–

Счастливчик продрал сонные глаза и уставился в тëмный потолок, слушая смазанный скулëж откуда-то слева. Всë казалось каким-то нереальным, будто сон: руки, ноги – они были слишком мягкими и тяжëлыми, чтобы двигаться, в черноте сверху рябили наплывающие друг на друга полосы и белые хлебные крошки, похожие на спадающую на солнце пыль. Скулëж повторился, напоминая о реальности. Похоже, он опять забыл оставить открытой дверь в туалет, подсознательно решив не нюхать тамешний воздух всю ночь. – Сейчас. – Счастливчик медленно сел, подтянув ноги, и потëр глаза ладонями. Вставать не хотелось. Так сильно, что он уже был готов убирать лужу с утра и стирать чужие штаны с трусами. Штаны! Он рухнул вчера вечером, даже забыв расстегнуть своему подопечному ремень, с которым непослушные пальцы уж никак не могли справиться самостоятельно. Счастливчик выдохнул и скинул ноги с кровати, нащупывая стопами холодный скрипучий пол, так и норовящий вогнать пару подлых заноз в пятку. Скулëж стал громче. – Да сейчас, сейчас... Счастливчик встал и, шатаясь после сна, подошëл к прикрытой двери и открыл еë нараспашку. Пахнуло сыростью и вымывшейся мочой – не самые приятные ароматы сразу после пробуждения, упрятанные за выкрашенной белым деревянной дверью. Конченый послушно зашмыгнул в сортирную и заскулил снова, стоя возле старого пожелтевшего от времени унитаза. Долговец вздохнул и подошел сзади, просовывая руки под чужими и расстëгивая занемевшими после сна пальцами ремень. Когда он подтянул его на себя, чтобы вытащить язычок бляшки из дыры, звуки стали громче. – Да сейчас. Не обоссысь, пожалуйста. Конченый сжал зубы, часто и со свистом дыша. Счастливчик, наконец справившись с ремнëм, быстро сдëрнул и так стремящиеся спасть штаны вместе со свободными белыми форменными трусами. – Всë, ссы. Счастливчик убрал руки и Конченый наконец опустил свои неловко расставленные руки вниз и ухватился за небольшой мягкий член. Не то что бы долговцу нравилось наблюдать за этим, но стоило убедиться, что дурачок не начнëт мочиться мимо. Зажурчала стекающая прямо в очко унитаза струя. – Молодец. – долговец зевнул и развернулся обратно, пошатываясь возвращаясь к кровати, пройдя прямо по горячему от тепла небольшого тела матрацу, на котором мятым клубком валялась простынь. Конченый любил ворочаться перед сном, словно уж на сковородке, болтая не умолкая всякий бред и отвратительно бодро таращась то в стены и потолок, то на самого Счастливчика. Это нервировало, а сам Конченый продолжал упорно смотреть и по-доброму улыбаться. Действительно блаженный – по-другому и не скажешь. Прогремел смыв и, подтягивая штаны, Конченый засеменил в сторону своей лежанки, простынь на которой Счастливчик всë же решил поправить, кряхтя нагибаясь и сморщившись на тупую боль в когда-то переломанных рëбрах, встряхнул тонкую посеревшую ткань, ровной гладью укладывая еë сверху. Можно было со спокойной душой ложиться спать – что он и поспешил сделать, отвернувшись к стенке – утром ждал патруль. – Пенка у пива такая мягкая. Щекочет нос, губы, расплывается по языку. Тëплый ворс шерстяного свитера в зубах поверх мягкой плоти. Вкусно. Вкусно. Невкусно. Горечь скатывается в глотку, травит изнутри, заставляет плакать о Боге, Боге. Бог наш един. Мягок нежным свитером на языке и плоти. – Ты пива хочешь что ли? – Горькое. – Конченый скривился в изрешечённом прямоугольнике спадающего в комнату света от уличной вышки, садясь на застеленный матрац и разводя руками. – Обволакивающая пена и есть нежность нашего Бога, сверкающая теплом золотого света. – Спи. – Счастливчик плотнее сомкнул глаза, накрываясь одеялом по самые уши. Воцарилась долгожданная тишина и долговец, блаженно выдохнув, расслабился, начав засыпать. Перед глазами начали мелькать картинки приглушённого солнечного дня где-то там – в детстве, когда можно было беззаботно резвиться на детской площадке, лазая по турникам и раскачиваясь, стоя на сидушке качелей, крутиться на карусельке, задорно смеясь с другими ребятами. И мама, любящая несмотря ни на что мама, ласково вытирающая кровь из разбитого качелей носа и приговаривающая "будь осторожнее". Как давно это было? Мама улыбалась и ждала его с раскинутыми в предверии обьятий руками. Он был ещë совсем маленьким. Совсем глупым. С выпавшими молочными зубками, дыры от которых было так приятно зализывать языком. Он, не задумываясь, побежал навстречу, быстро переставляя маленькие худые ножки.

***

– ... бегом прижимаясь к раскачивающемуся миру, созданному Матерью Зоной. Дева, дева, распахнувшая свои руки в ожидании божественной воли Его. – М?.. – Счастливчик снова открыл глаза и тут же зажмурился от падающего через окошко света. Жизнь продолжала бить ключом. Правда почему-то образно гаечным и почему-то именно его. Конченый замолк, а затем продолжил с особым усердием: – Мать Зона. Священная воля Его проливается светом на кровь, кровь Еë, раны Еë, любовь Еë. Любовь Еë подобна свету, мягкому, как тело солнечного зайчика, как... – Заткнись. – Счастливчик сел и зевнул, потягиваясь и поворачивая торс из стороны в стороны, разминая отлëжанные бока и спину. Завыл в коридоре подъëмный гудок и Счастливчик быстро поставил ноги на пол, откинув носком руку развалившегося звездой и упорно смотрящего в потолок Конченого. Как всегда – за пару минут до подъëма тот начинал нести всякую пургу. Быстро почистив зубы и умывшись, Счастливчик натянул свободную форму. Теперь стоило поднять и заставить сделать всë то же самое Конченого. – Солнце светлое, вкусное, подобно крови Его оно одаряет нас теплом и благом искрящегося счастья быть здесь, здесь. – фанатик вскинул руки, широко улыбаясь и смотря на падающий сквозь пальцы свет. – Давай, вставай. – Счастливчик слегка пнул его в бок. Конченый, недовольно сопя, поднялся и, подхваченный под руку, потащился в уборную. Быстро намочив ладонь и протерев чужое лицо, Счастливчик достал из пластмассового стаканчика вторую щëтку, треснувшую от неправильной хватки и перемотанную изолентой, и выдавил на неë стандартную мятную пасту. – Почистишь сам? Конченый скривился и отвернулся от головки щëтки. Счастливчик вздохнул и, развернув голову Конченого, впихнул зубную щëтку ему за щеку, активно чистя зубы и царапая чужие дëсны под негодующее мычание. Это длилось обычно секунд двадцать, а затем Конченый послушно открывал рот и даже полоскал позже, сплëвывая пену и воду в раковину и наблюдая как она, заворачиваясь спиралью, утекает в слив. Пора было вести его на завтрак и поесть самому.

***

В столовой, как и всегда по утрам, было людно. Бодрые, свежие и не очень долговцы галдели, желая друзьям доброго утра и обсуждая обычно незаконченные вечерние темы, смазывая границы дней. Гомон заставил Конченого нахмуриться и помотать головой – значит, через пару-тройку дней стоит ждать выброс. Обычно дурачок приветливо улыбался и махал рукой всем знакомым, громко читая какие-то безумные благословления и пожелания, над которыми многие любили смеяться. "Матерь Зона и Божественная Воля Его" – скорее всего, радиоактивного камня под Саркофагом и не более. Как глупо. – Эй, Серый, тебе десерт захватили! – помахал с другой стороны столовой старшина, окруженный парой сержантов и ефрейтором – здоровенный мужик с кучей морщинок у глаз и длинным кривым ртом, питавший какую-то особую приязнь ко всем чахлым, больным и неполноценным. Конечно же, десерт предназначался Конченому, да только сказать это открыто никто не решался – слишком уж странно это было – кормить пленника хлебом с маслом и джемом из маленьких пластмассовых ячеек с яркими фруктами и ягодами на этикетке. Интересно, что было сегодня? Прихватили ли джема для него самого? Счастливчик, хромая, пошёл за Конченым, который тут же радостно устремился к столу. Наверное, он понимал, что такое десерт. А может просто запомнил, что это слово связано с чем-то вкусным. Конченый остановился возле лавок, выжидающе смотря на Счастливчика – он всегда ждал, чтобы сесть рядом, даже если места совсем не оставалось – свисал с краю, тулился, жался, но не отсаживался. Некоторые шутили про маму-утку и дефектного утëнка, который даже дверь сам открыть не может. Счастливчик сел на более-менее свободную лавку и сжал ноги вместе, чтобы плюхнувшийся рядом фанатик не отдавил их. – Да благословит братьев великий Бог, подарит живое, струящееся светом на землю Матери Зоны счастье, счастье. – снова завëл Конченый свою песнь, сложив замочком ладони поставленных локтями на стол рук, и прикрыл глаза с мерно расширяющимися зрачками. – Бог любит Матерь нашу вечную, любит пенистым нежным теплом рук Его, взгляда Его, кровью Его... Старшина хмыкнул и отправил в рот полную ложку манной каши. Счастливчик придвинул отдельно стоящие тарелки к себе и Конченому, продолжающему бубнить свои утренние молитвы. – Да благословит верховное командование деяния наши. – усмехнулся ефрейтор Куницын, размазывая кусочек подтаявшего масла по ломтику батона. – Он тебя ещë не задолбал? – долговец надкусил бутерброд. – Он же постоянно этот бред несëт. Счастливчик пожал плечами и высыпал из пакетика сахар, предназначенный для чая, в кашу. – Пусть болтает. Какая гхазница? – Счастливчик размешал манку и принялся без особого аппетита есть. Ему больше нравился молочный суп. – Может, в его словах есть смысл. – старшина Медвежук выскреб ложкой последние остатки каши с тарелки и глотнул чай, затем зачерпнул чайной ложечкой из маленькой пластмассовой коробочки клубничный джем. – В любом случае, он молится за нас. Уже хорошо. – Ну конечно, тут его "мамочка". – поспешил подколоть младший сержант Голов. – Ха, ха. – без особых эмоций ответил Счастливчик, отправляя одну за другой ложку манки в рот, ожидая, пока она закончится и можно будет приступить к бутерброду с чаем. Конченый закончил молитву и проморгался, мотнув головой, затем уставился на собственные руки, медленно и с интересом разжимая один за другим пальцы. Счастливчик придвинул к нему ложку, чтобы Конченый, упаси полковник Копотев, не начал снова есть руками – это он любил и всегда неохотно брал вилки и ложки. Правда вот с джемом дела обстояли иначе – не найдя возможности вымазывать его пальцами, он начал делать это языком, полностью игнорируя существование маленьких ложек, хитро, по его мнению, скидывая их на пол и получая очередной подзатыльник. Иногда его упрямству можно было позавидовать. Разобравшись с кашей, измазав уголки рта крупнистой белой плëнкой, которую он позже будет отскребать пальцами, Конченый презрительно пододвинул к себе клубничный джем, и, посмотрев пару секунд, отщëлкнул его пальцами к краю стола, собираясь скинуть. Счастливчик привычно взял его и вывалил второй порцией на хлеб с маслом. Почему-то Конченый категорически отказывался есть клубничный джем, зато все остальные наворачивал с невиданным удовольствием – чуть ли не носом зарывался. А иногда и не "чуть ли". Конченый собачьей хваткой вгрызся в бутерброд с маслом, обгрызая края, не затрагивая желтоватый, растекающийся кусочек. Это было на потом. – Интересный он всë-таки. – как и всегда подытожил Медвежук, доевший свою порцию и вставший, чтобы отнести пустой поднос с грязной посудой. – Угу. – безразлично согласился Счастливчик и за раз выпил полстакана чая. – Очень. Куницын хохотнул. – Угу. Очень. – эхом продублировал Конченый, похоже, совсем не осознавая смысла слов и разговора, прихватывая зубами с хлеба масло и довольно облизывая скользкие губы. Куницын хохотнул ещё раз. Расправившись с бутербродом, Конченый быстро допил чай и чуть наклонился, ухватившись ладонями за края лавки и заглядывая Счастливчику в рот, ожидая, пока тот доест и можно будет заступить в патруль. Конечно же бывшему монолитовцу полная экипировка и не светила – оружие ему точно положено не было, да и кто знал, умеет ли он вообще им пользоваться? – лишь прогулка по проторенному пути вокруг базы, да перекус в виде пайка и пары галет в нëм, которые он грыз с удивительным для такой гадости удовольствием, отхватывая кусочек за кусочком и внимательно хрустя.

***

Обход начался как обычно – развод, команды, шкафчики со снаряжением, беседы сослуживцев и попытки Конченого застегнуть собачку камуфляжной куртки старого образца без нашивок и пустыми велкро под шевроны. Ему помог кто-то из таких же рядовых, как сам Счастливчик – в полном снаряжении опознать коллег было сложно – маски закрывали и смазывали лица, а толстые комбинезоны с бронежилетами сверху давали различить лишь смутные силуэты тел. Разве что самого Счастливчика было хорошо видно – долговязый и худой, с болтающимся на уровне ягодиц и живота комбинезоном, размерная сетка которого не предполагала в рядах "Долга" доходяг. Конченый улыбнулся помощи и радостно вцепился в плечо, кажется, Кабачка, потому что отталкивания и ругательств не последовало – лишь пара мягких хлопков. В их патрульной группе наибольшую симпатию к дурачку питал именно он – вроде бы, раньше Кабачок был благотворителем и часто видел "особенных", потому и был привычен. Счастливчик положил руку на плечо Конченому, оттаскивая его от сослуживца. – Всë в порядке. – Кабачок, судя по голосу, улыбнулся – как всегда мягко и понимающе, когда дело касалось бывшего монолитовца. – Я знаю. Нам погха выходить. – как всегда прокартавил Счастливчик, перекидывая через плечо дурачка походный мешок и затягивая ремешок на груди. Зона была на удивление тихой – туши слепых собак, периодически забегающих к баррикадам, недвижимо лежали, расклëвываемые редкими чëрными воронами, привыкшими к пальбе и людям. Всë это напоминало Счастливчику какую-то старую классическую картину, название которой он не мог никак вспомнить: дракон мутировавшей природы – Зона – пожирала своих же гончих, раскинувшихся в агонии и, испуганно скулящих, пятящихся назад. Скулящих, прямо как Конченый ночью – изнывающий от природных желаний и повадок, не контролирующий позывы собственного тела и желающий поскорее обрести то недостижимое, за которое можно было продать дьяволу душу. Это было забавно. Может Зона жрала и его – Конченого? Может он уже был сожран, лишившись своего рассудка? – Эй, иди сюда. – Счастливчик подтянул начавшего сходить в сторону обочины Конченого поближе, – чëрт его знает, где аномалия, а где поджидающий в кустах монстр. – Бог проведëт нас, ибо воля его постижима и ясна сегодня – когда солнце греет звëзды и выходит поиграть, поиграть кровавая, кровавая луна. Рубин, рубин глаза Её, воли Её, Её... – Давай сходим. Всë равно делать нехрен. – затянул как всегда скучающий в патрулях Павело. Счастливчик, как самый ответственный в отряде и награждëнный самой шустрой рацией, вздохнул. Собаки обычно держат перерыв в несколько дней перед Выбросом – собирают, суки, силы, плодя новые и новые партии отродий, готовых вцепиться в морду любому прохожему. Выброс действительно должен быть через пару дней – чутьë Конченого никогда не подводило. Патруль обещал быть слишком спокойным – против чего Счастливчик ничего, собственно, и не имел. Но бросать ребят и упëртого Конченого, которого потащат гулять дальше, – иначе он продолжит жалобно скулить и царапать себя в каморке, – не собирался. Он, как никак, главный среди этой сборной солянки из любителей адреналина. Счастливчик зажал кнопку рации: – На связи гхядовой Счастливчик. Запгхашиваю гхазгхешение на отклонение от магхшгхута патгхулирования. Один из ребят показал ему пальцы вверх, хохотнув. – На связи старшина Медвежук. Назовите причину отклонения. – Гхазведка в зоне подозгхительной активности. Подкгхепление не тгхебуется. – Разрешаю, рядовой Счастливчик. К выполнению разведки приступить. – Так точно, товагхищ стагхшина. Кто-то из ребят воодушевлëнно переступил с ноги на ногу, а Счастливчик наконец отпустил плечо тараторящего свой бред Конченого, который и не подумал идти дальше, замолчав и продолжая жалобно смотреть на долговца. – Ну, чего стоим? Пошли. – отозвался Павело. – Иди. – Счастливчик чуть пихнул Конченого между лопаток и тот радостно, чуть ли не вприпрыжку, пошëл в заросли. – Эй, куда поскакал? – судя по голосу, Сидоров схватил Конченого за вещмешок, с лëгкостью оттягивая назад. – Котман, скажи своему отсталому, чтоб в строй встал. Счастливчик вздохнул и, переняв импровизированную шлейку от коллеги, подтянул Конченого обратно, не отпуская. – За мной. Понял? Конченый улыбнулся и закивал, быстро занимая своë место – хотя бы это он умел нормально – ходить в строю.

***

– Мы уже второй час идëм. И нихера нет. – недовольно сплюнул Павело, поддев маску пальцем. – Он ведëт. Сам хотел погулять. – назидательно заметил Кабачок, покорно идущий, хоть и начавший тяжело сопеть после схватки с парой напористых псевдособак. – Эй, коммандос, может привал? – отозвался Сидоров. – Чегхез полчаса, если не остановится. – Счастливчик упорно хромал дальше, косясь на идущего Конченого, рассматривающего всë по сторонам, и следя за показаниями детектора аномалий. Детектор запищал и Счастливчик остановился, осторожно наблюдая за мигающей точкой на экране. Внешне ничего не выделялось: мшистые ветки на земле, грязь и небольшая лужа. Хотя откуда она, если дождя не было? Счастливчик на всякий случай посмотрел на небо и заметил клочок чëрно-серой тучи точно над лужицей. Чëрт знает, что это было, но он решил обойти эту странную парочку из тучи и лужи на двадцать шагов левее – где, судя по датчику, было чисто. Конченый остановился, а затем крадучись подошëл к луже. Кабачок задумчиво сделал шаг за ним. – Артефакт там что ли? – Павело передëрнул затвор автомата. – Сейчас выбьем. – Вроде нет. – Кабачок остановился, а вот Конченый подошëл к луже вплотную и увлечëнно засмотрелся на собственное отражение, искажённое водой. Что-что, а опасность, грозящую по крайней мере его собственной заднице от "матушки" Зоны, он чувствовал получше всякого радара. Правда вот в трамплины лез нещадно, то ли из глупости, то ли из любопытства. – Отошëл. – Счастливчик скомандовал громко и грозно, но получилось скорее просто раздражённо. Конченый глянул на долговца, а затем быстро отбежал обратно в строй. – А водичка-то фонит. – Сидоров продемонстрировал всем скачущую стрелочку на счëтчике Гейгера. – А идиотизм не лечит? А то вдруг его допросить можно будет. – Павело медленно пошагал вперëд, держась в пределах своего строевого места, подталкивая группу к тому же. Причин не соглашаться с его предложением продолжить путь не было. Конченый решил свернуть налево. Через минут пятнадцать пути они уткнулись в непонятную заросшую чем-то похожим на лишайники бетонную трубу, уходящую в крутой холм, будто бы выгорнутый огромным ковшом. Чëрт знает, откуда она взялась посреди радиоактивного леса, но выглядела так, будто и должна быть здесь: позеленевшая, покрытая лесными наростами и полипами. Как заброшенные руины древнего замка, оставленного потомкам в назидание о вечном. Зашумели высокие кустистые деревья, похожие на лиственные: с маленькими, будто листья фиалок, чешуйками на ветках на длинных стебельках, покачивающимися в такт шагам, звучащих у самой трубы. Конченый остановился. Они пришли. Павело присвистнул. – Как думаете, схрон? – Может быть. – Сидоров ковырнул пальцем через перчатку слоистую кору одного из деревьев, сразу перепачкавшись в липком зеленоватом соке, пахнущем свежим озоном. – Не тгхогать всякую дгхянь. Мы не учëные. – Счастливчик глянул на карту ПДА, а затем связался через рацию с командованием. – На связи гхядовой Счастливчик. Отсылаю коогхдинаты. Похоже найден схгхон неизвестной ггхуппигховки. – На связи старшина Медвежук. Слышу вас, рядовой Счастливчик. Обследуйте. – рация шипя выплëвывала звуки, иногда скачуще искажая и проглатывая буквы. Конченый попятился назад от трубы, а затем спрятался за дерево. – Что такое? – Кабачок тихонько зашмыгнул следом и зашептал. – Хшшш. – Конченый с большими настороженными глазами подставил пятерню пальцами вниз под рот. – Кровосос. – догадался Павело и тоже зашëл за дерево, держа автомат наизготове, за ним последовал Сидоров. – Кабачок, детектогх жизненных фогхм что говорит? – Счастливчик тоже зашëл за высокие коряги и приготовил автомат. – Молчит. Возможно сбоит, техника барахлит здесь. – Приготовиться. Конченый стоять, Кабачок – левый фланг, Сидогхов – пгхавый. Павело, тыл твой. Ребята кивнули и послушно построились, окружив Конченого. Знают, что с кровососом лучше не шутить – утащит и сожрëт, и никакой бронежилет не поможет – так, мутанту чисто подтереться. Если кровососы вообще подтирались. – Тр-тр-тр? – Конченый навис над ухом пригнувшегося Счастливчика. – Да. Прозрачная тень совершенно внезапно мелькнула слева и Кабачок полетел на землю от пришедшегося по бронежилету удара. – Сука! – Павело запалил нещадной очередью, но ни одного ранения на уносящейся за трубу зеркальной шкуре не осталось. Счастливчик быстро дëрнул оглушенного ударом, с распоротым когтями броником Кабачка за шиворот, не переставая следить за своим флангом – и не зря – спереди, из трубы, вылетела вторая тень – которую Счастливчик сразу подстрелил. Раздался удивлённо-разгневанный рëв и тень снова скрылась в трубе. Похоже, этот был совсем молодым – бежал напролом, дыхнув пороха и не зная, что за ним следует пуля, пробивающая блестящую шкуру и упругие, жёсткие мышцы. Будет ждать, пока старший разобьëт строй, а сам к тому времени уже отрегенирирует и утащит кого-нибудь под шумок. – В тгхубу. Там у них будет меньше места для манëвгха. Кабачок, погхядок? – Порядок. – Двигаемся. Медленно, заняв стойку, долговцы направились к трубе. Отбежавший кровосос снова попробовал приблизиться со стороны подбитого Кабачка, но тот вовремя ответил автоматной очередью по ускользающей замаскировавшейся твари. – Какой наглый, а! – Павело внимательно осмотрелся, поджидая, пока кровосос попробует подойти с другой стороны – проверяет, ждëт промашки. В трубе оказалось темно и сыро. Настолько, что то тут, то там росли крупные грибы-паразиты с мясистыми широкими шляпками, которые с отвратительным чавканьяем давились под ногами, рыспыляя влажные, оседающие на бетон белёсые споры. На стенках мягко и тускло посвечивался мох неизвестного происхождения, но явно способный расти в бетоне и грязи, где из питательного была разве что пыль и периодически осыпающиеся откуда-то сверху земляные крупицы. Эхом раздалось тихое и мерзкое рычание. Пахло кровью и тухлым мясом. Каждый включил свой подствольный фонарик, резким лучом холодного света рассекая влажную тьму. Лежащие у стенок иссушëнные трупы со впавшими глазами и начавшими выступать костями под облезлой кожей, перебиваемые сухими проплешинами иссохщихся кишок на животах, смиренно приветствовали их. Мох засветился ярче, смазывая болотной мутью картинку впереди. Сзади раздался грохот автомата Павело. – Эта сука где-то там! Нихера не видно его! – Сверху! – Кабачок запалил вверх и огромное тело ловко приземлилось прям на него, низко заверещав. – Пали! – Павело повернул ствол в сторону приземлившегося кровососа, но он тут же оказался отбит когтистой лапой. Очередь прошла мимо. Счастливчик прошëлся пулями по мощной спине, пока Сидоров переключился на передний фланг, но Кровосос лишь низко взрыкнул и прыгнул, дëрнув закричавшего Кабачка вперëд, в темноту. Павело рванул вперëд, паля перед собой. Послышался второй вскрик и низкий взрык монстра. – Сидогхов, следишь за пегхедом, в случае чего огхëшь и стгхеляешь, понял?! – Счастливчик рванул вперëд, а Конченый растерянной рысцой, крадучись, посеменил следом. – Стоять, блять твою мать! – Сидоров отвлëкся, и это было фатальной ошибкой – притаившийся молодой кровосос, забившийся в глубину тоннеля, напал со спины, утягивая долговца в темноту и лапой сбивая фонарик. – Стоять!.. – неуверенно повторил Конченый и быстро побежал в ту сторону. Счастливчик решил хромать за ними. У Кабачка есть Павело – шансов на выживание у них больше, чем у Сидорова с Конченым. Добежав до конца тоннеля, оканчивающегося круглой задвижной дверью бункера, Счастливчик застал до комичности ужасную картину: рычащий кровосос, содравший бронежилет и впившийся когтями в разодранный живот Сидорова, и Конченый, вцепившийся в его ротовые щупальца. –Нельзя! Нельзя! – отчаянно орал псих. – Убегхи гхуки! – Счастливчик прицелился и отправил целую очередь кровососу в голову, отстрелив одно из длинных щупалец и попав в ушное отверстие – конечно, этого было недостаточно, даже для молодого, с ещë не загрубевшей шкурой выродка. Монстр взвыл и рванул к стенке – выхода не было. Счастливчик начал уверенно расстреливать молодняка, проводя длинные прямые от башки к пузу – самому уязвимому месту. Через пару минут тварь замерла, сползая по стенке и склонив тяжёлую безвольную голову. Счастливчик сменил магазин. Конченый будто бы шокировано посмотрел на оставшееся в руке щупальце, но так и не разжал окровавленную от давления челюстных шипков руку. – Гена, ты в погхядке? Сидоров не ответил, продолжая лишь хрипеть, орать и сжимать пальцами края продырявленного живота. – Твою мать. Сзади снова раздались стрельба и крики. Из тьмы выплыл спиной вперëд Павело, таща раненого Кабачка, зажимающего плечо сквозь рваный комбинезон. – Сбежал? – Да. Сука. Кабачка кусанул. – Пгхомахнулся. – выдохнул Счастливчик. Как бы ужасно это не звучало, им сегодня повезло. Счастливчик стянул аптечку с пояса Сидорова и достал клейкий биогель. Конченый вопросительно посмотрел на пластмассовую ячейку-ампулу, а затем наконец обратил внимание на щупальце в собственной окровавленной ладони, краснота с которой начинала стекать на бетонный неровный пол – слюна кровососа – ужасная вонючая мерзость, разжижающая кровь почти до состояния воды. Павело принялся обрабатывать укушенное плечо Кабачка и заранее достал бинты. – Подержи тут. Да, вот так. – Павело прижал край бинта к плечу Кабачка, разодранный комбинезон на котором даже не пришлось резать. Кабачок тут же послушно зажал ткань пальцами и поморщился. Счастливчик присел, осматривая разодранное брюхо Сидорова – выглядело отвратительно. Залитое кровью месиво из кожи, жира и мышц, сквозь дрань которых просвечивали кишки. – Дегхмо. – кратко константировал Счастливчик, вкалывая двойную дозу морфия страдальцу. Сидоров дернулся, сбито дыша, и попытался приподнять голову и дрожащие руки. – Не двигайся. Сидоров широко раскрыл глаза и что-то прохрипел, наконец увидев кровавое месиво. – Эй, полегче. – Счастливчик положил руку на лоб сослуживцу и прижал вниз, к полу, тот что-то замычал. Взгляд Сидорова стал из безумного совсем туманным. – Вот так, тихо. – долговец снял перчатки, перехватив биогель, вскрыл зубами ампулу и щедро выдавил его под мясную рвань – плевать, что потроха слипнутся, главное, что внутреннее кровотечение приостановит. – Конченый иди сюда. Бгхось эту дгхянь. Конченый встрепетнулся и, запихнув окровавленное щупальце в карман, на четвереньках подполз. Чего уж было в нëм хорошего – так это полная небоязнь мяса и крови. Счастливчик щедро облил исколотые и исцарапанные руки антисептиком. – Дегхжи вот тут. – Счастливчик плотно стянул края брюшины, передавая их в руки Конченого, который крепко схватился за них, с любопытством заглянув внутрь и даже потрогав краешком пальца застывающий биогель. – Не лезь. Счастливчик распаковал стерильную иглу с нитью и принялся заштопывать чужую плоть – по крайней мере то, что от неë осталось, доставая кусочки разодранного костюма. Сидоров закряхтел. – Нормально держит? Может, давай я? – Павело, закончивший с Кабачком, подошëл ближе. – Давай. Конченый, подвинься. – согласился Счастливчик и Павело сел на колени, прижав края заштопываемых остатков кожи и мяса. – Всë, теперь бгхысь. Конченый, бгхысь. Конченый отполз в сторону и уставился на дверь бункера, задумчиво покачивая головой и заламывая руки. – Две лошадки на поле, резвятся среди маков и одуванчиков, ароматом солнечных цветочков и сфер, сфер, поющих о счастье. Две лошадки устали, устали, лëжа между пяти больших дубов, тëплой твëрдостью... – Заткнись. – раздражённо фыркнул Павело. – Да ладно, пусть болтает. Может, ему так легче. – Кабачок выдохнул и положил руку на плечо, обезболивающее начинало действовать. – Относись к нему проще. Павело скривился. Счастливчик наложил последний стежок и сделал большой узелок. Получилось криво, перетянуто, но Сидорову точно уж было всë равно. Кабачок встал и подошëл к двери бункера. – Здесь кодовый замок. – Кабачок постучал по экрану и тот слабо мигнул зеленоватым разрядом. Он попробовал ввести пару цифр и панель отозвалась. – Вроде работает. – Да твою же мать. – Павело вздохнул и убрал грязные от крови руки с живота Сидорова. – Он должен что-то знать. Не згхя же вëл. – Счастливчик вытер руки об штаны и снова зажал кнопку сбоящей рации, – На связи гхядовой Счастливчик, нам тгхебуется подкгхепление по указанным гханнее коогхдинатам, у нас двое гханеных, один из них в тяжёлом состоянии. Нападение кгховососов, один сбежал и находится неподалёку. – Старшина Медвежук на связи. Ожидайте помощи. – прохрипела сбоящая рация и замолкла. – Какой код? – Счастливчик подсел к Конченому и внимательно посмотрел в его лицо. – Код. Цифгхы. – Две лошадки... – начал было Конченый, но быстро замолк, глянув на Павело. – Две лошадки, дальше? – Две лошадки на поле, резвятся среди маков и одуванчиков, ароматом солнечных цветочков и сфер, сфер, поющих о счастье, счастье. Две лошадки устали, лëжа между пяти больших, больших дубов, тëплой, тëплой твëрдостью и прочностью, светом. Пять дубов, четыре глупых, безумных человека с топорами и пилами. Лошадки ушли плача, и слëзы неба жалели их, безразлично ломая рубщиков. Убивая, ломая, не оставляя ничего. Им холодно, холодно, неверные, не чувствуют.. – Два, два, пять, четыгхе? – предположил Счастливчик и Кабачок тут же ввëл код. Замок низко пиликнул. – Не подходит. А что, если два, – Кабачок застучал пальцами по кнопкам, – пять, четыре, ноль? Замок снова пиликнул, на этот раз высоко, и дверь с грохотом и скрежетом механизмов отворилась. – Ладно, заклинатель даунов, он не так уж и бесполезен. – Павело пожал плечами и поднялся. Конченый резво устремился в темноту бункера. Послышался грохот. Все, кто мог, настороженно вскинули оружие. Из бункера послышалось хныканье. – Навегхнулся что ли? – Счастливчик вздохнул и осторожно зашëл внутрь, держа автомат наготове и подсвечивая всë внутри подствольным фонариком. Конченый действительно растянулся по полу, стесав и так проколотые ладони, размызывая кровь по бетону. Щупальце от удара активно задëргалось в кармане, умирая последними нервными судорогами. Счастливчик взял психа за шиворот и резко дëрнул вверх, поднимая. Пора было осмотреться. Свет подствольного фонаря выхватил две встроенные в деревянные полки, полные добра, койки, застеленные армейскими тонкими колючими одеялами, с мягкими плоскими подушками. Хорошо, можно уложить Сидорова. Павело присвистнул, выхватывая взглядом и фонарëм целую настенную полку с оружием. – Зацени, почти что новая поставка командованию! – Павело снял с полки новенький "Гром" и прицелился в коробку на одной из широких перекладин. – Отставить. Нужно затащить Сидогхова. – Счастливчик перекинул ближе к спине висящий под рукой автомат и пошёл на выход. Павело бережно уложил "Гром" обратно и двинулся следом. Ему было не особо интересно таскать полутрупы. Особенно те, которые ему ничего не должны – он им тоже ничего не должен. Лучше уж потом молча разделить наследство на правах товарищей и присвоить себе пачку-другую сигарет, которые можно скорбно выкурить в Баре за очередной байкой от захожих сталкеров. Может и он стравит приукрашенную байку о том, как столкнулся сразу с двумя кровососами. Поднять Сидорова вдвоëм было довольно просто – нормального телосложения парень, без лишнего сала, да и без значительно раскаченных мышц – с покатыми крупными плечами, под которые было удобно хвататься. Вышедший Кабачок, взявший его автомат и стоящий на подстраховке, остался наблюдать за процессом. – Гхаз, два. – Счастливчик одновременно с Павело подняли Сидорова с пола. Внутри него что-то мерзко булькнуло и сквозь шов просочились капли уже начавшей темнеть крови. Кабачок осторожно приподнял его под спину, не давая сложиться пополам. Счастливчик благодарно кивнул и понëс раненого. Конченый сидел на кровати с уже включëнной масляной лампой, выдранной неизвестно откуда, и радостно лепил из какой-то гадости, похожей на глину, нечто настолько абстрактное и непонятное, что даже различить формы было сложно. Пальцы и ладони, на удивление, уже не кровили, а небольшие проколы затянула тëмно-коричневая корка. – Дум-мумие, вроде бы. – Кабачок помог бережно уложить товарища на свободную койку. Сидоров глухо и рвано выдохнул, снова проваливаясь сквозь собственное сознание под действием морфия. Конченый отломал от брикета дум-мумие кусок и протянул Кабачку. – Оу, спасибо, не надо. – Правильно, нехер всякую зоновскую дрянь трогать. – Павело сел на койку, потеснив Конченого, и закурил. Конченый скривился и кашлянул, вдохнув клубы дыма. Он отодвинулся с настолько страдальческим лицом, будто бы прапор с похмелья, потерявший последнюю бутылку пива. Кстати о пиве... Счастливчик взял лампу и начал осматривать верхние полки, куда дотянуться было легче, чем наклоняться вниз. – Что ты ищешь? – Кабачок, оперевшийся на закрытый круг двери бункера, заинтересованно наблюдал за поисками. – Пиво. – мозг будто резко прошёл через перезагрузку и отказывался, по крайней сейчас, вдаваться в глубокий анализ ситуации. Надо было срочно выдохнуть и прийти в себя. – Думаешь, оно здесь есть? – Кабачок как и всегда спокойно отнёсся к болезненно-нездоровой реакции, совершенно не соответствующей ситуации. У человеческого мозга достаточно странных способов справляться со стрессом, так к чему пытаться их понять? – Мы не знаем, чей это схгхон. – И то верно. Без особой надежды, Счастливчик решил спросить Конченого: – Это, как там его... Пенистые гогхькие части Бога, котогхые пить можно. Конченый посмотрел на него, как на дурачка, немного строго, всё же больше с нотками практически родительской жалости, и поставил свою лепнину на край одной из полок. – Пиво, когхоче. – закончил Счастливчик. – Когхоче. – ëрничая повторил бывший монолитовец и полез куда-то под койку с Сидоровым, забавно прижавшись к полу и отклянчив зад. – Как думаешь, если его пнуть, он обидится? – Павело снова глубоко затянулся и почесал бронежилет, скорее задумчиво, чем из надобности. – Конечно обидится. – махнул уцелевшей рукой Кабачок, недовольно глянув на Павело. – Не знаю, я его каждое утгхо пинаю и ничо. – Счастливчик пожал плечами. – Зачем? – сердобольный Кабачок то ли возмутился, то ли обеспокоился. – Чтоб жопу поднимал. Конченый, стоя на коленях, вытянул на свет небольшой закутанный в полиэтилен блок из пивных жестянок с маркировкой "Алексеевское". О таком говорили в Баре, но Счастливчику всë никак не доводилось попробовать этакую диковинку. – Знатно. – вкинул Павело. – Знатно. – подтвердил Счастливчик и длинным пальцем с красно-бордовым от крови ногтëм проковырял в полиэтилене дырку, разрывая упаковку и выдирая сквозь прозрачную плëнку банку. Конченый тоже взял жестянку и заинтересовано покрутил в руках, постучав пальцем и поковыряв открывашку. Счастливчик отобрал банку и открыл вместе со своей. – Ты пьëшь пиво? – Горькое. Горькое. Горечь дождя, золота, безумие, безумие света, хромое удовольствие, раскаты глухого грома в голове... – А зачем тогда взял? – Счастливчик прервал поток бреда, оставив банку во второй руке – что ж, придëтся еë выпить – он был не против. Оставалось лишь дождаться спешащего по их координатам подкрепления и отправиться на базу. Хватит на сегодня прогулок.

***

Вечер медленно тянулся в Баре за радостными речами и хлопками по уже болящему от чужих рук плечу, а временами и осуждающих взглядов – отклонился, полез внутрь, несмотря на двух опасных мутантов, чуть не угробил доверенного ему человека. На фоне этого выговор от подполковника был ничем. Свет, гомон, запах теплого пива и сигаретного дыма отзывался чем-то в голове – гордостью, болезненностью и полным раздраем. Счастливчику было не по себе. Руки, под ногтями пальцев которых остались ошмëтки чужой засохшей крови – как не мой, воняет ею. Он видел сломанные, вывернутые кости, он видел бродящих без частей тела вздутых мертвецов, но там, внутри, было знакомое, пульсирующее и пахнущее теплом и жизнью, утекающее в холодный грязный бетонный пол. Врачи говорили, что всë будет нормально – не хорошо, нормально, тут хорошо не бывало. Проставили кучу уколов, распороли и перебрали его работу, – нити, которыми он под адреналином стягивал обрывки мяса, – чтобы вытащить это жутко живое и тëплое нечто наружу – промять, промыть, заштопать и засунуть обратно. Говорили, кишки со временем сами находят своë место, устаканиваются, возвращаются в прежнее положение. Сможет ли вернуться в прежнее состояние он, такой же живой и тëплый, как потроха Сидорова? Счастливчик тряхнул головой, чуть не уткнувшись носом в пивную банку и устало выпрямился. Спину ломило, ноги затекли, шум начал смазываться во что-то неприятно-липкое в ушах. – Будешь? – Павело протянул прикуренную сигарету и Счастливчик, благодарно кивнув, взял тонкую трубочку и затянулся. – Что думаешь насчëт Сидогхова? – Счастливчик развернулся на барном стуле, сев лицом к залу с веселящимися долговцами и подхватывающими веселье за бесплатную выпивку одиночками. – А что насчëт него думать? Помрëт, наверное. Не очухался до сих пор. – Павело затянулся и равнодушно выдохнул клочок дыма, затем отхлебнул пива. После водки в желудок лезло только оно. Счастливчик уже не различал вкуса, лишь кисловатый от жары, стоящей в помещении, запах и лёгкую вяжущую язык немоту. Ему тоже должно быть всë равно. Может это сегодня с ним что-то не так? – Эй, герой, давай к нам! – проставляющийся за отдельным столом Медвежук имел что получше – какую-то дорогущую – наверное, самую дорогую в меню – водку, вяленую рыбу, а не какие-то консервы, и то самое вкусное "Алексеевское" пиво. – Давай, труба зовëт! – хохотнул Павело, отбирая банку у него из руки и подпихивая вперëд. Пошатываясь и заваливаясь на больную ногу, Счастливчик поковылял к столу старшины и приземлился задницей на подставленный табурет. – Ну что, Счастливчик, расскажешь ещë раз, как всë было? Гости вот хотят послушать. – Медвежук пьяно приобнял какого-то драного сталкера-завсегдатая, чуть не завалившись. – Да чего там рассказывать? Шли, шли, аномалию стгханную засекли и пошли пгховегхить. А там тгхуба. – совсем не блеща эпитетами коротко выдал долговец. – Ну а там кгховососы. – Два! Два, Червь, кровососа! На четырёх человек, представляешь? Это ж усраться можно! – Медвежук, подливая непослушными руками водки в стаканы, поднял в восторге брови и радостно оскалился. – Мои ребята! Мой пацан, всех живыми вытащил. Как же, живыми... Иногда старшина был слишком уж оптимистичен, особенно хорошенько выпив. Счастливчик послушно взял стакан и глотнул. Мягкая спиртовая приятно взгрела горло, сминая огненной свежестью и оставляя мурашки. Будто в прорубь окунулся посреди зимы, – Счастливчик выдохнул и зажмурился, переваривая свои ощущения пьяным мозгом. Несправедливо это было. И грустно. Они впятером должны были праздновать здесь и сейчас, а с ним был только Павело, весело травящий историю зевакам, потягивающий всевозможные жидкие угощения и надкусывающий кусок за куском котлету. А что с Конченым? Сидит и пялится на луну в застегнутых на ремень штанах, может даже снова подскуливает, – и никакой котлеты. Ничего. Может он им своих же схрон сдал, а они ни "спасибо", ни "молодец", – снова запихали в каморку на время праздника, как щенка в коробку, и сверху прикрыли, чтоб не тявкал. С другой стороны, он ведь и был всего-то пленником. Сотрудничество просто повышало его полезность – было меньше поводов пристрелить, али что похуже сделать – например, без оружия и защиты в Зону выкинуть, через аномальное поле. Но стрелять, а тем более выкидывать беззащитного, даже дверь не способного открыть дурачка не хотелось. Хоть и вероятность того, что это придëтся сделать, никто не отменял. Даже сам Счастливчик. Кто знает, что у него в голове творится? Это сейчас он жалкий и беззащитный, а когда серьëзная заварушка начнëтся – раз, и всё, лицо сменит. Безумец – кто его поймёт? Счастливчик снова отряхнулся, скидывая груз пьяных мыслей. Пора было идти купаться и вести на водные процедуры Конченого. Завтра утром рано вставать и после строевой спешить в лазарет – проверить расстроеного Кабачка, оставшегося под наблюдением, и, возможно, очнувшегося Сидорова. – Я, пожалуй, пойду. – Счастливчик взял жестянку пива и, шатаясь, встал из-за стола. – Да чего ты? Посиди, отдохни. – Медвежук отвлëкся от гостя и пристально посмотрел на Счастливчика, так, как умел только он – животно и искренне. Счастливчик зевнул, и мотнул головой. – Ну ладно, давай, давай. Отложить тебе что-нибудь? – Медвежук понимающе кивнул и приулыбнулся, теряя свой звериный вид и хватаясь за стакан с водкой. – Пива. – Я тебя понял. Ну давай, хороших снов, рядовой. – Есть, сэгх. – Счастливчик, хмыкнул и повернулся в сторону выхода, заваливаясь влево, но продолжая стоять на ногах. Шум застолья, пьянки продолжился без него. Всем уже стало плевать на героев, на монстров, радовал лишь сухой остаток – полный запасов, артефактов и снаряжения схрон. Не то что бы "Долгу" нужны были артефакты – их просто охотно брали учёные, которые могли поделиться важной информацией – к примеру, как быстрее остановить кровотечение от слюны кровососа. Или сразу выдать целый бокс новых препаратов, нужных в Зоне как аптечка первой необходимости, которая постоянно пополнялась – стимуляторы, обезболивающее, разного рода сыворотки, не дающие тем же живым кустам прорастать с одного неосторожно зацепленного семени через кожу. Но это тем, кто по этим кустам и шарится, так, по долгу службы. Духота бара сменилась не менее противной духотой двора. Тяжëлый, мерзко-тëплый воздух, – будто кто-то взбил пуховую подушку и маленькие ворсинки заполнили всë пространство вокруг – вдыхать их потëкшим от жары и алкоголя носом было мучительно. Приглушённый красный свет нещадно бил по глазам, превращая всë вокруг в густые кусочки вишнëвого киселя, в ушах стоял звон и голоса приятелей, оставшихся там, позади, а впереди была лишь ночь. Счастливчик взглянул вверх, на алую, словно небо Выброса луну, и испугался – было в ней что-то ненормальное, – не обычная прихоть природы, а какая-то мерзкая аномалия, занявшая собой всë пространство. Не бывало таких красных, насыщенных, словно потроха в крови, дисков в небе – там, за кордоном, уж точно. – Впервые? – крикнул, развевая тишину, дозорный. – Я-я тоже. – Почему она...? – Счастливчик продолжал испуганно и зачарованно смотреть наверх, где, словно спутники, начали мелькать перед глазами красные звëздочки. – Учëные говорят, ч-что какая-то аномалия. Н-нифигово, да? – продолжил, нервозно заикаясь, дозорный. – Н-нифигово. – согласился Счастливчик, не замечая внезапного заикания, и, опустив голову, побрëл к жилому корпусу. Разговаривать с отвратительно бодрым и трезвым дозорным настроя не было. Всë казалось ненастоящим – ложным, наигранным, будто он заглянул в театр. Пора было уходить за кулисы – в полную темноту и небытие, без праздников, без людей, без странного аномального неба – в собственную бетонную клетку с забитым глупым зверем, читающим свои молитвы камню. Сердце забилось чаще. Рвано, будто в панике, беге, разрывая маленькие воздушные артерии и гоняя кровь вперемешку с начавшим выделяться адреналином. Где-то испуганно выли собаки, в сторону которых тут же летели пулемëтные очереди, взрывающие землю и туши чëрных ночных тварей. Счастливчику показалось, будто вот они – здесь, гонятся за ним, голодно воя и скуля, роняя вязкую слюну на кровавую землю, жаждущую бойни. Настигнут, растерзают, оголят то самое живое и тëплое, бьющееся в ритм толчкам крови, вываливающееся через разорванное брюхо и затихающее в полном одиночестве. Счастливчик ускорил шаг, начав качаться и хромать сильнее, – всë плыло, словно густое варево внезапно решили перемешать огромной деревянной ложкой, а затем ещë и постучали ей по затылку. Паника накрыла новой волной. Скорее в здание, скорее в каморку, скорее к такому же тëплому живому телу, которое не исчезнет вместе с восходом, как страшные тени, которое будет греть своими молитвами его всю ночь, выпуская один за другим островки тëплого дыхания в пространство. Счастливчик еле как преодолел шатающуюся лестницу и завалился в комнату. – ...такова воля Твоя. Такова власть Твоя над жизнями, жизнями нашими, вьющимися чëрными тонкими нитями, жирной красной, красной... Счастливчик выдохнул и закрыл дверь, сползая по ней спиной. Стоящий на коленях Конченый сегодня казался особенно... не таким. Не таким, как остальные люди вокруг, сбивающиеся и дрожащие под действием неизвестной небесной аномалии. Он раскачивался из стороны в сторону, стоя на коленях перед сквозящим окном, вдыхающий свет алой луны, с расширившимися, как и во время всех молитв, зрачками, напоминающими бездонную черноту, подчëркнутую серой каймой радужки. Он сидел, не обращая внимания на остальное – лишнее. Лишь молчание. Лишь голос. – ...кровью. Кровью, что наполняет детей твоих, семя Твоë, истоки Твои, чресла бездонных радостей, радостей, горестей, горестей, боли и беспамятства. Мы плачем, мы кричим, мы взываем к тебе, заблудшие в темноте, стремящиеся к свету и теплу Твоему... – Ты ч-чего гхазделся? Сквозь полуприкрытые глаза Счастливчик всмотрелся в чужую бледную костлявую спину, напоминающую цыплячью: обтянутую тонкой, покрытой мурашками кожей. Свет алой луны выхватывал пустоты между рëбрам и очерчивал смазанными линиями острые лопатки и длинные пальцы поднятых в молитве рук. Позвонки в полутьме резво сбегали вниз – к копчику, к началу расщелинки тощей задницы, прикрытой штанами с тем самым непреодолимым препятствием в виде исцарапанного ремня. – Пошли ку-купаться. – выдохнул Счастливчик, покачав пьяной головой. Стоило смыть с себя это странное наваждение. Вымыть панику и алкоголь, тяжëлым камнем засевшие в желудке и лëгких. – ...Голос Твой, приносящий боль и удовольствие, боль и удовольствие, вспарывающий кровавыми пиявками тело наше, болото сознания... – Всë, хватит! – Счастливчик с трудом встал, подошëл к Конченому и вздëрнул за плечо вверх. Конченый с пустыми осоловелыми глазами, будто не видя его, продолжил молитву: – ...Сознания в осознании деяний наших, воли Твоей... Счастливчик похлопал Конченого по щеке и тот, будто бы нехотя, начал приходить в себя. Смотреть в глаза стало не так тревожно – светло-серая пустая радужка, содрогаясь в агонии, начала отталкивать от себя черноту зрачков. – Купаться. Счастливчик по-нервозному резко достал из комода чистое бельë, полотенца и свои майку со штанами. – Нельзя... – Можно. – коротко ответил Счастливчик и захлопнул дверку комода. – Пошли. – Нельзя!.. – неуверенно продолжил ныть Конченый. – А я говогхю можно. – Счастливчик открыл дверь и подтолкнул Конченого.

Конченый заупрямился, упираясь ногами в пол и прижавшись спиной к и так еле стоящему Счастливчику. – Б-блять, да отвали ты. – Отвали? – радостно спросил Конченый, поворачиваясь и заглядывая долговцу в лицо. – Купаться. – Отвали? – уже неувереннее, с большим вопросом в голосе повторил дурачок. – К-купаться, блять. Счастливчик, поймав равновесие, грубо пихнул Конченого и сделал пару шагов вперëд. Снова замаячил перед глазами серо-зелёный, освещаемый лишь холодными лампами, отбрасывающими блики на куски облупившейся краски, коридор. Он нещадно раскачивался, мутнел перед глазами и Счастливчик старался смотреть только в одну точку на тощей спине идущего Конченого, периодически поглядывающего назад. Точка тоже казалась мерзко-серой, отсветом холодного бетона вокруг и болезненно белой кожи, с отбрасывающими тени костями под ней. Кости – это было не так страшно. Это было почти что мëртвым, недвижимым, не пугало: холодец, бульон, – кости были повсюду – в зубах голодной псины, тщательно обсасываемые щенками, на баррикадах, виднеющиеся из разлагающихся трупов, которые высвобождают вороны, отрывая кусок за куском гниющую плоть. Коридор закончился раздевалкой, расположившейся за поворотом. Было пусто и сыро. Кто-то праздновал, кто-то спал, кто-то был в дозоре – несчастные, которым на утро вряд ли оставят того самого "Алексеевского", приятно обволакивающего зубы и язык, стекающее по нëбу в расслабленную глотку. Счастливчик усмехнулся своим мыслям и стянул форму. – Гхаздевайся. – Счастливчик осторожно сложил всë на полочке и глянул на Конченого – точно, он забыл про ремень! Конченый печально посмотрел на него и втянул живот, пытаясь стянуть штаны, упорно застревающие на бедренных косточках. – Убегхи гхуки. – Счастливчик вздохнул и подошëл, резко подтянув дурачка за ремень и в пару движений скидывая его болтаться в шлевках. – Сам дальше...? Не успел он договорить, как Конченый выпрыгнул из штанов с трусами, оставляя их неопрятной кучей лежать на полу. Затем он притормозил, будто задумавшись, и повернулся, рассматривая аккуратно сложенную форму Счастливчика. Счастливчик молча пронаблюдал, как он подошëл обратно, наклонился, подбирая штаны с трусами и складывая их неаккуратным кривым прямоугольником и, в конце, медленно, словно сокровище, положил их на полку, приподнявшись на носочках. Долговец тихо усмехнулся – уж сколько шуток ходило про наклоны в душе, а эта внезапная аккуратность неуклюжего и неряшливого Конченого, который в первый же день их совместной жизни в каморке перерыл весь комод и шкафчик... Но что осталось неизменным – так это нежелание включать душ, шипящий воздухом и плюющийся каплями холодной нестëкшей воды. Счастливчик, пошатываясь, включил две ближайшие лейки, немного подождал, а затем толкнул Конченого в спину, подталкивая под струи воды. – Нельзя! – взвопил Конченый, отпрыгивая от душа. – Можно. – в который раз ответил Счастливчик, пройдя по тëплому мокрому полу. Похоже, он переборщил с горячей водой, которая обычно текла нехотя, перемешиваясь с прохладой уличных труб. Извиняться Счастливчик не собирался – не за что, – подумаешь, согрел немного. Сам он был не против постоять под горячим душем, раскумариться посильнее и впасть в некое подобие пьяного спокойствия и последущего за ним крепкого здорового сна. Однако Конченый был трезв и его любви к горячему душу не разделял. Счастливчик подкрутил кран соседней душевой лейки. – Иди туда. Конченый по-глупому доверчиво шагнул под воду и зажмурил глаза, позволяя капелькам тëплой воды стекать с короткого ëжика русых волос на лицо. Счастливчик хмыкнул и решил пока оставить его так. Помогать было лень, но укладывать дурачка спать грязным не позволяла совесть. – Сам скупаешься сегодня? А? Конченый промолчал, покачиваясь под водой с закрытыми глазами. – Мыться будешь? – Счастливчик толкнул его в плечо и Конченый чуть не полетел на кафельный пол. – Стекающая, жарко, жарко, как любовь Его в теле нашем... – Мыться, говогхю, будешь? Счастливчик протянул бывшему монолитовцу кусок мыла и сам взял другой, начиная тереть им мокрые горячие подмышки с короткой подбритой порослью светлых волос. Он часто брился – сюблюдал порядок и всë-таки какую-никакую гигиену, тщательно выбривая лицо, подмышки и лобок раз в несколько дней. Приходилось приучать к тому же и Конченого, который не изъявлял никакого интереса и желания к тому, чтобы быть опрятным. Конченый всë-таки обхватил мыло неуверенной рукой, забирая и начиная тереть между ладонями и пальцами. – Молодец. Конченый улыбнулся на похвалу и начал мылить голову и лицо, снова зажмурившись и чуть поморщившись от щекотно стекающей пены, затем, чуть пошатнувшись, перешëл к тонкой шее с остро выпирающим кадыком и узким плечам, заворачивая во впадинки подмышек, проходясь по груди и спускаясь к исшрамованому животу. Он всегда втягивал живот, когда его кто-то касался, но не боясь, иногда слегка хихикая, – долговцу даже становилось интересно – почему. Счастливчик тыкнул Конченого пальцем в сильнее поджавшийся живот и усмехнулся. Это было забавно. Забавно, как очерчивались рëбра и мышцы живота. Как сильно начинали выделяться подвздошные кости. Как вытягивался в полоску пупок и деформировались шрамы. Будто кисель, переваривающий очередного бродягу, потрогал. Счастливчик быстро омыл тело, потëр расслабленный член, сполоснул задницу, поднял поочерёдно и промыл мылом ноги. Пора было посмотреть, что успел сделать Конченый. Счастливчик повернулся в его сторону, выключая воду, и вздохнул. Дурачок мало того, что не домылся, снова начав блаженно покачиваться под водой, так ещë и выронил кусок мыла, проскользивший к самому сливу – не самому чистому месту, хоть это и была забота дежурных по душевой. – Подними. Конченый продолжил стоять и раскачиваться, мыча напевая что-то. – Эй. – Счастливчик легко толкнул его в плечо, а затем похлопал по щеке. – Вставай, купаться. – Купаться. – повторил Конченый и кивнул, наклоняясь за куском мыла. Счастливчик подождал, а затем бросил взгляд на чужой лобок, поднял руки Конченого, смотря на подмышки, провëл рукой по лицу, чувствуя еле прорастающую щетинку. Бритьë можно было и отложить на пару дней, хоть заросший Конченый и смотрелся нелепо – как тринадцатилетка, наклеивший себе на лицо мочалину. Конченый спокойно перенëс осмотр и продолжил мыться – он, в целом, не сопротивлялся, когда его трогали – даже когда пиздили в допросной – лишь жалобно поджимал дрожащие губы и глотал слëзы, продолжая бормотать что-то о своëм Боге. – Тамагочи, ëб твою мать. – Таа–ма–гочи... – не подумав, как и всегда, повторил Конченый и опëрся о стенку, мыля живот и всë, что ниже. Хотя бы купаться он мог сам, пускай и с подбадриваюшими толчками. Интересно, монолитовцы вообще мылись? Или это у него оттуда – с прошлой, закардонной жизни? – Слыш, ты часто моешься? – Моешься? Чистота души нашей, тела, грешного несовершенного тела, обволакивающего грязью. Грязный, грязный, разум чист, волею Его чистой, светлой, как горькое-горькое, невкусное. – Ты про мыло что ли "невкусное"? Ты его жрал что ли? – Горький, горький волею нашей разум, голодный до греха, грешный в своей природе, природе... Счастливчик вздохнул, зажав пальцы на переносице. И так всегда – какой-то поток бреда, цепляющийся за слова и понятия, которые псих переиначивает, переворачивает, начинает понимать на свой лад промытыми мозгами. Некоторые сталкеры считали, что мозги-то им никто и не промывает – монолитовцы в своей страстной, ярой фанатичности сами доводят себя до безумия, искажая собственное воспрятие – начиная путать, смешивать чëрное и белое, прибавляя ещё и кроваво-красное. Счастливчик переступил с ноги на ногу и зажмурился – качающийся мир накренился ещë сильнее и он поспешил открыть глаза, хватаясь за скрипнувший кран. По телу прокатилась волна мурашек – он начинал подмерзать, стоя в прохладной сырой душевой. Капельки горячей воды на теле начали превращаться в холодных мерзких паучков, так и стремящихся проползти в самое его нутро – до души и чистых пяток. – ... тепло, тепло. Всë Его. Его тепло льëтся благодатью на разум наш заблудший, раскрывает нутро наше преданное, преданное любовью Его к детям своим... – Всë, помылись. – Счастливчик дотянулся до Конченого и начал смывать, даже стряхивать с него мыльную пену и воду, желая поскорее закутаться в полотенце, хорошенько обтереться и надеть трусы со штанами и майкой. Конченый замолк, переставая нести бред, и грустно поджал нижнюю губу. Он любил душ, когда привыкал к температуре. Даже не само мытьë, мыло, пену, а воду – тëплую, ни в коем случае не горячую воду, под которой мог стоять часами, беся всех, а точнее Счастливчика, своим мелодичным мычанием и покачиваниями. Счастливчик в какой-то степени его понимал, но вбитая в голову норма – не задерживать остальных, срабатывала, как чутьë дозорных на псов, не позволяя излишне задерживаться. Пускай они и мылись отдельно, – ещë одно преимущество быть нянькой отсталого, – позже всех, почти ночью. Счастливчик развернул Конченого за плечо в сторону раздевалок и потащил за собой, надеясь не навернуться и не утащить за собой дополнительный вес, который, наверняка, плюхнется на него же. Кумариться под душем с коктейлем из пива и водки в желудке было плохой идеей – только сейчас он осознал это, будучи лишь маленькой тростинкой в бущующем урагане, который нещадно гнул, терзал, выворачивал навстречу то земле, то небу. Голова закружилась. Тошнило. Счастливчик сглотнул, преодолевая последние пару метров до полок и хватая полотенце, как единственную устойчивую вещь в этом бесконечно вертящемся мире. Глаза закрывались. Мир сделал последний оборот и затих. Счастливчик открыл глаза, сразу наткнувшись на любопытный взгляд Конченого, который почему-то смотрел сверху вниз. Спину захолодило. Еë кто-то держал. Счастливчик усмехнулся, поняв, что этот кто-то – пол, заботливо поймавший его под голову, спину и задницу, и заодно решивший отбить их. Счастливчик упëрся руками в плитку и сел. Выдохнул. На ноги подниматься было ещë рано – мир распластался дохлой камбалой на потолке и истекал головокружащим трупным ядом, перехватывающим дыхание и заставляюшим жмуриться раз за разом, желая окончить весь этот безумный ад. Кто-то – Конченый – подхватил его под руку и потянул вверх, на удивление сильно, почти оторвав Счастливчика от пола. – Отъебись. – Отъебись?.. Счастливчик вырвал руку из чужой хватки и опëрся на ноги, стараясь выпрямиться. Кряхтя, сгинаясь до боли в ноющих рëбрах, но не сдаваясь. Наверное в этом и был весь он – барахтаться, корчиться от боли, но нет, не сдаваться, не давать сну и алкоголю завладеть собой. Счастливчик встал и полотенцем стëр с себя воду и налипшую с пола грязь. Пора было вытирать Конченого, который продолжал растерянно стоять и внимательно смотреть на Счастливчика. – Хагхэ пялиться. На. Счастливчик кинул второе полотенце, которое Конченый, конечно же, не поймал. Мягкий глухой звук от падения разнëсся по пустой раздевалке, почему-то сегодня особенно сильно действуя на нервы. Дурачок наклонился и подобрал полотенце, протягивая его обратно Счастливчику. Долговец вздохнул и взял полотенце, сделав шаг навстречу и тут же принявшись грубо обтирать чужую голову, ероша короткие волосы и сминая лицо. Затем тщательно прошëлся по подмышкам и бокам, мягко пропустив шею и грудь, обмакнул бëдра и пах, а по ногам провëл где доставал – не сильно нагибаясь, но всë ещë пошатываясь. Конченый то хмурился, то смущался, продолжая смешно поджимать живот и лениво отпихивать чужие руки, – но вытираться сам желания не изъявлял. – Бог наш един, да услышит, услышит, вознаградит нас за преданность Ему, любовь Ему... – снова затянул Конченый, начиная покачиваться и изредка моргать. – Завались. – Счастливчик для выразительности дал ему лëгкий подзатыльник кончиками пальцев. Вытирает его – он, кормит – он, спать укладывает и поссать отправляет – тоже он, а Конченый так и заладил: Бог да Бог. Счастливчика накрыла пьяная обида. – Одевайся. – Счастливчик бросил в лицо дурачку чистые трусы и штаны с болтающимся и звонко звякающим язычком ремнëм. Конченый послушно сгрëб повисшие на лице вещи и, скинув штаны на пол, начал натягивать трусы. Счастливчик решил присесть на лавку и натянуть свои вещи там – мало ли, вдруг его снова к полу потянет? Затылок ныл, спина неприятно холодела, напоминая о недавнем падении – больше не хотелось. Счастливчик натянул форменную майку напоследок и глянул на Конченого, упорно старающегося удержать спадающие штаны на себе, то отпуская, то подтягивая обратно, ища то положение, в котором они не будут неопрятной кучей падать на пол. – Иди сюда. – Счастливчик подтянул Конченого к себе за пояс расстегнутых штанов и взялся за ремень. Хоть бы не забыть расстегнуть его в комнате. Конченый мягко упëрся ладонями в руки Счастливчика и жалобно поджал губу. – Мне тоже не нгхавится, что ты как сгханая вешалка. Счастливчик скривился, сразу вспоминая себя в детстве – такая же вешалка. Хоть с тех пор и мало что поменялось – кроме походов в тренажерный зал и частых пеших патрулей, позволяющих обзавестись хоть чем-нибудь, за что могли уцепиться вещи. Конченый же в этом плане был плоским и тощим, как лист фанеры – даже несмотря на трëхразовое питание и перекусы, – казалось, будто у него внутри одна бездонная дыра, в которую падала вся еда, не доходя до желудка. – Пошли. – Счастливчик затянул ремень и, шатаясь, поднялся с лавки, заворачивая в сторону коридора. Конченый послушно пошëл за ним. Комната встретила Счастливчика алым засветом. Всë казалось сном, пьяным, шатающимся из стороны в сторону и обязательно поднимающим посреди ночи своими монстрами, скрывающимися за дверью в туалет. Монстров же из-под кровати Счастливчик не боялся – на полу, совсем рядом, лежал Конченый, навлекая всех чудовищ на себя – он бы и стал первой жертвой. Быть вторым уже не страшно – не в Зоне, где неизвестность пугает сильнее любого мутанта: они ведь предсказуемы. Кровосос ломает хребет, выгрызает сонную артерию, выдирает кишки, контролëр ведëт за собой, пока не захочет перекусить безвольной, мало что понимающей куклой, слепые псы кидаются в лицо, к шее, чтобы выдрать кусок мяса и, если получится, отбежать с ним подальше, чтобы сожрать в дали от автоматов и голодных сородичей. Никто не хотел делиться. Никто не хотел умереть первым. – Ложись. Счастливчик прошëл сквозь алые всполохи окна к своей койке – скрипучей, с проржавевшей спинкой и жëсткими пружинами, поверх которых был кинут матрац. Иногда ему казалось, что на полу было удобнее. Он скучал по пускай и старым, но чистым от рыжины двухъярусным кроватям, где он засыпал под весëлый шëпот друзей и знакомых. Они не молились, не ëрзали по полу и не скулили под ногами. Счастливчик облизнул губы, провëл языком по затянутым лункам двух выбитых верхних зубов. Это всегда поднимало настроение. Отправляло в детство – когда он грыз вкусные груши, оставляя в них молочные зубы, а мама радостно улыбалась и отдавала их воображаемой мышке. Он скучал. Очень скучал. Но ни груш, ни мамы давно уже не было – осталась клетка из бетонных стен и красного света, заставляющего задыхаться и биться взахлёб сердце. – Ты знаешь, что это? – без особой надежды спросил он пустоту. – Алый, алый, кровь наша, сознания... Счастливчик плюхнулся на кровать, сразу закрыв глаза. Собаки надрывно выли, очереди пулемëта вспахивали тишину, а Конченый продолжал увлечëнно рассказывать что-то своë – абстрактное и непонятное, постепенно вгоняющее в какую-то странную расслабленность, лëгкость – а может просто сыграли привычность и полбутылки водки вперемешку с пивом. Счастливчик впервые за долгое время почувствовал спокойствие – не сонное, вымученное организмом, а мягкое, обволакивающее, заставляющее расслабленно пьянеть дальше и проваливаться в небытие. Аномальная луна будто покинула это маленькое пространство, ничтожную комнатку, охваченную невнятными молитвами и спёртым воздухом, застревающим в лёгких пыльным комком и оседающим в бронхах толчёной крошкой. Каждый вдох отдавался удушающе-приятным теплом в голове, а выдох заставлял мягкую темноту перед глазами становиться гуще и плотнее.