Последний хранитель

Селестия не могла забыть. Портрет, письма, предсмертные строки — всё это лежало в её личном хранилище, но куда тяжелее они лежали на сердце. Она возвращалась к ним снова и снова, перечитывала, вглядывалась в лицо на рисунке. Элара. Жёлтая пегаска с бирюзовыми глазами, смотревшая с портрета с тихой, всепрощающей улыбкой. Та, что любила духа хаоса и умерла у него на руках в мире, лишённом магии. Та, чья потеря сломала его, заставила стереть собственную память и ввергла в безумие. Каменная статуя Дискорда стояла в дворцовом саду. Селестия иногда приходила к ней — не для того, чтобы торжествовать победу, а чтобы вспомнить того, кем он был до падения. Хранителя маяка. Одинокого драконикуса, который ждал. Который любил. Она не знала, можно ли его исцелить. Не знала, осталось ли в нём что-то, кроме хаоса. Но письма, найденные на маяке, говорили: когда-то он был способен на глубокую, преданную любовь. И где-то там, под каменной коркой, может быть, ещё теплилась искра. Шло время. Твайлайт Спаркл, её верная ученица, отправилась в Понивилль, чтобы учиться дружбе. Селестия не связывала это с мыслями о Дискорде — до поры. Но однажды Твайлайт написала ей письмо: «Дорогая принцесса Селестия, сегодня я узнала кое-что удивительное о дружбе. Мои новые подруги такие разные, но вместе мы смогли одолеть Найтмер Мун! Я хочу представить их вам». Церемония в Кантерлоте была торжественной, но скромной. Твайлайт, сияя законной гордостью, по очереди подводила к трону своих подруг. Радуга Дэш — стремительная, дерзкая. Пинки Пай — взрыв розового веселья. Рэрити — элегантная, с безупречными манерами. Эпплджек — честная, открытая, надёжная. А потом Твайлайт подвела последнюю. — А это Флаттершай, — сказала она, чуть понизив голос, словно боялась спугнуть. — Она ухаживает за животными и очень добрая. Иногда слишком скромная, но мы все её очень любим. Селестия посмотрела на маленькую жёлтую пегаску, которая стояла, опустив голову и чуть прижав уши, будто хотела стать невидимой. Мягкая розовая грива. Огромные бирюзовые глаза, в которых отражался свет люстр. Робкая полуулыбка, готовая в любой момент исчезнуть. Мир замер. Селестия узнала её мгновенно. Те же черты, тот же взгляд, та же тихая грация. Портрет, что хранился в её покоях, был написан словно с неё. Элара. Та самая Элара, что умерла столетия назад на руках у последнего хранителя маяка. Та, которую Дискорд любил так сильно, что, потеряв, сошёл с ума. Никто не заметил, как дрогнули крылья принцессы. Никто не услышал, как на долю секунды прервалось её дыхание. — Рада познакомиться, Флаттершай, — произнесла Селестия, и её голос был ровным, тёплым, как всегда. — Твайлайт много писала о тебе. Флаттершай подняла глаза — на мгновение, — и их взгляды встретились. — Спасибо, принцесса, — прошептала она. В тот же вечер Селестия спустилась в сад, где стояла каменная статуя Дискорда. Луна освещала искажённое лицо духа хаоса, застывшее в гримасе боли и ярости. Селестия долго стояла перед ним, а потом заговорила — тихо, словно обращаясь к живому: — Я видела её. Ту, кого ты потерял. Она вернулась. Она не помнит тебя. Не помнит ничего из той жизни. Но она здесь. Живая. Настоящая. Камень молчал. Но ей показалось, или лунный свет на мгновение отразился в мёртвых глазах статуи? — Ты не заслуживаешь второго шанса, — продолжила Селестия. — Ты пытался уничтожить Эквестрию. Ты сеял хаос без цели, без смысла. Но я знаю, почему ты это делал. Я знаю, что ты потерял. И я думаю... я надеюсь, что та любовь ещё жива где-то внутри тебя. Она взмахнула рогом, и заклятие начало расплетаться. Камень пошёл трещинами, осыпался серой пылью, и спустя долгую минуту на земле, тяжело дыша, лежал дух хаоса — ослабленный, дезориентированный, с провалами в памяти вместо прошлого. — Что... — прохрипел он. — Где я?.. — Ты в Кантерлоте, — ответила Селестия. — Я освободила тебя. Он поднял мутные глаза, и в них — впервые за долгое время — промелькнуло что-то, кроме безумия. Растерянность. Может быть, даже зачаток надежды. — Зачем? — спросил он. — Потому что я верю, что ты можешь измениться, — сказала она. — Я отправляю тебя в Понивилль. Там живут пони, которые знают, что такое дружба. Там ты будешь учиться. Не магии — магию ты знаешь, — а доброте, терпению, заботе. Твоей наставницей станет та, кто не побоится тебя. Её зовут Флаттершай. Имя упало в тишину, как камень в воду. Дискорд вздрогнул. Он не знал, почему. Не помнил. Но что-то внутри — там, где когда-то жила любовь, — отозвалось слабой, едва уловимой дрожью. — Я не... — начал он. — Ты пойдёшь. — перебила Селестия. В Понивилле новость о том, что дух хаоса будет жить среди них, вызвала переполох. Но Селестия заверила всех, что Дискорд находится под её личным надзором и что первым шагом к его исправлению станет программа перевоспитания. Флаттершай, когда ей сообщили, что именно она назначена наставницей, едва не упала в обморок. — Я? — пролепетала она. — Но я... я не умею. Я не смогу. Он же дух хаоса! — Ты — единственная, кто сможет, — сказала ей Селестия при личной встрече, глядя на неё с теплотой, которую сама не могла до конца объяснить. — Я верю в тебя. И вот наступил первый вторник. Дискорд явился в её домик ровно в пять — не через стену, не в облаке дыма, а через дверь, что уже само по себе было маленьким чудом. Он стоял на пороге, высокий, нескладный, и смотрел на миниатюрную пегаску так, словно она была головоломкой, которую он не мог решить. В лапах он держал цветок — кривую ромашку, которую, как позже выяснилось, пытался вырастить сам. — Мне сказали прийти, — буркнул он вместо приветствия. — Велели учиться дружбе. Что ж, учите. Флаттершай сглотнула, но не отступила. — Заходите, — сказала она тихо. — Я заварила чай. Он вошёл. Сел на краешек дивана, не зная, куда деть руки. Анджел, сидевший на подоконнике, подозрительно прищурился. Чайник тихо закипал на плите. Флаттершай разлила чай по чашкам, и её копыта чуть дрожали, но голос оставался ровным. — Почему вы согласились? — спросил он вдруг. — Все остальные меня боятся. А вы нет. Почему? — Может быть, я просто не вижу причин бояться, — ответила она, не поднимая глаз. — Я уничтожал миры. — А теперь пьёте чай. Он не нашёлся с ответом. Чаепитие длилось недолго, но когда Дискорд ушёл, Флаттершай заметила, что цветок — та самая кривая ромашка — остался на столе. Она поставила его в маленькую вазочку и улыбнулась. С тех пор вторники стали священными. Дискорд приходил каждую неделю — сначала по обязанности, потом, кажется, по привычке, а потом и по собственной воле. Они говорили о пустяках: о погоде, о зверятах, о том, как трудно быть непонятым. Иногда она рассказывала ему о своих страхах — и удивлялась, что он слушает. Не перебивает, не смеётся, не превращает её слова в конфетти. Просто слушает. Однажды он принёс ей не ромашку, а целый букет полевых цветов — всё ещё кривоватых, но старательно связанных ленточкой. — Я не знаю, зачем это делаю, — признался он, глядя в сторону. — Но мне показалось, что вам понравится. — Мне нравится, — тихо ответила она. И улыбнулась. И в этот момент что-то в груди Дискорда — там, где камень держался дольше всего, — треснуло и начало крошиться. Но впереди был ещё долгий путь. Дискорд не помнил. Флаттершай не знала. А письма всё ещё лежали в хранилище, дожидаясь своего часа.