Глава 1. День, когда все началось
11 мая 2026 г., 13:29
День, когда все началось
«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною…»
Псалом 22(23):4
Пятница. Вечер. Звучит так приятно, что хочется замурчать, словно кот над свежей рыбкой. Эти два слова будто сотканы из надежд и желаний тысяч офисных клерков, мечтающих завалиться после работы в ближайший бар и раствориться в неге отсутствия ненавистного крика начальника и бессмысленного потока задач. Они сотканы и из ярких тусовок студентов, только прильнувших к взрослой жизни, словно младенцы к груди матери. Радость, смех, пиво, жаренное мясо и орущая музыка – вот она типичная пятница молодого и полного сил жителя Сеула. Но только не для Ли Минхо. Он пятницы ненавидел. Не потому, что был угрюмым занудой, хотя так сказали бы те, кто видел его только в больничном коридоре. Ненавидел он их за то, что именно по пятницам Сеул охотнее всего показывал, до чего хрупкая штука человеческое тело. Кому-то город ломал кость, кому-то сворачивал шею. А кому-то попросту отшибал чувство меры. Пьяные водители, уверенные, что смогут затормозить в нужный момент. Драки, где чужая челюсть кажется хорошей мишенью, пока не услышишь противный хруст. Люди, которые утром были просто людьми, а вечером становятся «открытыми переломами», «второй положительной группой крови» и «пятой операционной». Минхо не был ни судьей, ни проповедником, ни тем более Богом. Он был лишь простым хирургом, и превращал мораль в статистику. За сегодняшний вечер успел зашить две колотые раны и вытащить из живота совсем юной девчонки осколки стекла, блестевшие под лампой так красиво, что это почти бесило. Красота в операционной вообще вещь подозрительная. Девчонку привезли пару часов назад, и Минхо буквально перехватили на полпути между одной операционной в другую. Он не спрашивал подробностей. Подробности почти никогда не помогали, а лишь мешали оставлять разум трезвым, а руки спокойными. Но медсестра, помогая ему сменить хирургичку, всё равно вывалила на него обрывки: —…скорость… – говорила она, затягивая завязки. —…столб у обочины — …ей же восемнадцать, доктор Ли… Минхо промолчал. Восемнадцать – это не диагноз, да и столб тоже. Диагноз ждал его в операционной, под холодным светом, который делает кровь слишком алой и слишком честной. Он простоял у стола несколько часов, и время там текло по своим законам: липко, густо, без привычных границ. Только мерное попискивание мониторов и его короткие фразы медсестрам. Где-то в середине, когда пальцы уже работали на автомате, а мозг держал карту сосудов, как схему метро, здание ощутимо дрогнуло. Странный толчок, будто кто-то снизу хлопнул ладонью по фундаменту. Минхо на секунду оторвал взгляд от пациентки. Страх тут был ни при чём: сработал профессиональный инстинкт, приученный за миллисекунду считывать обстановку и замечать угрозу раньше, чем она заметит тебя. Криков и воя сирены не последовало. Лишь закопошились медсестры и одна выбежала узнать, что произошло. Минхо же тут же вернулся к разрезу. Когда ты стоишь над человеком, у тебя нет права на любопытство. Есть только порядок действий и долг. Всё остальное потом. Теперь же это пресловутое и склизкое «потом» наступило. «Боже, Будда, да кто угодно, забери мою душу к себе поскорее, ведь Ты хочешь, да?» –вспышкой пронеслось в голове. Дверь операционной закрылась за ним мягко и почти вежливо. И сразу же на место её тишины навалился гул больницы: шуршание бахил по линолеуму, трезвон телефона на посту, разговоры пациентов, лязганье инструментов. А поверх всего висел сухой запах антисептика, въедающийся в волосы и кожу так, что кажется, он с тобой уже навсегда. Минхо размеренно плыл по коридору, но тело уже подавало сигналы бедствия. Ноги гудели, поясницу тянуло, а под хирургичкой рубашка прилипла к спине. Он стянул шапочку, и тёмные почти черные волосы, давно не видевшие стрижки, рассыпались у висков. Чёлка снова полезла в глаза. Он привычным жестом убрал её за уши и где-то на задворках сознания дал себе пинка, что так давно не заявлялся к парикмахеру. С другой стороны, медсестры и коллеги-девушки в последнее время всё настойчивее пытались пробиться к его сердцу. Значит, длинные волосы не делали из него бомжа-урода и изгоя общества. А раз так, челка подождет. Если бы кто-то сейчас вгляделся в его лицо, то «железного хирурга», каким его считали многие, там бы не нашел. Но нашел бы матушку-усталость. Такую не лечат отпуском и прогретыми булочками где-нибудь на берегу моря. Она въедается в каждую клеточку тела и начинает жить там отдельной жизнью, как туберкулез в легких чахоточного. И все равно это лицо оставалось слишком правильным, слишком ровным: мягкие линии, спокойные карие глаза, чуть округлые щёки, что странно для того, у кого из рациона был лишь кофеин и бессонница. Природа словно нарисовала его по одному из своих лучших трафаретов и ни разу не ошиблась, взмахивая своей кисточкой. Он был красив и отрицать это было бы так же бессмысленно, как спорить с тем, что в операционной всегда холодно. Только сам Минхо к этой красоте относился, как и к любому другому обстоятельству: дано значит, дано, бьют – беги, дают – бери. Тем более что большую часть времени она всё равно пряталась под маской, шапочкой и тем выражением лица, которое у хирургов заменяет табличку «не беспокоить, я думаю, как правильно зашить шов». Но больница – место тесное, как автобус ранним утром, и в ней все слишком быстро становится общим достоянием и общими сплетнями: кто с кем пил кофе, кто кого подвозил после смены, у кого в кармане чья зажигалка. Здесь слухи расходятся быстрее, чем анализы приходят из лаборатории. И про Минхо знали главное: он один, не женат, не замечен в долгих и прочных отношениях, а значит, не занят настолько, чтобы нельзя было попробовать. Поэтому ему улыбались чуть дольше, приносили кофе «случайно купленный по скидке, который совершенно не хотелось выкидывать», задавали вопросы, на которые и так знали ответы, задерживались рядом под предлогом «помочь» и смотрели так, будто между сменой и рассветом вполне может поместиться что-то ещё, кроме работы. Он не был святым и монаха из себя не строил, ведь в конце концов, больничные шутки про хирургов не на пустом месте родились. Просто Минхо никогда не был из тех, кто охотится. Коллеги-хирурги могли бегать за новой юбкой с азартом, будто львы в саванне, а он соглашался редко, только в те ночи, когда усталость становилась совсем невыносимой, или когда вдруг на краткий миг побеждало… любопытство. И почти всегда это заканчивалось так же тихо, как начиналось: без обещаний и «давай попробуем». В больнице роман можно завести быстро. А вот оставить после него что-то живое гораздо сложнее. Сегодня Минхо устал так, что даже привычные стены больницы казались слишком шумными. Он не хотел взаимодействовать ни с коллегами, ни с пациентами, ни с чьими-то родственниками, готовыми схватить его за рукав ради одной фразы. Быть врачом, «доктором Ли», человеком, который держит в руках чужие жизни и чужие ожидания, тоже не хотелось. Ему хотелось простого: тишины, передышки и нескольких минут, где никто ничего от него не хочет. Он скользнул по коридору, не задерживаясь ни у сестринского поста, ни у двери ординаторской, и свернул направо, туда, где кончается «больница для всех» и начинается её рабочая изнанка. Дверь с табличкой «Только для персонала» открылась без скрипа, как будто знала его слишком хорошо. Минхо быстро прошёл внутрь и прикрыл её за собой, отрезая одним движением шум отделения и погружая себя в блаженную тишину. Служебная лестница встретила его холодком старого бетона. Пахло пылью, железом, остатками моющих средств и айкосом. Выходит, не он один приходил сюда выдохнуть, хотя людей он здесь почти не встречал. Этим она ему и нравилась. Здесь можно было не держать лицо и не строить из себя прилежного доктора. Он дошёл до ближайшего пролета, поставил стаканчик с кофе на ступеньку и будто бы сдулся: спина сама нашла стену, плечи опустились, а ноги, наконец, позволили себе слабость. Минхо медленно съехал вниз и сел в угол, по‑рабочему, как садятся в конце смены, когда уже не хочется думать о том, как ты выглядишь. Перед глазами все еще стояла операционная: холодный свет, блеск ножа, стекло – мелкое, коварное, такое, что любит прятаться, а потом внезапно резать снова. Он помнил, как один осколок упорно не хотел выходить, как будто вцепился назло. Девчонка восемнадцати лет. Живот, полный ошибок и необдуманных последствий. И этот мерзкий момент, когда ты понимаешь: еще чуть-чуть и пришлось бы объяснять родственникам, что ты не вершитель судеб. Он сделал глоток. Кофе обжег язык и и изнутри тут же поднялась тошнота. Сначала тихо, осторожно, будто проверяя, готов ли его организм уступить. Потом настойчивее. Минхо сжал губы и медленно выдохнул носом, прогоняя желание вывернуть содержимое и без того пустого желудка. На языке уже почти что материализовалось смачное ругательство, но тишину оборвал гудок телефона. Минхо вытащил его и увидел на экране самый дорогой сердцу контакт. Где-то в глотке предательски шевельнулась острая иголка вины. Он давно не звонил. Не потому, что не любил. А потому что любовь тоже требует сил, а силы у него уходили на чужие жизни и чужие пятницы. Минхо помедлил. Один гудок. Второй. Третий. Как будто эти секунды могли подготовить его к простым вопросам, на которые у него не было честных ответов. Он провел пальцем по экрану и принял вызов. — Ало, мамуля. — Минхо-я, ты где? – голос матери будто бы сразу перенес его в родительский дом, туда, где всегда тепло и где тебя накормят свеженькой кимчи, по твоему первому велению. – На работе? — Угу. В больнице. —Ты ел сегодня? – спросила Ли Соён без прелюдий. Она в целом не любила церемониться и ходить вокруг да около. Семейная черта Минхо посмотрел на кофе, который уже успел предать его сегодня. — Ел. — А спал? – мама не верила в первое «ел», поэтому всегда шла дальше. – Ты же у меня всё время на ногах. Ты… ты хоть домой приходишь? Домом Минхо уже давно мог назвать их с коллегой Бан Чаном ординаторскую, в которой он засыпал намного чаще, чем в собственной квартире, которую снимал совсем недалеко от больницы. Он понимал, насколько это ненормально, и что пора бы взять за правило хотя бы три-четыре раза в неделю спать в нормальном положении, а не как креветка в кастрюле с кипятком. Но обещания рассыпались в пыль, а диван с маленькой подушечкой после дежурства манил сильнее, чем дорога до квартиры пешком. —Спал, – ответил он. И тут же, не выдержав своей же сухости, добавил: – Мамуля, не переживай. Правда. На другом конце повисло молчание, и это молчание было хуже любого упрёка. Мама, как и все матери, умела говорить тишиной так, что становилось стыдно. — Я суп сварила, – наконец сказала она. – Заезжай. Хоть на десять минут. Я тебе контейнеры дам, возьмёшь с собой. – Она помолчала. – Я просто хочу тебя увидеть. — Хорошо, – ответил он. – Постараюсь. «Постараюсь» у него всегда звучало как обещание и как признание в поражении одновременно. Не приеду сегодня же, не готовь мои любимые токпокки, я заеду на неделе, а сухое «постараюсь», пахнущее горькой ложью. — И… – мама вновь собирала слова, словно бусины рассыпавшегося ожерелья –Как там… ну… ты же с той девушкой… Как у вас? Вопрос будто выдернул из-под него ступеньку. Мама почти никогда не интересовалась его личной жизнью, лишь изредка прощупывала почву возможности появления внуков. Несколько месяцев назад он не выдержал её тяжкого вздоха и решил рассказать про тогдашнюю девушку, с которой ему казалось, у него был шанс построить что-то большее, чем больничный романчик. Но увы и ах, правило не любит исключений. Минхо посмотрел на свои руки. На подстриженные ногти и обкусанные до крови заусенцы. Еще чуть-чуть и педант Бан Чан точно наваляет ему за то, как он неэстетично портит свои «божественные» пальчики. — Мы расстались, – сказал он даже слишком буднично, как заказывают американо без сахара. — Ох… – тихо выдохнула Соён– Когда? — Месяца два назад. – он сделал второй глоток кофе, молясь, чтобы желудок не подвел его снова. – Прости, что не сказал раньше, что-то к слову не пришлось. Всё нормально. Без… скандалов. Просто… разные. Мама снова замолчала. Минхо почти видел её, как она стоит на кухне с телефоном и делает вид, что занята чем-то важным, чтобы голос не дрогнул. — Поняла, – наконец сказала она, слишком ровно. – Ну, ты главное отдыхай, сынок. Береги себя. И приезжай. — Понял, – ответил он. – Я скоро приеду. Обещаю. Он не любил обещать. Обещания штука опасная. Их потом приходится исполнять или хоронить и умирать самому со стыда от того, какой ты беспечный индюк. Но маме он не мог не обещать. — Ладно, – она смягчилась. – Иди работай. Только поешь, пожалуйста. И не сиди на холодном. Ты опять где-нибудь на лестнице, да? Минхо застыл. Он не знал, откуда она всегда это угадывает. Может быть, матерям виднее. Может быть, у них везде свои секретные службы, чтобы шпионить за детьми? — Нет, – соврал он, как первоклассник. – Я просто в коридоре. Соён тихо рассмеялась, и этот смех был таким домашним, что у Минхо перехватило дыхание. — Ну всё. Давай. Я тебя жду. — Давай, мам. Он завершил звонок и ещё несколько секунд смотрел на экран, как будто в стекле могла остаться её улыбка. Потом убрал телефон и сжал стаканчик с кофе так, что пластик тихо хрустнул. Вокруг была тишина служебной лестницы, но внутри нет. Внутри было то самое глухое одиночество, которое не лечится разговорами и не проходит после сна. Одиночество человека, который слишком привык быть нужным всем, кроме самого себя. «Я хочу домой» – подумал он вдруг, просто и ясно. Причем не в квартиру и не в постель. Туда, где суп, контейнеры и мама, которая все понимает и все равно ждет. Он поднялся медленно, осторожно, будто проверяя, не решит ли мир в этот момент поехать у него под ногами. Голова и правда отозвалась лёгкой, неприятной пульсацией в висках. Минхо машинально сунул руку в карман и нащупал пластик таблетницы. Пальцы сжали её, и в голове мелькнула пустая, слишком будничная мысль, даже не вопрос, скорее короткая заминка: а я сегодня… Он попытался вспомнить утро, обед, хоть что-то, но день распался на куски: лица, лампы, перчатки, чужая кровь, чужие «доктор, пожалуйста». Таблетка в эту картину не помещалась.Он так и не достал её. Просто постоял мгновение, глядя в стену, как будто там могло всплыть нужное воспоминание. И именно в этот момент дверь лестничной клетки распахнулась. — Минхо! – Бан Чан буквально влетел внутрь, запыхавшийся, с лицом человека, который только что увидел слишком много и ещё не успел это переварить. В его глазах было то самое выражение, которое в больнице не путают ни с чем: все срочно, полная задница, времени нет – Вот ты где! Я тебя по всей… – он осёкся на полуслове, словно сам не верил, что нашёл его сидящим тут, в тишине. Минхо моргнул, будто возвращаясь обратно в свое бренное тело. — Чан? Что случилось? — Потом, – выдохнул Бан и, не церемонясь, схватил его за руку чуть выше запястья. Крепко, но по-дружески, как хватают того, с кем вместе вытащил с того света не один десяток людей – Вставай. Быстро. Нам нужно идти Минхо сделал шаг, потом второй, и только тогда понял, насколько крепко Чан держит его, будто боится, что Минхо сейчас осядет обратно на ступеньки и растворится в тишине лестницы. — Чан, объясни нормально, – попытался он выпытать, уже выходя в коридор. — Взрыв, – отрезал тот, и слово прозвучало так, будто в нем сразу было все: дым, крики, кровь, ад. – Утечка газа. Нас поднимают всех. Нужны хирурги. Нужны любые руки. Мы выезжаем, Минхо. Сейчас. И это не обсуждается Минхо замер. Как быстро такой желанный дом снова превратился в «нужно бежать». Пальцы сами разжались, отпуская таблетницу в кармане, и он коротко кивнул. — Понял. Где? — Объясню по дороге, – бросил Чан и потянул его дальше, уже почти бегом. – Только не тормози. Там людей слишком много.******************************
Вдох. Выдох. Считай до десяти, Хан Джисон. Считай так, чтобы цифры перекрывали все остальное. Не думай о том, как дрожит под ногами асфальт от сирен и моторов. Не думай о запахе газа и гари, о сыром бетоне и пыли, которая забивает горло. Не думай о криках, о том, что один из них мог оборваться навсегда. Раз. Два. Три. Не думай о том, что здание, мимо которого ты проходил сотни раз, теперь не здание, а груда камня и арматуры. Не думай о выбитых окнах, о перекошенных стенах, о том, как быстро привычное превращается в кошмар наяву. Не пытайся представить, сколько людей там было, прежде чем все взлетело на воздух. Четыре. Пять. Шесть. Не думай о том, что под этой грудой бетона кто-то делает короткие вдохи и прислушивается к каждому шороху, в надежде понять, что идут за ним. Не думай о том, что ты ответишь не тем тоном и человек на другом конце сорвётся, начнёт метаться, потратит силы, потратит воздух. Держи голос ровным, даже если внутри всё дрожит. Семь. Восемь. Девять. Не думай о том, что одна ошибка, один перепутанный вход, лишняя минута, неверная команда в рацию все это может стоить кому-то жизни. Держи себя в руках. Считай дальше. Пока ты считаешь, ты можешь спасти. Десять. Пальцы пришлось разжимать усилием воли. Они вцепились в телефон мертвой хваткой, как в последнюю вещь, еще удерживавшую его в реальности. Джисон стоял у временного стола штаба под трепещущим на ветру тентом и пытался выглядеть спокойным. Лишь пытался, потому что к горлу уже предательски подкатывал ужас. Слева смачно выругался на рацию коллега из соседнего отдела. Связь плавала и скрежетала обрывками ржавых фраз. Справа санитары и спасатели быстро и молча, без единого лишнего движения выносили тела, укладывали в ряд у самой кромки «чистой» зоны и накрывали плотной тканью так, чтобы не видели те, кому ещё предстоит узнать самое страшное. Джисон успел выхватить взглядом ступни в серой пыли, застывшую в нелепом жесте кисть, прилипшую к чужой щеке прядь волос - детали, которым суждено врезаться в память до конца жизни. На секунду в голове вспыхнула простая, но до одури пугающая мысль. Их уже не спасти. Он поймал её и тут же оборвал, как лишнюю нить, чтобы не потянула за собой всё остальное. Не сейчас. Он оглянулся туда, где за оцеплением теснились родственники. Кто-то плакал и кричал, кто-то требовал ответов, а кто-то просто стоял, прижимая руки к груди в молитвенном жесте. Джисон выпрямился. У него не было времени ни на слёзы, ни на истерику. Резкий сигнал в ухе вырвал его из оцепенения. Джисон дернулся едва заметно и сразу собрался. Пальцы сами нашли клипсу микрофона на воротнике, и одно короткое нажатие соединило его со звонящим. — Полиция. Хан Джисон, оперативная группа на месте происшествия. Слушаю вас. В динамике тут же хлынул чужой страх. Высокий женский голос, сбивчивый, дрожащий. — Алло? Алло! Вы… вы там? Там мой муж… он… он был в “Дэсун”, он не отвечает! Мне сказали, что там… что там взрыв, господи… Скажите, он жив? Скажите, он… Джисон прикрыл глаза на секунду. Не потому, что устал, а потому что иначе чужое отчаяние захлестнуло бы слишком быстро. Он не имел права утонуть вместе с ней. — Я вас слышу, — сказал он четко. — Назовите, пожалуйста, фамилию, имя, год рождения и во что он был одет. И важный вопрос: вы точно уверены, что он находился в здании? — Со… Со Ёнхо… восемьдесят восьмой… тридцать семь… он… он должен был быть там, у них встреча… он писал мне пару часов назад, что поднимается на лифте… — Понял. Во что он был одет? Верхняя одежда, цвет обуви, есть ли приметы: очки, часы, татуировка, рюкзак? — Серый пиджак… белая рубашка… у него коричневый портфель, он всегда носит… часы чёрные… и… и родинка, вот тут, — по ее голосу было слышно, что она тычет пальцем себе в щеку, забыв, что он не может этого увидеть. — Пожалуйста… — Я понял. Слушайте меня, пожалуйста, – Джисон говорил медленно, пытаясь хоть на чуть-чуть сдержать её отчаяние – Сейчас я переведу вас в группу, которая принимает данные по пропавшим и сверяет списки. Там зададут те же вопросы – это нормально, так нужно. Не кладите трубку. И если ваш муж выйдет на связь сразу сообщите. Хорошо? — Хорошо… пожалуйста… пожалуйста… — Я с вами, – коротко ответил Джисон и перевел вызов на нужную линию. Он отпустил клипсу микрофона и вдохнул. Воздух казался густым. Он заставил себя не смотреть туда, где лежали накрытые тела. Еще рано. Еще нельзя. — Хан Джисон. Голос прозвучал рядом не резко, а устало. Джисон обернулся. К нему подошёл спасатель в жилете пожарного, весь в пыли, с полосой грязи на щеке и бездонными кругами под глазами. Шлем он держал под мышкой, волосы прилипли ко лбу, а сквозь пыль на нагрудном жетоне пробивалось имя Ким Тэсу. — Тэсу, – кивнул Джисон, узнавая его. В таких местах лица запоминаются быстро, даже если вы виделись всего пару раз. – Что у вас? Ким на секунду кинул взгляд куда-то вдаль, туда, где завалы чернели под прожекторами, и заговорил тише, чем обычно говорят среди сирен. Слова давались ему тяжело, каждое цеплялось за горло и не желало наружу. — Мы не вытягиваем темп, Джисон. Людей не хватает. Мы раскидали группы по твоим точкам, которые ты дал: вход “С”, фойе конференц-зоны, восточное крыло… но завалы плотные. Там все… как слоеный пирог. Плиты, стекло, арматура, кабели. И все это еще не успокоилось, слышно, как трещит. Джисон молча кивнул. Он и сам знал, что этот треск не сулит ничего хорошего. Тэсу нервно сглотнул и заторопился, боясь, что, промедли он хоть секунду, не скажет вообще: — По последнему контакту… который ты передал… – он на секунду отвёл глаза. – Мы не успели. Он был жив, когда звонил, но… пока добрались, пока подняли… прости. Мы сделали всё, что могли. Вытащили уже тело. Слова врезались в солнечное сплетение, и асфальт на мгновение качнулся под ногами. Он даже не успел понять, кто это был. Голос, номер, несколько фраз и все. А сейчас этот человек превратился в «тело». — Понял, – выдавил Джисон. – Спасибо, что сказал. Запишу в отчет. Передай ребятам, чтобы проверили, есть ли при нем документы. — Уже передал, – быстро кивнул Тэсу, благодарный, что Джисон не стал выспрашивать деталей – Слушай, нам обещали подкрепление. Военные уже в пути, инженеры. Будут помогать разбирать и страховать, потому что тут может рвануть ещё раз. Газ… – он поморщился. – Пахнет местами так, что глаза режет. И электричество пляшет. Джисон резко поднял взгляд. — Военные это хорошо. Нам нужны руки и техника. А медики? — Подъехала новая партия, – сказал Тэсу и кивнул в сторону «чистой» зоны. — Из ближайшей клиники и из других больниц тоже подтягиваются. Вон, видишь? – он указал – Только что приехавшие уже там. Джисон проследил за его рукой. Носилки занимали там едва ли не каждый свободный метр. Сосчитать их не взялся бы никто. Одних пострадавших увозили, других привозили, третьих перекладывали, чтобы освободить место. Над многими лежащими уже склонились медики. Врачи и медсестры распределились по людям сразу, без команды, по какому-то негласному соглашению. Один держал кислородную маску, повторяя свое «дыши, дыши», другой второпях затягивал жгут на залитой кровью руке, третий кромсал ножницами одежду, добираясь до раны. Все вокруг гудело и жило разными голосами. Где-то звонко хлопнуло. Железо рассыпалось дробью по асфальту - наверняка в спешке уронили ящик с инструментами. Джисон уловил острый, тяжелый запах крови и рядом с ним едкую гарь, будто горело не здание, а сама проклятая ночь. Джисон обвел взглядом толпу и невольно остановился на одном медике. Он стоял на коленях, прямо на асфальте, в темной хирургичке, поверх которой набросили светоотражающий жилет. Маска сползла под подбородок; шапочки не было, волосы растрепались и липли ко лбу. На лице мазок крови, неровный, как след от ладони. Он не замечал ни шума, ни гари, ни чужих взглядов. Весь его мир сузился до человека под ладонями и утекающих секунд. Пострадавший лежал на спине, грудь оголена, разрезанная рубашка валялась рядом мокрой грязной тряпкой. Нога у него была вывернута так, что от одного взгляда подступала тошнота. На боку сочился кровью рваный порез. Врач скользнул по ране коротким профессиональным взглядом и тут же вернулся к главному – к грудной клетке. Его ладони ложились точно, одна на другую. Нажал - отпустил. Нажал - отпустил. Ритм был жесткий, правильный, почти злой. Джисон на секунду испугался, что сейчас услышит хруст ребер. С такого расстояния расслышать что-либо было невозможно, но воображение уже играло с ним злую шутку. Плечи медика ходили вверх-вниз вместе с мерными движениями, мышцы шеи натягивались, как струны. Он считал про себя, это читалось по губам, по коротким выдохам. Он что-то крикнул, и медсестра рядом с ним рванула к ближайшей сумке с оборудованием. Парень, за которым наблюдал Хан, не замедлился ни на долю секунды. Только чуть повернул голову, проверяя, услышали ли его приказ, и снова вдавил ладони в грудь пострадавшего еще сильнее, яростнее. На его рукавах и хирургичке темнели пятна крови. Он явно уже однажды машинально вытерся о форму и тут же забыл об этом. Джисон вновь присмотрелся к пятну крови на лице врача и и внутри, странно и совершенно не к месту, щелкнуло воспоминание. Не это место. Другой воздух, другой свет. Другой Джисон. Он маленький, слишком маленький для того, чтобы понимать слова взрослых, но достаточно большой, чтобы осознавать, что происходит что-то странное. Сырой пол в тесной комнате, запах дыма от свечей и горьких трав, барабанный стук, от которого дрожит живот. Женщина-шаманка, наклоняющаяся над чем-то, что маленькому Джисону тогда не дали рассмотреть до конца. Алая кровь, сверкающая у неё на губах и подбородке. Мать рядом, склонившаяся в полупоклоне, в каком-то странном, слепом благоговении и её ладонь на затылке Джисона, давящая вниз и заставляющая его кланяться. Молись. Не смотри ей в глаза. Но Джисон все равно смотрит, и ужас холодом расползается по его коже. Он помнил, как мама говорила потом что-то про «защиту», про «амулеты», про что-то, что «надо запечатать», а перед его глазами были лишь два красных нечеловеческих зрачка и жуткая улыбка, витавшие где-то над головой шаманки. Воспоминание вспыхнуло и тут же погасло, как спичка на ветру. Джисон моргнул, возвращаясь в реальность. Сирены. Пыль. Крики. Асфальт под ногами. Медик все еще ритмично давил на грудь пациента. Всё ещё кричал, силясь одним голосом заставить сердце под ладонями биться. К нему подбежала медсестра и протянула дефибриллятор. Он быстро перехватил его и тут же склонился над грудью лежавшего на асфальте человека. Кровь на лице пугала и теперь, но если в прошлый раз Джисон чувствовал лишь ужас, то сейчас им овладело странное, совсем не подходящее ситуации спокойствие. И в этот момент в ухе Джисона снова пискнуло. Новый входящий. Джисон коротко вдохнул и выдохнул, как перед прыжком в студеную воду. Ладонь нашла край стола, перед которым он стоял. Легкий холодок металла укусил его пальцы и заставил собрать разбежавшиеся, как блохи мысли. Вокруг продолжали кричать, бегать, пытаться совладать с раскрывшейся пастью хаоса, но в тот миг, как только Джисон нажал на кнопку гарнитуры, чтобы ответить на звонок, мир для него остановился. — Полиция. Хан Джисон, оперативная группа на месте происшествия. Слушаю вас. Сначала ответом было лишь сбитое дыхание, тяжелое, со свистом старой велосипедной шины, напоровшейся на ржавый гвоздь. Потом тихий хрип и голос, низкий, но вместе с тем неуловимо мягкий и обволакивающий. — Это… служба спасения?.. Алло… пожалуйста… я под завалами. —Вы дозвонились на экстренную линию, – сказал Хан. – Я вас слышу. Назовите имя и возраст. — Здравствуйте… меня зовут Ли Феликс. Мне двадцать семь. Джисон на мгновение споткнулся об имя. В голове вспышкой пронеслось узнавание. Как в тот самый момент, когда сидишь на пьянке с коллегами и играешь в одну из бессмысленных игр, где тебе нужно угадать персонажа с бумажки на твоем лбу. Джисон бы самолично пришел к президенту вернуть свой паспорт, если бы после одного лишь упоминания этого имени перед глазами не пронесся калейдоскоп картинок, в которых он видел этого человека. Лицо с экранов, герои дорам, рекламные контракты, толпы почитателей, интервью, где каждое слово разлетается цитатами. А в следующий миг холодная, беспринципная логика пинком выставила узнавание за дверь и заняла его место. Если тот, чей хриплый и ослабший голос он сейчас услышал, правда то самое лицо с обложки, то дело пахнет жареным. Завтра здесь будет не только штаб, полиция и журналисты, здесь будет толпа фанатов, а эта армия славится своей непредсказуемостью. Только все это будет потом. Сейчас на линии с ним была лишь до смерти испуганная душа, а не амбассадор корейской культуры. Плевать, чего он там добился, главное вытащить его живым, а потом уже рассказывать внукам, с кем его почти что лицом к лицу свела судьба. — Феликс, – произнёс Джисон ровно, вновь окинув взглядом обломки здания – Я с вами. Слушайте меня внимательно и отвечайте по возможности коротко. Вы один? Феликс заговорил сразу, сбиваясь и торопясь. — Я… я не знаю… все рухнуло… темно… я пытался… – он резко втянул воздух, закашлялся – Мне очень плохо. Я не понимаю, как выбраться. Я… я не могу. — Не шевелитесь, – жёстко и спокойно сказал Хан. – Не делайте резких движений. Вы меня слышите? — Слышу. — Хорошо. Вы ранены? Где болит? Есть ли кровотечение? — Руки… поцарапал. Голова… не знаю. — Феликс сглотнул. — Но… ноги. Я не чувствую ног. Совсем. Мне страшно. Пожалуйста… я не чувствую их, как будто… как будто отрезали. Голос Феликса сорвался на последнем слове. Джисону не нужно было быть там вместе с ним, чтобы увидеть, как слезы текут по его грязным от пыли щекам. Ему не нужно было пробираться сквозь груду камней, чтобы дотронуться до трясущихся от страха и изнеможения плеч. — Я рядом, – сказал он. –Вы живы, вы говорите, вы соображаете, что происходит. Это дорого стоит, Феликс. Сейчас мне нужно понять, где вы. До взрыва где находились? Феликс всхлипнул. — Я был на встрече… переговорная… справа от основного входа. Я вышел… я шел в туалет. Я хотел… — он запнулся — Я просто шел в туалет. — Этаж? Первый, второй, третий? — Первый, – ответил Феликс. – Точно первый. Я вышел в коридор… и тогда рвануло. Первый этаж. Джисона окатила легкая волна облегчения. Призрачный шанс обретал более осязаемые очертания. — Хорошо, – сказал он. – Оставайтесь на линии. Я пока свяжусь со спасателями. Не отключайтесь. Я вас не бросаю. Джисон заглушил микрофон и тут же прильнул к карте здания, водя пальцем по исчерченной записями о других выживших бумаге. Первый этаж обычно держится лучше. Конференц-зона, широкие коридоры, там бывают карманы. Если он говорит, значит, есть воздух. Значит, есть время, немного, но все же. Он достал из бокового кармана рацию. — Тэсу, это Джисон. У меня на линии выживший. Первый этаж, конференц-зона, коридор к туалетам. Ноги прижаты плитой, сознание ясное. Где вы? Кто ближе? Ответ пришёл с помехами, но быстро. — Я на восточном секторе, — прохрипел сквозь шумы Тэсу — До твоей точки далеко. Попробую перекинуть ближайших. Дай мне две минуты. — Принял. Держи связь, – коротко ответил Джисон и тут же переключился обратно к Феликсу. — Феликс, я здесь. Скажите, вам хватает воздуха? — Пока да, но дышать с каждой секундой все труднее и труднее. — Тогда слушайте меня, – сказал Джисон, и в его голосе появилась та самая годами выверенная уверенность переговорщика. – Первое. Не пытайтесь сдвинуть плиту и не тяните ноги. Это может ухудшить ситуацию. Второе. Прикройте рот и нос тканью, рукавом, воротником, чем угодно. Так вы меньше наглотаетесь пыли. Третье. Говорите тихо и коротко. Мы бережем воздух. Все понятно? Послышался шорох и хруст разрывающейся ткани. От переизбытка адреналина у Джисона гулко бухало в груди. — Сделал –прохрипел Феликс – так лучше… кажется. — Хорошо. Теперь дыхание. Медленно. Вдох на четыре, выдох на шесть. Не торопитесь. Я считаю с вами. И Джисон начал считать вслух тем же ровным, упрямым счётом, которым совсем недавно пытался вытянуть из пучины паники самого себя. Тогда цифры были единственным, что слушалось, что поддавалось анализу и не собиралось разлететься на молекулы, сейчас же он отдавал их Феликсу, как протягивают руку падающему с обрыва. — Раз… два… три… четыре… вдох. Раз… два… три… четыре… пять… шесть… выдох. Ещё раз. Раз… два… три… четыре… вдох… На другом конце, в редких паузах между словами, слышалось, как Феликс старается попадать в ритм. Воздух шел неровно, с присвистом, как сквозь узкую щель, но уже не срывался в панические рывки. Джисон держал темп, не ускоряя, и сам вдруг заметил, что его собственные плечи чуть опустились, а челюсть разжалась. Счет работал в обе стороны, мостиком надежды перекинувшись сразу через два страха, чужой и его собственный. — …пять… шесть… выдох. Хорошо. Отлично, – добавил он, и сам легонько похлопал себя по груди. – Так и держим. Снаружи мир продолжал жить. Полотнища временного тента хлопали на ветру, где-то рядом скрипнула дверь открывающейся скорой, а за ней покатился хруст асфальта под колесами каталки. За спиной кто-то пробежал, задев край стола и на секунду дрогнули листы карты, а по воде в стакане пошла легкая рябь. Откуда-то долетел прерывистый женский плач, и почти сразу его заглушили короткие команды в рацию. Все пространство вокруг напоминало огромного подстреленного зверя, зализывающего свои раны. Джисон замолчал на пару секунд и прислушался. В гарнитуре тихим хрипом свистело дыхание Феликса. Он машинально опустил взгляд на свою рацию, лежавшую на столе. Пластик на боку пересекала давняя трещина, которую он все собирался заклеить, да так и не заклеил. Вечно находилось что-то поважнее, то смена, то отчет, то выезд, то опять выезд. От трещины расходились мелкие царапины, в них забилась пыль, и рация выглядела уставшей, как все вокруг. Джисон поймал себя на совершенно неуместной мысли о том, что новые обещали уже в следующем месяце. Обещали на бумаге, где все всегда «в срок» и «по плану». А здесь, под тентом, с его старенькой треснувшей рацией план всегда уступал место грязной непредсказуемой реальности. Он коснулся пальцем трещины, будто проверяя, настоящая ли она, и тут же услышал, как Феликс на линии сипло втянул воздух, стараясь не закашляться. Джисон поднял голову, и устремил взгляд туда, где, по его мнению, должен был лежать под завалами Ли. — Феликс, я с вами. Как вы сейчас? — Нормально… — выдавил тот. — Но… как будто… грудь… тяжёлая. И… пыль. — Понимаю. Вы все делаете правильно. Дышите через ткань, не торопитесь. Если кашель подступает, сделайте пару выдохов подлиннее, как будто гасите свечу. Поняли? — Понял… Джисон кивнул сам себе и снова взглянул на рацию, на молчащий динамик, на лампочку, которая не мигала. Никто не выходил на связь. И «две минуты», о которых говорил Тэсу, звучали как насмешка. Ожидание растягивалось липкой паутиной под крышей, а он, точно мальчишка-первоклассник, тянулся к ней и все никак не мог достать. И вдруг пришла мысль, почти горькая. Вот он, любимец миллионов. Человек, которого возили по красным дорожкам, которого снимали под мягким светом и ретушировали так, чтобы ни одна живая душа на Земле не увидела ни морщинки, ни синяка. Человек, к которому тянулись тысячи рук с телефонами, требуя улыбки, взгляда, жеста. И теперь этот человек лежит в темном кармане из бетона, где не работают ни слава, ни деньги, ни улыбки. Жизнь его держится на полоске связи, на аккумуляторе телефона и на голосе какого-то Хан Джисона – полицейского, который, если честно, и сам не всегда уверен, что умеет справляться с монстрами под своей кроватью. Феликс, вероятно, и в самом изощренном кошмаре не мог представить такого не потому, что был глуп, а просто потому, что никто не представляет себе плиту на ногах, пока она не упадет. И сам Джисон не мог представить, что однажды будет отвечать за дыхание человека, которого знает вся страна. Если это действительно он. Мысль кружила вокруг и наконец опустилась на язык. Джисон не хотел превращать разговор в интервью, но и сомнение отнимало время и силы. Он начал осторожно, делая вид, что спрашивает между прочим, как спрашивают, чтобы отвлечь человека от снедающей тишины: — Феликс… можно один вопрос, пока мы ждём. Ответьте только «да» или «нет», хорошо? Без объяснений, чтобы не тратить воздух. — Хорошо… — Вы… тот самый Ли Феликс? Актёр? На линии повисла пауза. Джисон готов был поклясться, что слышит, как на другом конце провода скрипят шестеренки мыслей. Феликс выбирал, стоит ли говорить, не принесёт ли это вреда. Потом тихо, почти беззлобно, даже чуть устало ответил: — Да. В голове у Джисона что-то щелкнуло. Не радость и не страх, а новая ответственность, тяжелая, как намокшее под осенним ливнем пальто. Он на секунду прикрыл глаза, в надежде хоть немного облегчить вес внезапной поклажи, и снова открыл. — Понял, – сказал он. – Ни о чем не переживайте, мы вас обязательно вытащим. Феликс попытался усмехнуться, но из его груди вырвался лишь слабый хрип. — Знаете, Джисон….. я хочу вам верить….. да только почему-то не получается… — Значит, я плохой переговорщик, Феликс – Хан попытался придать голосу легкую шутливость, в то время как к горлу подступал предательский ком – Но спасатели у нас первоклассные, не переживайте! Все будет хорошо. Он помолчал и, чувствуя, как тишина снова начинает разрастаться между ними, заговорил, уже не ради сбора данных. Человеку на грани не так важно, сколько инструкций по безопасности ему дадут, ведь все самое страшное с ним уже случилось. Ему нужна капля человечности, чтобы почувствовать, что он еще жив и не перешел ту самую черту, из-за которой не возвращаются. — Знаете, Феликс, я сейчас, наверное, прозвучу странно. Как фанат на фан-звонке. Но в один период мне было очень плохо, – он медленно подбирал слова, не делая из этого исповедь и не превращая в шутку. – Я приходил домой с работы и… просто выключался. Не видел смысла ни в прогулках, ни во встречах. Ходил только по маршруту служба – квартира. На выходных мог вообще не показываться на улице. Город за окном жил, а я нет Он говорил и одновременно слышал собственный голос со стороны: слишком личный, слишком неуместный. Но Феликс на линии не перебивал, и Джисон продолжил, потому что это было необходимо им обоим. — И в те дни я включал ваши сериалы. Не потому что я какой-то фанат до дрожи в коленках. Просто это были истории, где человек падает, а потом все-таки встает. Где есть свет в конце тоннеля, даже если кажется, что весь мир покрыт мраком. И знаете, иногда мне хватало этого света, чтобы пережить ночь и встать утром. Хотя после таких ночных марафонов выглядел я, мягко говоря, не ахти. Он остановился, чтобы Феликс успел сделать пару ровных вдохов. — Так что… – добавил Джисон тише. — Сейчас моя очередь держать вас на поверхности. Понимаете? На линии снова послышалось дыхание и вдруг короткий, удивленный смешок. — Вы… правда… говорите это сейчас? – прошептал он. — Правда, – ответил Джисон. – Потому что молчать хуже. И потому что вы должны знать, что вы человек, которого ждут. И я… я не собираюсь вас терять. Он снова посмотрел на рацию. Она отозвалась ему лишь безразличным молчанием. Трещина белела на пластике старым шрамом. — Феликс, – сказал Джисон, возвращаясь в рабочий тон, но оставляя в нем ту же человеческую теплоту. – Давайте договоримся ещё раз. Если почувствуете, что дыхание резко ухудшается, вы говорите мне «плохо». Если станет клонить в сон – «засыпаю». Хорошо? — Хорошо… – Феликс выдохнул. Лампочка на рации наконец мигнула, коротко, раздражающе, как упрёк: жив ещё? Ну тогда держи свой долгожданный сигнал. Джисон моментально схватил рацию, чуть даже не уронив её. Пальцы скользнули по боковой кнопке, и треснувший корпус неприятно уколол подушечки пальцев. — Тэсу? — сказал он, стараясь звучать уверенно. Сначала тишину нарушили помехи, и только потом сквозь них пробился хриплый голос Тэсу. Звучал он уже не так браво и уверенно, как в тот момент, когда он с ним разговаривал лично. — Джисон… слушай… — выдохнул Тэсу. — Прости. У нас обвал. Плиты поехали, там люди. Мы сейчас удерживаем, чтобы они не поехали снова и пытаемся вытащить хоть кого-то. Я не могу снять людей и уйти к твоей точке, другие тоже заняты. В ту же секунду Джисон услышал в наушнике тяжкий вздох. — Тэсу, мне нужна группа, – сказал Джисон жёстко. – Хоть двое. Хоть один. У меня пострадавший на линии, у него мало времени. — Я знаю, – быстро ответил Тэсу, и в этом “я знаю” уместилось разом все, и злость на обстоятельства, и усталость, и желание помочь. – Слушай, едет ещё подмога, дополнительные люди. Нужно подождать. Десять минут, может пятнадцать, может двадцать. Я попробую их развернуть к твоей зоне, но пока не обещаю – у нас всё горит. Понимаешь? — Двадцать минут… — Джисон повторил цифру, как приговор. Тэсу шумно втянул воздух, и где-то на фоне кто-то крикнул: «Стой! Держи!». Потом лязгнул металл. Голос Тэсу стал резче и глуше, как бывает, когда рацию прижимают плечом. — И еще. Запах газа усиливается. Датчики взбесились, и носом тоже чувствую. Мы не нашли источник. Тут один рабочий, живой, сказал, что они складировали баллоны, целую партию. Где именно, толком не может объяснить, но рядом с конференц-зоной тоже могли быть. Джисон… если хлопнет снова, накроет всех, кто влезет внутрь. Джисон почувствовал, как у него поднимается злость – горячая и неконтролируемая, почти детская, когда ребенок топает ногой от злобы, что ему не дают то, что он хочет. — Мне плевать на баллоны, – выдохнул он. – У меня на линии человек. Тэсу выдержал паузу, и в паузе послышалось: чьё-то сдавленное «ай», чьё-то «держи голову!» чужой мат – и снова голос Тэсу, теперь уже без нажима, почти как просьба. — Командование уже орёт, чтобы мы отходили на безопасное расстояние, пока не подтвердим, что можно работать. Я пока держу их, пока могу. Но если дадут приказ – нас реально оттащат назад. Понимаешь? В этот момент что-то тонкое в Джисоне лопнуло – не дисциплина, не умение держать себя, а терпение. Он прижал рацию к губам так близко, будто хотел вдавить слова прямо в рацию. — Тэсу, ты понимаешь, кто у меня на проводе? – почти крикнул он. – Это Ли Феликс. Тот самый. Если он умрёт там, под плитами, нас с тобой не просто разнесут по служебкам. Нас разорвут на части. Ты знаешь, что завтра будет? Тэсу ответил не сразу. Когда ответил, в его голосе не было ни насмешки, ни раздражения. —Я всё понимаю. Я бы сам побежал к тебе, если бы мог….Только мы сейчас держим завал, чтобы не убило тех, кто здесь…..Людей нет. Я спросил всех, кого мог……Джисон, мы же не можем бросить кого-то, уже почти вытащив из-под завала, только потому что где-то в другом месте лежит суперзвезда……. А вдруг он умрет, пока я бегу? Тогда будет два трупа, вместо одного. Слова Тэсу прозвучали как нотация, но Джисону на мгновение стало стыдно. И тут же снова страшно. Потому что стыд не спасает, а время идёт. — Я понял, – выдавил он. И всё равно не отпустило. Он услышал в гарнитуре слабый голос Феликса, который, как и договаривались, напомнил о себе: — Джисон, я дышу, но меня начинает клонить в сон. Джисон закрыл глаза на секунду. — Тэсу, – сказал он уже тише, но от этого не менее жёстко. — Мне нужно, чтобы ты сделал одно…..Как только появится свободное звено, сразу ко мне. Пожалуйста — Сделаю, – ответил Тэсу. — Клянусь, Джисон, как только, так сразу. И… Джисон… будь умнее меня…… Если запах усилится – не геройствуй…..Второй хлопок не выбирает, кто хороший, кто плохой…..Нас всех расшибет на кусочки, понял? Джисон не ответил. Он знал, если он ответит, голос выдаст его с потрохами, выдаст сомнение и нежелание отступать. Он просто опустил рацию на стол. В голове клубился рой мыслей. Он больше не мог находиться под тентом и выбежал наружу, в надежде найти хоть кого-то. Свет фонарей ослепил, а ноги заплетались и отказывались слушаться. Под ступнями хрустели мелкие кусочки стекла, и этот хруст раздражал, как скрежет по нервам. Джисон шёл быстро, почти бежал, оглядывая площадку так, будто мог взглядом вытащить из толпы свободные руки. Спасатели заняты. Все, кто в касках и в жилетах, были либо на завалах, либо у техники, либо тащили носилки. Медики тоже заняты; крики «давление» и «кислород!» перекрывали всё. Он проскочил мимо группы врачей, но там один держал ампулу, другой жгут, третий склонился над пострадавшим, и в каждом движении невольно читалось: не трогай. — Феликс, – сказал Джисон в микрофон, чтобы не дать тишине и отчаянию разрастись между ними. – Спасатели уже близко, не переживате, я иду с ними. Он нагло врал и чувство вины сжирало его изнутри, но иначе он не мог. Не мог сказать, что во всей гребаной Корее не нашлось спасателя, чтобы вытащить одного человека. Не смог сказать, что он как беспризорная собачонка бегает перед завалами, поскальзываясь на осколках, не в силах хоть как-то исправить ситуацию. Не смог сказать, что не может его спасти. —Хорошо, Джисон…. спасибо вам – практически прошептал Феликс. Хан повернул за угол тента, едва не сбив парня с коробкой расходников, и в этот момент врезался плечом в кого-то. — Осторожней, – прозвучал где-то рядом чужой голос. Джисон поднял глаза и в ту же секунду по сетчатке полоснул яркий свет. Он непроизвольно моргнул и откинул голову, будто ему хлестанули пощечину. Опять… – раздраженной птицей пролетел клочок мысли в его голове – Кто там вечно двигает эти фонари? Руки бы им оторвал. Когда он снова сфокусировал взгляд, прямо перед ним стоял врач, с изумлением рассматривавший сжавшегося перед ним Джисона. Лицо, маска под подбородком, подсохшая кровь на щеке, все, что он некоторое время назад рассматривал издалека. Врач стоял у края «чистой зоны» или «медицинского участка», как бы он ни назывался, прямо перед столом с бинтами и шприцами, кажется, пополняя запасы необходимого. Минхо смотрел на человека перед ним сканирующим взглядом, пытаясь понять, нужна ли его помощь. Парень перед ним был молод, на вид лет двадцать восемь, двадцать девять, не больше. Волосы не короткие, скорее небрежно подросшие. Пряди падали на глаза и доходили до верхней кромки ушей, будто он то ли не успел постричься, то ли не счёл это важным, пока мир не начал рушиться. Они растрепались окончательно, ветер, бег, пыль сделали своё дело. На нём был костюм, и это выглядело почти нелепо среди касок и жилетов, как если бы офис вдруг вышел на улицу и оказался внутри катастрофы. Но поверх пиджака был наброшен рабочий светоотражающий жилет, и эта деталь уже смотрелась тут намного уместнее. На голове была гарнитура, один наушник парень сдвинул вбок, микрофон опустил ниже подбородка. Лицо у него было в пыли, а сероватый след на переносице так и хотелось стереть ватным диском. Пухлые губы приоткрыты, словно он хватал воздух после долгого бега. Щёки мягкие, почти детские, а глаза большие и темные, в которых плескались страх и тревога. — Вы…– выдохнул Джисон, и продолжил пристально разглядывать парня, пытаясь собраться с мыслями. — Здравствуйте, – коротко ответил Минхо, по инерции вежливый, но взглядом уже оценивающий: не угроза ли, не ещё ли один истерик, не очередной ли человек, которого надо приводить в чувства? Джисон не дал ему даже шанса уйти. Он схватил его за запястье, крепко, почти отчаянно, и сам почувствовал, насколько дрожат его пальцы. Стыдно. Неуместно. — Мне нужна ваша помощь, – сказал он быстро. Минхо не одергивал руку, просто напрягся. Взгляд стал жёстче. — Вы ранены? – спросил он, уже по-деловому. — Нет. Я… – Джисон на секунду осёкся и тут же разозлился на себя за эту паузу. — Вы врач, да? – глупый вопрос, и он это понимал, потому что сам же только что смотрел, как этот человек делает массаж сердца на асфальте. Минхо едва заметно приподнял бровь. — Да. Что случилось? Джисон втянул воздух, будто перед прыжком. — У меня на линии пострадавший под завалами. Я знаю, где он. Спасателей сейчас нет, ближайшие прибудут через десять минут, если вообще смогут. – Он протараторил это почти на одном дыхании и, подумав, добавил, словно надеясь, что это поможет склонить доктора перед ним к помощи – Это Ли Феликс. Актёр. Вы знаете его? Минхо на секунду замер, кажется, пытаясь сопоставить информацию, которую на него только что вывалили лавиной, а потому кивнул. — Знаю, – сказал он. – И что? — Помогите мне, – Джисон услышал, как собственный голос становится хриплым, и в нем все больше слышатся умоляющие нотки – Я Хан Джисон. Переговорщик. Я держу его на линии. Я один не справлюсь. Мне нужен кто-то рядом. Мне нужен кто-то, кто не даст ему умереть. Минхо посмотрел на руку на своём запястье – и только потом на лицо Джисона. Задержал взор на широко открытых глазах нового знакомого и два раза моргнул, кажется, даже не заметив этого. Не будь они в той ситуации, в которой были сейчас, Джисон наверняка подумал бы, что это странно, врач с нервным тиком. Или он сделал это специально? Но времени на раздумья не было. Он лишь еще крепче сжал руку Минхо, как бы прося ответа. — Я не спасатель, Хан Джисон, – Минхо накрыл холодную и дрожащую руку на запястье своей мягкой чуть-чуть шершавой ладонью — Я нужен здесь. У меня пациенты. А там газ. Там может быть второй взрыв. Вы хотите, чтобы я пошёл и погиб вместе с вами? Их взгляды встретились. Джисон вдруг понял, что не отводит глаза. Обычно он не выдерживал. Секунду, две, ну максимум три, а потом его взгляд уходил в сторону, находил чужой локоть, вывеску, край стола, что угодно, лишь бы не стоять открытым перед чьим-то взором. Джисон не мог объяснить это словами и логикой, но иногда, когда он слишком долго смотрел кому-то в глаза, ему начинало мерещиться, что он слышит их мысли. Невозможно. Вот что каждый раз думал про себя Джисон, когда вновь сталкивался с подобным. А потом на смену этому приходила другая мерзкая и склизкая мысль. Больной. Сумасшедший полицейский с голосами в голове. Как ты вообще попал сюда? И как же больно ты упадешь, если хотя бы одна душа решит усиленно проверить липовое досье твоей матери, которое ты оформил где-то в подворотне. Скажи, Джисон, как часто тебе снится, что тебя забирают в психушку, туда, где лежит она и выкрикивает твое имя? Скажи, как часто ты проклинал её? Разве достоин ты жить обычной жизнью после того, как упек родного человека в клинику? Сейчас же Джисон смотрел Минхо прямо в глаза, но ничего подобного, тянущего на отдельную палату, не происходило. И странное дело Минхо тоже не отводил взгляд. Не давил, не прожигал, не пытался запугать, просто держал его ровно и спокойно, а на его длинные ресницы медленно падали частички пыли, так хорошо заметные под светом прожекторов. В этом кратком миге тишины, Джисону вдруг пришла мысль: быстрая, неприличная для ситуации, от которой захотелось самому себе дать по лбу. Да, доктор. Не знаю, почему я тогда именно вас выцепил из толпы других, когда вы так отчаянно спасали чью-то жизнь. Не знаю, почему я сейчас встретил именно вас, когда молил о помощи и взывал ко всем Богам. Не знаю почему и не хочу знать. Но вы стоите передо мной так, будто бы я могу на вас положиться. А я чувствую, что могу разделить с вами мое тяжкое бремя и вы не оттолкнете. Не сможете. Не посмеете. И сразу вслед за этим ещё более дикая, почти постыдная мысль: честно говоря, если уж умирать, то рядом с вами было бы не так страшно. Джисон едва заметно тряхнул головой, будто выбивая эту мысль. О чём ты думаешь? - одёрнул он себя. Не смей. — Я хочу, чтобы Ли Феликс остался жив, а не задохнулся под плитами, пока мы ждем невесть когда прибудущее подкрепление. – сказал Джисон, – Пожалуйста. Последняя мольба повисла в воздухе и обожгла слух Минхо. Одно лишь слово, а каждая буква будто бы воткнулась острым ножом ему в грудь. Он всё ещё чувствовал на своём запястье чужие пальцы, так цепко обхватившие его, и понял, что парень держится не за него, а за возможность не остаться одному перед ликом очередной смерти. Он снова посмотрел на Джисона, на пыль на его переносице, на сбившуюся гарнитуру, на губы, которые чуть дрожали от холода и адреналина, на эти слишком большие глаза, в которых страх не превращался в ступор, а толкал вперёд, в самую пучину событий. Минхо видел такое выражение у людей, которые ещё не сломались, но в их душе уже пролегла трещина, которую ничем не залечить и если дать им возможность уйти, они побегут куда угодно, хоть в огонь прыгнут, лишь бы не стоять и не ждать своей участи. Непрошенным гостем заползло гадкое воспоминание со времен, когда Минхо лишь только встал на путь хирурга. Противный ком встал поперек горла, не давая нормально вздохнуть. Приёмный покой. Резкий запах антисептика, холодный свет, каталка, на которой лежал парень. Как будто бы даже ровесник Джисона. Он был в сознании, хоть и очень хлипком, и не до конца отдавал себе отчет, где он и что с ним произошло. В глазах застыл ужас, перемешанный с болью. Лицо у него было сероватое, губы побледнели, лоб покрывал холодный пот. Он старался улыбаться и одновременно хватал воздух короткими вдохами, будто рыба, выброшенная на лед. Голос срывался и не слушался, а слова налезали друг на друга: «Доктор, со мной всё нормально. Я просто ударился. Мне не нужна операция. Мне надо позвонить. Одну минуту, пожалуйста, одну минуту. Меня дома ждет невеста, она с ума сойдет, если я ей не позвоню. Доктор, пожалуйста». За пеленой его слов Минхо тогда видел показатели. Частый, нитевидный пульс, который еле прощупывался под пальцами. Давление падало, уползало вниз несмотря на то, что парень ещё пытался шутить. Кожа холодная, ладони липкие. Он жаловался на сильную боль в животе, то затихающую, то вспыхивающую снова. Слабость накатывала волнами: краткие вспышки энергии сменялись расфокусированным взглядом, задержка в реакции была очевидна даже далекому от медицины человеку. Минхо говорил ровно и спокойно, даже слишком спокойно. Только спустя годы он понял, что это его защитная реакция. Один из способов закрыться от ранящего его мира. Но тогда спокойствие и мягкость стали его проклятием. Он дал слабину, дал состраданию прокрасться через щели профессионализма. Слишком долго он убеждал, объяснял, искал слова, чтобы не напугать и не сломать его окончательно, в то время, когда надо было быть жестким. Он мог сказать лишь одно: «Либо ты сейчас соглашаешься на операцию без пререканий, либо умрешь». Но он не сделал этого. Да, он послал за анестезиологом, а медсестры крутились над парнем, ставя ему катетер, но он промедлил. Не отдал распоряжение, не слушая уговоров, везти парня прямиком в операционную. Да, формально парень был в сознании и отдавал себе отчет в том, что он делает, но ведь Минхо видел, что состояние ухудшается. Видел, но пошел на поводу эмоций. Вместо этого он дал ту самую минуту, о которой просил парень и проклятый телефон из своего же кармана, в котором он несколько минут назад лениво проверял последние новости, сидя на посту приемного покоя и гоняя мысли о том, как тихо сегодня прошла ночь. Всего минута, о которой парень так отчаянно просил. Минута, о которой в обычной ситуации он даже и не задумался. Что успеешь за этот краткий миг? Сделать пару глотков кофе. Просмотреть парочку бессмысленных видосов. Взбить подушку на кровати утром и зависнуть, в попытке разлепить глаза. Перейти дорогу на ненавистную работу, слушая обрывок популярной песни. Написать сообщение кому-то, о ком болит сердце. Покормить кота. Всего минута. Шестьдесят секунд промедления, стоивших парню жизни. Пока он судорожно пытался набрать знакомый номер трясущимися пальцами, вытягивая из чертог помутнённого сознания убегающие цифры, боровшийся с ранами организм не выдержал. Лицо обмякло, изо рта вырвался слабый хрип, глаза закатились. И жалкие попытки исправить ситуацию, реанимация, звенящий и сбивчивый писк монитора, адреналин, кислород – ничего уже не имело смысла. Минхо не помнил имени того парня. Зато навсегда запомнил цену промедления. Если быть честным, его должны были затаскать по судам и дисциплинарным слушаниям, но родные погибшего не стали этого делать, начальство закрыло глаза, а вскрытие показало, что повреждения были несовместимы с жизнью. Счастливое стечение обстоятельств для карьеры Минхо, не правда ли? Да только груз своей несостоятельности так и тянулся за ним с тех пор. Он уже давно не был тем зеленым юнцом, и профессиональная жесткость давно пришла на смену состраданию. Но мог ли он забыть последний вздох того, кто дал ему понять, что ошибки докторов слишком дорого обходятся людям? Минхо почти против воли оторвал взгляд от Джисона и обвёл глазами временный мед.пункт, как он его называл. Здесь всё было знакомо и предсказуемо, насколько вообще может быть предсказуемой катастрофа: носилки, бинты, раскрытые упаковки, чьи-то окровавленные перчатки в мусорном пакете, лица коллег, перекошенные усталостью. Он увидел Бан Чана – старшего, хёна, того, кто всему его научил, и кто никогда не повышал голос зря и не позволял никому ударяться в панику. Чан сейчас склонился над пострадавшим, работал быстро, ровно; даже со спины было видно насколько он сконцентрирован. «Я нужен здесь», – сказал себе Минхо, как повторяют инструкцию перед входом в операционную. – Я врач. Моё место здесь. У меня пациенты. Это было бы самым правильным, самым безопасным, самым… профессиональным решением. Я должен это сделать. И всё же он снова посмотрел на Джисона и понял с легким раздражением, что вся его правильность не срабатывает и просто-напросто разбивается о камни печальной мольбы. «Странно, – подумал Минхо. Я вижу его впервые. Он просит меня пойти туда, куда не идут без каски, без страховки, без расчёта, без команды. Просит меня оставить своих. Просит меня поставить собственную жизнь на кон. Как он вообще может это делать? И почему я вообще раздумываю над его словами, а не шлю его в задницу?» Минхо вдруг отчётливо почувствовал страх, не общий страх катастрофы, которым тут был пропитан каждый уголочек, а личный, острый, такой телесный страх, кусающий тебя изнутри. Страх второй волны, взрыва, газа. Страх того, что шаг и тебя накроет и потом даже родная мать на опознании не узнает, того, кто был её сыном. Он не был героем и не был самоубийцей. Он умел держать руку над разрезом и не дрожать, он умел вытаскивать людей с того света, но не переходя границу. Джисон же звал его туда, где все границы размывались Мне страшно, – честно признался он себе. Правда страшно. И всё равно он не мог сказать «нет» так, чтобы это «нет» стало окончательным. Потому что у этого парня был взгляд человека, который уже вышел из безопасной и знакомой насиженной зоны и продолжит идти туда, где его, возможно, ждет смерть, даже если его оставят одного. Минхо был уверен, если он сейчас ему откажет, этот парень бросится туда один, а потом в их же больницу привезут его бездыханное тело, а Минхо будет стоять над ним, и думать, что мог бы хотя бы попытаться помочь. Что со мной не так? – мелькнуло в голове у Минхо. Почему я не могу отказать? Он снова бросил короткий взгляд на Бан Чана, будто искал разрешение. Бан Чан, конечно, не смотрел на него, он был занят пострадавшим и плевал на взгляды вокруг. Минхо сжал губы. Ему захотелось сказать Джисону что-то резкое, провести черту, вернуть его в реальность, сказать ему те самые фразы, которые так и рвутся из горла «так не делается», «ты не имеешь права», «подожди подкрепление», но все это так и не вырвалось наружу, оставшись птицами в клетке его разума. И тогда из самых потаенных чертог сознания, куда он сам боялся заходить, всплыла слабая, но отравляющая каждую песчинку рядом с собой мысль «Ты все равно умрешь. Не сегодня, так как-нибудь потом. Так зачем чего-то бояться, так мелочно держаться за свою жизнь, если прямо сейчас где-то там страдает и кричит о помощи тот, кому сейчас просто больше некому помочь?». Минхо медленно выдохнул, как выдыхают перед тем, как согласиться на то, чего делать нельзя. Будто он тот самый старшеклассник, которому впервые протягивают сигарету где-то в подворотне. Он снова посмотрел Джисону в глаза, и в этом взгляде уже читались решимость и согласие. — Хорошо, – сказал он глухо. – Куда мы идём? Джисон не сразу понял смысл слов. Он говорил с доктором на одном языке, понял каждое слово, но вот смысл фразы долетел до него как будто бы с большим отставанием. Он уже мысленно приготовился снова и снова упрашивать, и даже умолять, давить на жалость и взывать к состраданию, как вдруг оказалось, что это вовсе и не нужно. Глаза у него округлились почти комично, а губы невольно сложились в удивленную «О». На секунду он застыл, как старенький компьютер, пытающийся обработать невывозимое для его карты памяти количество запросов. А потом пришло робкое осознание. —Вы что правда согласны, доктор? – Минхо мягко кивнул ему в ответ – Спасибо, спасибо вам. Вы, вы не представляете, как… – он запнулся, проглотил воздух и развернул за плечи доктора к себе лицом. – Спасибо. Честно. Я не знаю, как вас благодарить. Минхо несколько смутила настолько бурная реакция, но он не мог сказать, что все это было фальшью. Нет, эмоции из этого чудака лились самые что ни на есть настоящие, он готов был поставить на это все свои деньги, будь они сейчас в казино. — Стойте, – запротестовал Ли, выставив руки вперед и отвоевывая себе обратно свое личное пространство. – Вы мне даже не сказали, где пострадавший. И что нам нужно взять. Не пойдем же мы туда, простите мой французский, с голой жопой? Легкий смешок вырвался незваным гостем изо рта Джисона в ответ на причитания доктора. Но в целом тот был прав, а потому Хан огляделся в поисках подходящих инструментов, но не найдя ничего, кроме бинтов, развернулся обратно в ту сторону, откуда прибежал, и махнул доктору в знак того, чтобы тот следовал за ним. — Да-да, — выдохнул он. —У меня под тентом кое-что есть, пойдемте там что-нибудь поищем. Минхо засунул в свою экстренную сумку те самые недостающие шприцы, за которыми он в общем-то и пришел сюда, и закинув сумку на плечо, быстрым шагом пошел вслед за Джисоном. Он рванул к штабу, словно боялся, что Минхо за это время передумает. Внутри тента пахло мокрой тканью, куревом и странной смесью пластика и лекарств. На столе одиноко лежала та самая карта, исполосованная стрелками и пометками; ниже коробки, фонари, каски, наспех закинутые и забытые. Джисон, почти не глядя, выдернул из ящика каску. На ней все еще белым пятном маячила наклейка с инвентарным номером. Никто ей раньше не пользовался, и она прозябала где-то в складских помещениях. Как было бы хорошо, если бы она там и осталась. — Наденьте, пожалуйста – Джисон протянул её Минхо - И ремень затяните. Минхо взял каску, и подержал в руке, будто она весила больше, чем должна, и надел молча. Подтянул ремешок, проверил не съедет ли она с головы – движения были точными, но в них угадывалась легкая дрожь неуверенности. Джисон вытащил ломик. Короткий, не спасательный «монстр», а простой металлический рычаг, скорее для мелких завалов и заклинивших дверей. Он был холодный, тяжёлый, с отполированной серой гранью, от которой почему-то не становилось спокойнее. Уверенности, что они смогут сдвинуть хоть что-то с этим ломиком, у Джисона, мягко говоря, не было. — Это… если понадобится приподнять что-то небольшое, – сказал Джисон и тут же замолчал, понимая, насколько глупо сейчас выглядит с этой «пукалкой» – И вот еще респираторы, все же там газ. Минхо кивнул, надел протянутый респиратор, перехватил ломик и подкинул его в ладони, проверяя хват, а Джисон все больше понимал, сколь мал их шанс на успех. Доктор вряд ли держал в своих руках что-то тяжелее медицинского ножа, а он всю жизнь только и делал, что тряпал языком. Команда мечты, ничего не скажешь. Но остановиться он был не в силах. Не давая себе секунды не сомнения, он нажал на кнопку гарнитуры. — Феликс, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко, хотя внутри всё уже стягивалось в узел. – Феликс, слышите меня? Ответа не было. Секунда, вторая и тишина на линии начала казаться вязкой. Джисон услышал собственное дыхание и вдруг испугался, что это единственное дыхание, которое он слышит. — Феликс, – повторил он уже жёстче. – Ответьте мне. В динамике наконец прошёл слабый звук, сиплый выдох. Следом короткий хрип. И больше ничего. Джисон повернулся к Минхо, прожигавшего его взглядом и ждавшего дальнейших распоряжений. — Он уже почти не говорит, – выдохнул он. – Нам нужно идти туда прямо сейчас. Он первым шагнул из тента, перед этим слегка ущипнув себя по руке. Минхо пошёл следом, с экстренной сумкой на плече и ломиком в руке, озираясь по сторонам, и с каждым шагом реальность догоняла его все быстрее. Они двигались по узкому проходу между столами и ящиками, где кипела работа. Минхо старался смотреть вперёд, но взгляд всё равно цеплялся за детали, за перемотанные руки, за чью-то ногу в шине, за испачканный рукав куртки, за человека, который сидел у ограждения и смотрел в одну точку так, будто его уже выключили из мира. И чем дальше они уходили от «своей» зоны, тем сильнее таяла уверенность, которой в общем-то и изначально не было. Вот оно, – подумал Минхо. – То, на что ты согласился. Если ты там умрешь, винить тебе будет некого. Он уже дал слово. А слово, данное в такой момент, почему-то держало крепче ремня на каске. Джисон же, кажется, не думал ни о чём. Он шёл быстро, иногда запинаясь об обломки, а голове прокручивал карту, словно гугл-навигатор в машине таксиста: вот здесь поворот, здесь провал, здесь, кажется, можно пролезть, если завалы не такие большие, а здесь нельзя, Тэсу говорил, там совсем мрак. Он оглядывался лишь изредка, проверяя, что Минхо рядом и не ретировался. Ему бы спросить, как он, да чувство вины, что он тянет за собой совершенно незнакомого человека, не давало выдавить из себя ни звука. Они миновали участок, где работали спасатели в другом секторе обрушения. Там слышались удары металла о бетон, короткие выкрики, визг резака. Джисон на секунду замедлился, всматриваясь в контуры разрушенного фасада впереди. Обломки торчали, как обломанные ребра, и где-то за ними угадывалась та самая зона, которая пугала даже самых матерых спасателей. И именно тогда им преградили дорогу. У оцепления стоял патрульный. Он шагнул навстречу и привычным жестом выставил ладонь, останавливая их. — Дальше нельзя, – начал он, и голос его звучал устало, но твёрдо. Джисон небрежно порылся в карманах. Пальцы нащупали мелочь и обрывки бумажек. Он вытащил удостоверение и сунул его ближе к лицу патрульного. Тот всмотрелся. Взгляд его на мгновение дрогнул. Хоть Джисон и выглядел как малец-сосунок, уровень допуска у него был достаточно высокий и этого хватило, чтобы червячок благоговения перед начальством, сожрал все сомнения. Винтики мыслей крутились в голове у юнца, которого, кажется, только-только оторвали от сиськи матери на службу и сразу отправили сюда. Откажешь такому человеку и потом придется объясняться перед начальством. А он этого не хотел. Бюрократия может разбить любые стены, не так ли? Но все равно мальчишка мялся в нерешительности и перевёл взгляд на Минхо, на каску, на сумку, на ломик. —Можете записать мое имя и потом доложить, куда надо – давил Джисон, потому как понимал, всего одно уточнение по рации и никакой уровень доступа не спасет – но у меня есть разрешение от штаба. Не задерживайте нас. Парень перед нервно перекидывал взгляд то на Минхо, то на Джисона, пытаясь понять, стоит ли ему связаться с кем-то из руководства. — А это кто? – спросил он, нахмурившись. – И куда вы? Джисон не моргнул. Ложь легла на язык легко. — Врач, – сказал он уверенно. – Одному из спасателей стало плохо, мы идем на подмогу. Времени нет. Патрульный помедлил. Внутри него, кажется, боролись две одинаково тяжёлые вещи: ответственность и страх. Наконец он отступил на полшага и махнул рукой, пропуская. — Ладно. Проходите. Но будьте осторожны, –добавил он уже тише – Сверху давят на эвакуацию. Быстро возвращайтесь. Поняли? — Да-да, конечно, – покорно ответил Джисон, и в следующую секунду уже потянул Минхо за собой, и они пошли сперва по свету прожекторов, затем в более тусклую, глухую зону, где шум площадки растворялся, уступая место хрусту под ногами. Где-то вдали работали спасатели, резали арматуру, поднимали куски бетона, ругались коротко и нервно. Минхо шёл рядом, и с каждым шагом в нём расплывался и крепчал страх. Он был врачом, но не спасателем. Он знал, что такое риск, но обычно этот риск можно просчитать, взвесить, принять с оговорками. А здесь воздух сам становился угрозой – сладковатой, липкой, подступающей к горлу. Они пробирались через это месиво достаточно долго, так долго, что Минхо потерял счет минутам. Сначала вокруг ещё была жизнь: крики, команды, стук инструментов, но чем глубже Джисон вёл его внутрь, тем сильнее этот шум оставался позади, отступал, пока не стал глухим шорохом. Их окутала мертвая тишина. Такая, в которой слышно, как скребёт собственное горло при вдохе, как ремень каски трётся о щеку, как где-то раз в несколько секунд капает вода. Свет тоже умер. Прожекторы сюда не доставали, а фонарь в его руке выхватывал только клочья пространства и тут же отпускал их обратно в черноту. Куски арматуры торчали из бетона, как рёбра из разорванной груди, и отбрасывали длинные, рваные тени. Пару дней назад была операция по пересадке сердца. Интересно, как там пациент? Надо проведать его, как вернусь – внезапно пронеслось у Минхо в голове. А вернусь ли? Под ногами хрустело. Каждая крошка под ботинком издавала слишком громкий звук, неприлично громкий для этого места. Над головой висели обрывки потолка, перекошенные балки, полосы оборванной проводки. Всё это свисало, дышало на них тяжестью, и казалось, стоит только задеть и сверху сойдёт ещё один пласт. Иногда где-то в глубине раздавался тихий скрип, будто здание вспоминало, что оно ещё не до конца рухнуло. Минхо поймал себя на нелепой мысли, будто они спустились ниже уровня города, ниже земных границ, ниже человеческих правил. Здесь не было пространства для «потом» и «если». Здесь был только узкий коридор между стеной и обломками и тёмное нутро, в которое их затягивало. Преисподняя не обязана быть огненной. Он шёл за Джисоном, ведомый им почти слепо, и пытался держать лицо ровным. Но внутри у него всё сопротивлялось. Каждый вдох заносил в легкие тот самый сладковатый запах и казалось, будто невидимая рука сжимала горло, напоминая, здесь не ты решаешь, сколько у тебя времени. Он догнал Джисона на полшага и тихо-тихо прошептал, будто стены могли учуять его страх. — Джисон, запах усиливается. Мне это совсем не нравится. Джисон не остановился. Только бросил через плечо, как бросают верёвку в темноту: — Я знаю, мы почти на месте. Не переживайте. — Почти –это не план, –сухо отозвался Минхо. —Мы сделаем щель и уйдем – отозвался Джисон и запнулся, осознав, что даже не спросил имени того, кого потянул за собой на риск – Феликсу нужен воздух, а мы с вами не сможем вытащить его, как бы ни пытались. Но мы дадим ему время. Хорошо? Мне кажется, мы где-то близко. Тэсу мне говорил, что на первом этаже много карманов, повреждены верхние этажи, а тут много лазеек. Я помню карту, судя по словам Феликса, он где-то здесь. Минхо хотел возразить ещё раз, но не смог и лишь поправил край сбившейся хирургички. Джисон поднес микрофон ближе к губам. — Феликс. Феликс, мы рядом. Если слышите – постучите три раза. Ничего. Джисон застыл, прислушиваясь так, словно мог услышать сердце под камнем. Связь предательски зашуршала. — Пожалуйста. Три раза. Дайте знак. Тишина. Оглушающая тишина. Джисон уже готов был бежать дальше, но из глубины завала рядом с ними, откуда не должно было быть слышно ничего, донесся слабый скрежет, будто мираж в пустыне. Легкие вибрации, едва различимые. Минхо и сам был не уверен, что это не их совместная галлюцинация. Это правда стучит Феликс или они вдвоем с Джисоном обманываться рады? — Здесь, – выдохнул Джисон, и тут же пулей метнулся к груде камней. Они присели у завала. Камни были разнокалиберные: мелкая крошка, куски штукатурки, обломки перегородки, тяжёлые фрагменты, которые не поддались бы без рычага. Джисон, взял фонарик в зубы и начал торопливо раскидывать камни. Минхо присоединился молча. Он держал фонарь в одной руке, а другой вцепился в крупный камень плоский и мокрый на ощупь. Камень не двигался; лишь едва шевельнулся, словно проверяя, кто из них слабее. Минхо напрягся, подтянул его на несколько сантиметров, и в этот момент услышал звук, который не вписывался ни в один знакомый ему шум разрушенного здания. Шаг. Не скрип, не осыпающаяся крошка, не стон бетона. Именно шаг, осторожный, выверенный, будто кто-то ставил ногу, выбирая место. Минхо резко обернулся, и свет фонаря метнулся по стенам, по пустым проёмам, по чёрным провалам между плитами. Никого. Только длинные, рваные тени. Только арматура, торчащая из бетона. Минхо задержал дыхание, прислушиваясь, но тишина ответила ему той же пустотой, от которой мутило. Он снова повернулся к завалу. Джисон копался, не поднимая головы, будто не слышал ничего, кроме собственных мыслей. Минхо попытался убедить себя, что ему померещилось. Здесь все звучит иначе. Здесь даже собственные шаги могут стать чужими. Но через несколько секунд звук повторился снова, уже ближе. Шаг. И ещё один. Минхо поднял фонарь и медленно провёл лучом глубже, туда, где свет тонул почти сразу. Он ничего не увидел, кроме груды предметов. Баллоны? Кислородные? Газовые? Минхо почувствовал, как в животе холодеет. Он хотел окликнуть Джисона, выдернуть его из транса, но в тот же миг услышал ещё один звук, и он был хуже шагов. Смех. Ехидный и звонкий смех. Как кто-то может смеяться тут? – с ужасом подумал Минхо. Он вскинул фонарь. Луч дёрнулся, заметался, выхватывая пустоту. Никаких людей рядом не было. Ни силуэта. Ничего. — Джисон…– начал он, и голос пробрала дрожь. Он потянулся, чтобы тронуть того за плечо и заставить остановиться хотя бы на мгновение. Между лопатками до боли зазудело. Но Джисон вдруг поднял голову, и в его лице вспыхнуло то странное, невозможное облегчение, похоже на радость и на безумие одновременно. — Я… я чуть-чуть расчистил тут, – выдохнул он, перекидывая фонарик в руку, и схватил Минхо за запястье – Кажется, мы сможем ему помочь! Минхо не успел сказать ни слова. Не успел даже вдохнуть как следует. Позади или, может быть, вовсе не позади, а где-то прямо в темноте снова хрустнул шаг. И в ту же секунду мир взорвался.
