли к красному вину, которое так любезно предложил Реми. К вечеру слегка похолодало, а на улицах зажглись мягкие огоньки. Город в это время будто оживал второй раз – днем он радостный, встречающий и играющий красками, а ночью становится томным и задумчивым, наводящим на мысли и откровения. Что и сделала Клэр. — Я иногда говорю не то, что думаю, — она сразу же нахмурилась. Рэми не перебил, только повернул к ней голову и посмотрел с интересом. — Не в смысле вру, — добавила она, чуть тише, — а как будто… у меня есть нормальная мысль, живая, но пока я пытаюсь её сказать, выходит что-то другое. Более удобное. Более понятное. И уже не то. Она коротко усмехнулась, но в этом не было ни лёгкости, ни желания сгладить сказанное — скорее раздражение на саму себя. Рэми чуть наклонился вперёд, опираясь на перила, и какое-то время молчал, как будто проверяя это на себе. — Поэтому ты пишешь? Чтобы можно подумать сто раз и переписать, прежде чем убедиться? — спросил он. Она покачала головой. — Возможно. Никто не прочитает это, пока я сама не решу. Он посмотрел на неё искоса, и в этом взгляде уже не было прежней лёгкости. — Ну…быть может я и играю по той же причине? Музыка всегда говорит так, как думает. Ей скрывать нечего. А музыкант раскроется с ней. Она замолчала, отвела взгляд и кивнула. Поставила уже пустой бокал на перила задержалась, не отходя, будто ещё не решила, заканчивать ли этот разговор или дать ему раствориться самому по себе. Снизу стало шумнее — люди заполняли вечерний город. На удивление, для середины недели было слишком людно. — Ладно, — сказала она, почти спокойно. — Мне пора, думаю. Рэми кивнул, не двигаясь, но был немного удивлен поспешному решению. — М…Хорошо. Она сделала шаг к двери, но остановилась почти сразу, как будто что-то не дало ей уйти так просто. Не мысль — скорее ощущение, короткое и упрямое, которое невозможно ни сформулировать, ни проигнорировать. Она обернулась. Он всё так же стоял у перил, в его взгляде возник немой вопрос. Она на секунду задержала дыхание, будто сама удивилась тому, что собирается сделать, и подошла к нему. Он не сделал шага навстречу, но и не отстранился. Это было моментом, в котором она просто перестала думать, как это будет выглядеть, что это значит и что будет дальше. Она коснулась его губ легко, осторожно, как будто проверяя, не исчезнет ли это ощущение в следующую секунду. Он застыл, образовалась едва заметная пауза , — а потом наклонился к ней, и поцелуй стал глубже, но всё ещё без попытки удержать или продлить его дольше, чем нужно. Он длился недолго, от того был почти невинным. Она первой отстранилась, так же спокойно, как подошла, и на мгновение осталась рядом, слишком близко, чтобы делать вид, что ничего не произошло. — Вот теперь можно идти, — сказала она, чуть тише обычного, но без смущения. Он едва заметно усмехнулся. — Пожалуй... Она не стала добавлять ничего больше, просто отвернулась и вышла, не оборачиваясь. Рэми остался на балконе, провёл рукой по перилам, где всё ещё стояло два бокала, забрал их с собой и вышел на кухню. Их легкомысленная ночь осталась на этом балконе. Клер вернулась в комнату, закрыла за собой дверь и на секунду остановилась посреди тишины, которая после балкона показалась мертвой. Поцелуй не требовал объяснений — и именно поэтому оставаться после него было бы сложнее, чем уйти. Она сняла туфли, прошлась по комнате, не включая свет, и села за стол, открыв ноутбук. Слова сначала текли медленно, как всегда в такие моменты, когда внутри ещё слишком много несказанного, но потом она будто взорвалась, предложения потянулись, зацепились друг за друга, и ночь перестала делиться на часы. Она писала без пауз, не проверяя, не перечитывая, не думая о том, хорошо это или нет — просто, потому что не могла остановиться. К утру на столе стояли чашки с чайными пакетиками, а экран был заполнен несколькими законченными текстами, которые казались ей одновременно чужими и точными. Она прекрасно понимала, что поступает глупо, и это знание не вызывало в ней ни стыда, ни желания что-то исправить — скорее спокойное, тёплое принятие собственной нелепости. Уходить было просто. Не потому, что там что-то могло начаться — а потому что это уже случилось, и этого было достаточно, чтобы не проверять дальше. Она собралась быстро, не оставляя следов, и вышла, не поднимая взгляда на балкон и не проверяя, вдруг он там и видит ли ее бегство. Или она боялась своего желания, чтобы он ее окликнул. Город принял её так же равнодушно и даже с осуждением. И это было справедливо. *** Клер закончила книгу через три недели после той ночи. Она писала каждый день — с вдохновением и без, заставляя себя и нет. Утром — за кухонным столом, вечером — на кровати, иногда в кафе, где никто не смотрел на экран и не мешал. Она не переписывала по десять раз и не вычищала текст до стерильности — наоборот, оставляла шероховатости, потому что в них было больше ее самой, чем в аккуратных формулировках. Иногда она засыпала прямо за столом, не выключив свет, с открытым документом, а утром сначала не понимала, где находится, и только потом, увидев строчки, вспоминала, что уже написала и что ещё хотела. Это все было одной большой историй, но переплетенной в нескольких рассказах, связанных между собой не сюжетом, а состоянием, в котором она их проживала. Когда последний рассказ занял свое место, она просто закрыла файл без перечитывания и оставила это редакторам. В тот же день отправила рукопись в два издательства — выбрала их быстро, наугад, потому что не хотела превращать это в стратегию. Ответ пришёл через девять дней. Короткое письмо: им интересно, они хотят поговорить. Она согласилась на встречу, приехала вовремя, с распечатанным текстом в папке, хотя он никому не понадобился. Редактор говорил спокойно, задавал точные вопросы, не пытался «улучшить» её, и это было главным — ей не пришлось защищаться. Договор она подписала через неделю. Дальше началась работа, которая ей не нравилась: правки, уточнения, переносы, разговоры о том, что «читателю будет сложнее», и её короткое «пусть будет сложно». В итоге они убрали немного — не текст, а лишь ненужные детали. Книгу напечатали через два месяца. Ей позвонили и сказали, что можно забрать первый экземпляр. Она пришла в маленькое, но достаточно известное издательство днём, именно в таком она мечтала когда-нибудь работать. За суетой рабочего дня ей просто вынесли стопку ее книг, перетянутых бумагой. Еще несколько сотен разошлись по местным книжным, и Клер была довольна всем. Она взяла одну, осталась стоять у стола и посмотрела на обложку. Имя было действительно её. Это выглядело странно спокойно и как будто на своем месте. Она открыла книгу на середине, прочитала абзац, и даже узнала его не сразу — как будто текст уже перестал принадлежать ей — и закрыла. — Нормально, — сказала она. Никто не ответил, да и не нужно было. Книгу она убрала в сумку. *** Она купила билет на поезд тем же вечером. Слишком быстро, на автомате, как будто если задержится хотя бы на несколько минут, начнёт искать причины не ехать. Открыла сайт, выбрала дату, нажала «оплатить» — и только когда пришло подтверждение, позволила себе остановиться и посмотреть на экран чуть дольше. Обратного билета она не взяла. Это было не ее окончательное решение — просто не дошла до этого шага. Собираться начала сразу, чтобы не дать себе времени передумать: открыла шкаф, достала сумку, бросила внутрь вещи без особого порядка, потом остановилась, вытащила половину обратно и сложила заново — уже аккуратнее, медленнее, как будто от этого зависело, поедет она или нет. Книгу она взяла с собой. Она лежала на столе весь день, и Клер несколько раз проходила мимо, не касаясь её. Только перед выходом она всё-таки подошла, взяла её в руки, на секунду задержала взгляд на обложке и убрала в сумку — между вещами, не сверху. По дороге на вокзал она шла быстрее, чем нужно, хотя никуда не опаздывала. Люди вокруг двигались в своём ритме, кто-то разговаривал, кто-то смотрел в телефон, и это обычное существование раздражало её своей простотой — как будто для всех это был просто вечер, а для неё почему-то нет. Ожидание оказалось длиннее, чем она рассчитывала. Она стояла, потом села, потом снова встала, прошлась вдоль поезда, вернулась обратно, проверила билет, хотя уже знала, что всё в порядке, и поймала себя на том, что ищет в этом всём хоть какое-то объяснение, почему она здесь. Объяснения не было. Когда поезд тронулся, ей стало легче. Она села у окна, положила сумку рядом и на какое-то время закрыла глаза, но не уснула — только слушала, как меняется звук дороги, и ловила себя на том, что всё время возвращается к одной и той же мысли, которую так и не могла сформулировать до конца. Что я сделаю, когда приеду. И на этот вопрос у неё не было ответа. Она открыла сумку, достала книгу, подержала её в руках, не открывая, и снова убрала обратно. Слишком рано. *** Когда она вышла в этом городе, первое, что она почувствовала, странное ощущение, что ничего не изменилось, и это почему-то оказалось для нее важнее, чем она ожидала. Клер стояла у выхода с вокзала чуть дольше, чем нужно, позволяя людям обтекать её, как будто ей нужно было время, чтобы совпасть с этим местом заново. Потом выдохнула, поправила ремень сумки на плече и пошла вперёд. Уже не торопясь, но и не останавливаясь. Она вышла из поезда первой, так ей хотелось ступить на перрон. Вокзал встретил её привычным шумом — гулом голосов, короткими объявлениями, запахом кофе и чего-то горячего, что продают в бумажных стаканах, — и всё это было настолько обычным, что на секунду ей стало легче, как будто ничего особенного не происходило. Клер остановилась у выхода, пропуская людей вперёд, и только тогда позволила себе оглядеться. Город был все тем же. И это оказалось неожиданно важным. Она поправила ремень сумки, коснулась её бока, как будто проверяя, на месте ли книга, и вышла на улицу. Уже прохладный воздух оказался колючим, и от этого она вдохнула глубже. Среди улочек пробежал ветерок. Вызывать такси она не стала и пошла пешком, застегнув кардиган получше. Она не помнила дорогу точно, но среди узнаваемых домиков знала, что найдет её. Она шла без спешки, иногда замедляясь у витрин, иногда останавливаясь на светофорах дольше, чем требовалось, давая себе время не просто дойти, а привыкнуть к мысли, что она уже дошла. Кафе оказалось на своем месте, Клер даже с облегчением выдохнула. Все было так мимолетно, что она начала сомневаться в его существовании.  И кафе и домика с уютными квартирками над ним. Потом открыла дверь и вошла. Внутри было тепло, немного шумно, и это тепло сразу отрезало её от улицы между «там» и «здесь». Была невидимая граница, которую она только что пересекла. Она выбрала столик не у окна, а чуть в стороне, где можно было сидеть спокойно и не чувствовать на себе взглядов, заказала кофе, сняла кардиган и повесила его на спинку стула. Книгу положила перед собой, как игрушку, которой маленькая девочка в ней так хотела похвастаться. Но она была не для неё. В кафе было тихо, и эта тишина пока было комфортной. Пианино стояло у стены с опущенной крышкой и печально пустовало. Она, конечно же не ждала, что встретит Реми тут, но, говоря честно себе, надеялась. Она смотрела некоторое время, ожидая, сама не зная чего, но рядом никого не было, и через несколько секунд это ощущение прошло, уступив обычной, спокойной пустоте. Она отвела взгляд, сделала глоток кофе, посмотрела в сторону окна, в зал — и, почти машинально, снова туда же. Пианино все еще оставалось пустым. Клер принесли кофе и она погрузилась в чтение.  В дорогу она взяла не только свою книгу, но и книгу, которую ей посоветовали в издательстве. Она была рада оставить на нее свою рецензию, это хорошо сказывалось на ее репутации. В моменте, Клер не заметила, как звякнула дверь, которая звякала не раз, пока та сидела, и как кто-то прошел к пианино и открыл крышку. И именно в этот момент в зале впервые появилась музыка. Ее музыка. Сначала — один звук, короткий, как приветствие, затем второй, и только потом мелодия, которая не играла заново, а продолжалась с того места, где её раньше никто не слышал. Клер остановила кружку по пути до рта, когда поняла, что кафе наполнилось музыкой. Такой знакомой ей музыкой. Какое-то время Клер не поднимала головы, не осмеливалась. Но нетерпение взяло свое и она посмотрела, хотела убедиться, что это именно он, а не какой-то другой ей совершенно не знакомый молодой, но столь же талантливый музыкант. Но это был Рэми. Он играл спокойно, чуть наклонив голову, в своей привычном манере, следя за клавишами, не хмуря лба, а как бывает это делают увлеченные музыканты. Прошло несколько секунд, музыка уже успела развернуться, стать чем-то отдельным, особенным. В какой-то момент он поднял голову, и их взгляды встретились, как будто эта встреча уже произошла раньше, только не здесь и не так явно, и тогда в музыке что-то изменилось — совсем немного, почти незаметно для всех остальных, но для неё это было очевидно, как интонация в голосе, которую слышишь только тогда, когда она обращена именно к тебе. Клер сидела неподвижно, не пытаясь ни приблизить этот момент, ни отодвинуть его, и впервые за долгое время не искала слов, которые могли бы его объяснить, потому что в этом не было необходимости — всё уже происходило, и этого было достаточно. Они снова встретились взглядами и Рэми улыбнулся ей — просто, спокойно, словно между ними не было этих месяцев, дороги, сомнений, всё это время никуда не исчезало, а просто лежало где-то между ними, дожидаясь этого момента. Клер теперь сжимала книгу в руках, показывая, и только сейчас по-настоящему почувствовала её вес — не листов и обложки, а всего того времени, всех ночей, всех слов, которые она написала, не зная, кому они в итоге будут принадлежать. Эта книга перестала быть просто результатом работы. Она стала дорОгой, по которой она дошла сюда. Она провела пальцем по краю обложки, прижимая, словно боялась, что кто-то может забрать ее и сейчас позволила себе не отмахнуться от простой, почти детской мысли: она привезла её именно для него. Это чувство было тихим и удивительно спокойным, она знала это.