Вздох

Всё началось с кашля. Сухого, отрывистого, такого, после которого Скарамучча приходилось стоять, вцепившись в подоконник, и ждать, пока перед глазами перестанут плыть чёрные пятна. Спустя несколько дней стал известен диагноз – Фиброз легких, прогрессирующая форма. С Кадзухой они жили в маленьком доме у подножия холмов. Он работал в цветочном магазине у старушки-хозяйки, по вечерам сочинял стихи и всегда, неизменно, оставлял на столе горячий ужин. Рис, суп-мисо, иногда рыбу, если получалось купить свежую. Когда Кадзуха вернулся домой он сразу понял: что-то не так. Скарамучча сидел за кухонным столом и не обернулся на звук открывшейся двери. Между пальцами он вертел уголок коричневого конверта — мял, разглаживал, снова мял. На локтевом сгибе темнел синяк после забора крови. — Ты был у врача, — сказал Кадзуха, снимая куртку. — Был. Голос Скарамуччи звучал плоско. Кадзуха сел напротив. Не торопил. Протянул руку — не за конвертом, просто положил ладонь на стол рядом с его пальцами. Тишина в доме стала вдруг очень плотной. Кадзуха слышал, как громко стучит стрелка часов. И как дышит Скарамучча — тяжеловато, с тем самым свистом, который появился месяца три назад и никак не проходил. — Можно мне посмотреть? — спросил Кадзуха тихо. Скарамучча не ответил. Просто пододвинул конверт к середине стола. Кадзуха взял его. Пальцы почему-то не слушались — бумага шуршала громче, чем надо. Он вытащил листы — несколько, скреплённых скобой. Снимок? Нет, заключение. Много букв. Много терминов, смысла которых он не понимал. Но понимал другие слова. Прогрессирующий идиопатический фиброз лёгких. Значительное снижение диффузионной способности. Прогноз — неблагоприятный. А потом дата. И рядом с ней — ручкой, размашистым почерком врача, который писал такое сотни раз, приписан срок: Около 12 месяцев. Кадзуха перечитал эту строчку трижды. Первый раз — мозг отказался принимать. Второй раз — принял, но отложил куда-то далеко, в коробку «потом разберусь». Третий раз — всё встало на свои места, и у Кадзухи перехватило дыхание. Не воздух закончился. Это внутри что-то мягко, беззвучно лопнуло. Как скрипичная струна, которая не выдержала натяжения. Он положил бумаги на стол аккуратно, ровно, на то же место, где они лежали. — Год, — сказал Кадзуха. Голос не дрогнул. Только чуть сел, будто наступил на холодный пол босиком. — Меньше, если повезёт, — поправил Скарамучча, усмехнувшись краем губ. Кадзуха почувствовал, как к горлу подкатывает что-то горячее. Не слёзы. Не злость. Что-то безымянное, что нельзя выпить, нельзя выплюнуть — только проглотить, и пусть жжёт по пути. Кадзуха обошёл стол, опустился на колени прямо перед стулом, чтобы оказаться чуть ниже лица Скарамуччи, чтобы смотреть снизу вверх. — Ты злишься? — спросил Скарамучча через секунду. Голос стал тоньше. Кадзуха покачал головой. — На кого мне злиться? На врача, который сказал правду? На тебя, что ты заболел? — На жизнь, — сказал Скарамучча. — На то, что это вообще случилось. Кадзуха подумал. По-настоящему подумал, сидя на коленях на холодном полу, глядя на бледное, осунувшееся лицо любимого человека. — Не могу, — наконец сказал он. — Слишком много сил уйдёт на злость. А они мне понадобятся на другое. Скарамучча открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его обратно. Плечи его дрогнули. Один раз. — Не смотри на меня так, — выдохнул он со свистом. — Не смотри, будто я уже… — Ты ещё здесь, — перебил Кадзуха мягко. И положил ладонь ему на колено. Тепло. Просто тепло. — Ты ещё здесь. Я смотрю на тебя, потому что ты здесь. Скарамучча наклонился вперёд. Неловко, тяжело — воздуху в лёгких не хватало даже на простое движение. И положил лоб на плечо Кадзухе. Не обнял. Не заплакал. Просто уткнулся — как человек, который наконец разрешил себе упасть, зная, что его поймают. Кадзуха поднял руку и положил на затылок Скарамуччи. Пальцы утонули в редких, тонких волосах. И они сидели так в наступающих сумерках, пока на кухне не стало совсем темно. Пока у Скарамуччи не онемела шея, а у Кадзухи — колени. Скарамучча проснулся от того, что не мог вдохнуть. Не паника. Он уже привык. Просто глухое, тяжёлое чувство, будто внутри спичечный коробок, забитый ватой. Он лежал на спине, глядя в потолок, и методично, как учил врач, пробовал дышать животом. Раз. Два. Медленнее. Рядом шевельнулся Кадзуха. Не спрашивая, не проверяя — просто перекатился на бок и положил ладонь Скарамучча на грудь. — Дыши со мной, — тихо сказал Кадзуха. — На «раз» — вместе. Скарамучча закрыл глаза. Он чувствовал под ладонью Кадзухи свой собственный рёберный каркас — слишком выступающий, слишком хрупкий, как птичий. И чувствовал, как ладонь Кадзухи поднимается и опускается в такт его дыханию. Они пролежали так десять минут. Молча. Иногда Скарамучча сбивался — лёгкие начинали свистеть, и в горле вставал ком. Тогда Кадзуха чуть сильнее прижимал руку, будто говорил: «Я здесь. Я держу». Когда приступ отступил, Скарамучча выдохнул — долго, всем телом, почти со стоном облегчения. — Тошно быть немощным, — сказал он тихо. Кадзуха убрал руку с груди и вместо этого взял его пальцы. Переплёл. Легко, почти невесомо. Погладил большим пальцем костяшки. — Ты не немощный. Ты больной. Это разные вещи. — Для меня — одинаково. — Значит, ты ошибаешься, — без тени улыбнулся Кадзуха. Потом поднёс его руку к своим губам и поцеловал кончики пальцев. Медленно. По одному. У Скарамуччи внутри что-то сжалось. Не больно. Иначе. — Ты слишком нежный, — сказал он, отводя взгляд. — Это раздражает. — Знаю, — легко согласился Кадзуха, не отпуская его руку. Скарамучча быстро таял. Лекарства помогали плохо, кислородный баллон появился в доме через два месяца, а ещё через месяц он уже не мог подняться на второй этаж без передышки. Кадзуха взял отпуск за свой счёт. Хозяйка цветочного магазина, старая добрая женщина, только кивнула и сказала: «Возвращайся, когда сможешь. Цветы подождут». Он проводил со Скарамуччей каждый день. Читал ему вслух. Включал старые пластинки. Спал рядом на узкой постели, положив ладонь на худое плечо и слушая, как тот дышит — влажно, шумно, с каждым днём всё тяжелее. Однажды утром Скарамучча не смог подняться с постели вообще. Не потому, что не хотел — тело не слушалось. Кадзуха сидел на полу у кровати, положив голову на сгиб локтя Скарамуччи. — Ты боишься? — спросил Кадзуха шёпотом. — Я боюсь не смерти. Я боюсь, что после меня у тебя останется привычка. И ты будешь просыпаться и тянуться через кровать туда, где никого нет. Голос его сорвался. Один раз. Он тут же сжал зубы и отвернулся к стене, но Кадзуха уже всё видел. Кадзуха не стал утешать его в лоб. Вместо этого он осторожно забрался на кровать и лёг рядом. Обнял со спины, уткнулся носом в затылок. Обнял так, что Скарамучча чувствовал каждой его косточкой: живот Кадзухи у его поясницы, колени Кадзухи за его коленями, дыхание Кадзухи у него на шее. — Ты сейчас здесь, — очень тихо сказал Кадзуха в его волосы. — И это всё, что имеет значение. Пальцы Скарамуччи — холодные, тонкие, с синими венами — нащупали руку Кадзухи на своём животе и сжали. Сильнее, чем он мог. Сильнее, чем позволяло тело. Они лежали так до самого вечера. Молча. Иногда Кадзуха гладил его руку — большим пальцем, медленно, туда-сюда. Иногда Скарамучча вздрагивал всем телом от приступа кашля, и тогда Кадзуха прижимался к нему крепче, будто надеялся удержать его своим теплом. К вечеру Скарамучча заснул первым. Не от облегчения — от истощения. Кадзуха долго смотрел на его лицо. На острые скулы, на трещинки в уголках сухих губ, на то, как мерно движется кадык со вдохами — слишком часто, слишком тяжело. Он поцеловал его в уголок рта. Совсем легонько. Так, что тот даже не проснулся. — Я буду помнить, — прошептал Кадзуха в полутьму. — Как ты пахнешь. Как ты спишь. Как ты сжимаешь мою руку, когда больно. Всё буду помнить. Обещаю. И лёг рядом, не размыкая объятий. А за окном каштан ронял листья один за другим. --- Через 14 месяцев Скарамучча ушел. На два месяца позже, чем говорил врач. В последний раз он открыл глаза уже в больнице, за минуту до того, как уйти. — Руку, — прохрипел он. Один звук, не слово даже. Кадзуха дал. Взял его ладонь, вложил в неё свою — тёплую, живую. Скарамучча посмотрел на их сплетённые пальцы. Губы его дрогнули. Не улыбка, но что-то очень близкое. — Всё правильно, — выдохнул он. — Ты… справишься. Кадзуха кивнул. Кивнул, хотя не был уверен ни на секунду. И скарамучча закрыл глаза. Дыхание его стало реже, тише. А потом — пропало. Кадзуха сидел рядом, держа его за руку, и слушал тишину. Новую тишину, которой раньше в этой палате не было. По щеке скатилась одна слеза. Кадзуха не вытер. Он просто сидел и гладил уже остывающую ладонь, потому что обещал быть здесь до конца. И был. Азалия на подоконнике зацвела снова через год. Кадзуха поливал её каждое утро перед тем, как пойти в цветочный магазин. Разговаривал с ней иногда. О погоде. О том, что ветер сегодня пахнет дождём. О том, что Сеарамучче бы это не понравилось. — Ты бы сказал, что я стал сентиментальным, — улыбался Кадзуха цветку. — Ты бы назвал меня дураком. И чувствовал — где-то глубоко, между рёбрами, тот действительно это говорит. Голосом — колким, усталым, но живым. 𓇢𓆸