Все, что у него осталось

Дело в том, что Чэн Сяоши ни разу не видел, чтобы Лу Гуан плакал. Никогда прежде в своей жизни он не встречал такого скупого на эмоции человека. Лу Гуан редко улыбался, еще реже смеялся, но плакал? Ни разу. Потому что такие красивые глаза не созданы для слез. Боже, какие же у него красивые глаза! Чэн Сяоши не видел более красивых глаз ни разу за всю свою недолгую жизнь. Но ему не на что жаловаться. У него есть сестра, семья и лучший друг. Он любит. Он любим. Разве есть что-то еще в жизни, о чем можно просить? Ах да. У него была сестра. И лучший друг. Он их любил. А они любили его. А Лу Гуан никогда не плакал. Чэн Сяоши смотрит, как крупные градины стекают по любимому лицу. Он в замешательстве, потому что происходящее странно и едва поддается объяснению. Лу Гуан плачет, и его лицо застыло маской, словно он сам не осознает, что по лицу стекает соль. Капли текут по щекам к подбородку, а оттуда на брюки. Они впитываются в ткань мгновенно, словно их и не было секунду назад. И можно даже в эту иллюзию поверить, но нет, вот же они — свежие жемчужины скатываются по скулам. И еще. И еще. Безжизненные пальцы тела Чэн Сяоши выскальзывают из хватки Лу Гуана. Кисть ударяется об пол с глухим стуком. Она уже остывает. Брюки Лу Гуана пропитаны кровью Чэн Сяоши, но он не обращает на это никакого внимания. Его стеклянный немигающий взгляд прикован к телу у ног. Его рука так и застывает в воздухе, словно продолжает держать чужую руку. Это продолжается какое-то время. Может, минуту. Может, час. Лу Гуан не двигается. Он замирает, застывает, как стылые воды Антарктики, и наверняка кровь в его жилах застывает тоже, не в силах больше циркулировать. Но нет, Лу Гуан жив — ранен, но жив — а значит его кровь циркулирует, а вовсе не застывает, какой бред, почему ему пришло это в голову? И наконец плечи Лу Гуана содрогаются. Они сжимаются, голова падает на вздымающуюся грудь. И Чэн Сяоши вдруг понимает, что он тоже способен пошевелиться, хотя это и не просто. Не просто понять, как можно двигаться, когда больше нет тела. Такое с ним впервые, не судите строго — не каждый день дается шанс умереть и обнаружить, что ты бестелесная оболочка. Он пробует приблизиться к Лу Гуану. Делает шаг. Еще один. Можно ли шагать, не имея ног? Удивительно, но он может чувствовать движение воздуха вокруг себя: оно совсем невесомое, ни в какое сравнение не идет с тем, как он ощущал это, будучи в теле, но тем не менее. Он не чувствует давления, не чувствует стоп, напряжения мышц, и тем не менее каким-то чудом он движется к Лу Гуану. Лу Гуан съеживается над его телом, сгибается пополам и беззвучно дрожит. Если бы у Чэн Сяоши было сердце, его бы омыло невыносимой болью. Никогда при жизни он не испытывал такого чудовищного ощущения бессилия и беспомощности, как сейчас, когда он наконец достигает Лу Гуана. Именно в этот момент Лу Гуан громко всхлипывает. И еще раз. Громче. Эти звуки такие резкие и такие непривычные — Чэн Сяоши никогда их раньше не слышал! Они разрезают звенящую тишину комнаты, словно ножом. Лу Гуан вцепляется в грязную куртку Чэн Сяоши пальцами и крепко стискивает. — Лу Гуан… — пробует позвать Чэн Сяоши, но конечно же его не слышат. ;;; Лу Гуан из тех людей, кто неосознанно отсаживаются на дальний край скамьи, если на ней уже сидит человек. Да и вообще, если есть выбор — он предпочтет и вовсе сесть на отдельное, никем не занятое место. Его любимым местом в комнате всегда было большое зеленое кресло, и Чэн Сяоши нередко подтрунивал над другом, что будь у них в квартире вакантная комната, Лу Гуан бы ее не раздумывая занял, чтобы остаться в одиночестве. Именно поэтому Чэн Сяоши нередко оставлял Лу Гуана один на один со своими мыслями под высокими витражными окнами их гостиной, а сам уходил в темную комнату для проявки и подолгу возился там со снимками и реактивами, не тревожа Лу Гуана до тех пор, пока тот сам не стучался тихо в запертую дверь: — Сяоши, ужин. И тогда Чэн Сяоши понимал, что Лу Гуан сполна насладился одиночеством и теперь готов поделить пространство на двоих. Таким он был человеком — закрытым, тихим, сдержанным и в какой-то степени аскетичным, если, конечно, было уместно использовать понятие «аскетизм» в контексте эмоций, на которые он предпочитал не тратиться попусту. Чэн Сяоши уже давно привык к этому, да и в конце концов его экспрессии всегда хватало на обоих с лихвой, так на что ему жаловаться? А еще Лу Гуан не выносил касаний. Цяо Лин даже как-то предположила, что в этом может быть виновата старая травма или, не дай бог, насилие, но Чэн Сяоши, понаблюдав, все же пришел к выводу, что нет. Просто Лу Гуан не тактильный человек. И лишь в редких случаях он позволял себя потрепать по плечу или взять за запястье, да и то на короткое время. ;;; Чэн Сяоши смотрит на захлебывающегося в рыданиях лучшего друга, и единственное, чего ему хочется — обхватить его руками, чтобы хоть немного унять истерику. Слишком много того, с чем сердце Чэн Сяоши даже после смерти не способно справиться. — Лу Гуан, — пробует он еще раз, но тщетно, его не слышат. Было бы невероятным чудом, услышь Лу Гуан его сейчас, верно? Чэн Сяоши больше не верит в чудеса. — Лу Гуан, милый, все хорошо, — но Чэн Сяоши упрям, и он продолжает пробовать, даже зная, что обречен на провал. Невыносимая пустота укутывает его, и воздух вокруг вязкий, душный, и, если бы ему все еще нужно было дышать, он бы задохнулся от бессилия. Из груди словно вынули все жизненно важные органы — настолько пустым он себя ощущает. Пустым и абсолютно бесполезным. Какой же он придурок, ей-богу! Даже не смог сказать перед смертью хоть что-то достойное, чтобы хотя бы дать шанс Лу Гуану на счастливую жизнь — просто ушел, бросил его, оставив один на один с горем. Чэн Сяоши не знает, сколько времени проходит. Чувство времени ощущается крайне абстрактным. Время. То самое, что, как им обоим наивно казалось, всегда будет у них в руках; то, что они всегда держали под контролем. Теперь это время плывет по каким-то непонятным для Чэн Сяоши законам, двигаясь тягуче и резко одновременно, огибая самого Чэн Сяоши и вместе с тем проходя насквозь, будто бы его здесь не существует. Впервые Чэн Сяоши чувствует, насколько понятие времени необъяснимо. Секунды, минуты и часы — это лишь условные единицы, придуманные человечеством для удобства, но, в сущности, это ничто и нигде, потому что существует лишь здесь и сейчас. Нет прошлого и нет будущего, есть только момент настоящего, и вес имеет лишь то, что окружает тебя в этот миг. ;;; А что же было дальше? Ах да, они собирались поужинать. Чэн Сяоши зацепил последние прищепки, надежно закрепляя снимки, чтобы те просохли. Несколько часов спустя, рано утром, должен был прийти клиент, чтобы забрать пузатый конверт, полный свежих фотографий. Это так старомодно на самом деле. Но, то ли мода снова вступила на очередной цикл, то ли мало какие современные студии занимались проявкой пленок, но подобные заказы у них в студии пользовались популярностью. Такой вот парадокс. Чэн Сяоши тихо прикрыл за собой дверь. На студию уже опустилась мягкая воскресная ночь. Формально, хотя сентябрь уже и начался, лето не желало так быстро отдавать бразды правления новому сезону, так что летний воздух еще не успел остыть, и в студии стояла духота. — Лу Гуан, ты закрыл дверь? Душно же. — Мы уже закрыты, — возразил Лу Гуан. Его голос донесся сверху. Чэн Сяоши вздохнул, вытирая со лба пот. Душно же, что с ума сойти, надо все же открыть дверь. И он открыл. ;;; Чэн Сяоши чувствует себя слабым, как никогда раньше. Я всегда хотел защитить его. Но он не может. Лу Гуан перестает плакать, кажется, спустя вечность. Все это время Чэн Сяоши лишь беспокойно вертится вокруг, пытаясь хоть как-то обнять, пригреть, но у него ничего не выходит. Бесполезное существо! Какой смысл иметь возможность находиться сейчас здесь, если единственное его стремление — утешить — неисполнимо?! Чэн Сяоши невольно начинает злиться, но даже не знает, на кого эта злость направлена и существует ли она вообще. Он мертв. Точка. Это конец. Самый конечный конец, финальная глава, последняя строчка, дальше ничего не будет. Но он все еще здесь, хоть и очевидно больше не принадлежит этому миру. — Ч-чэн Сяоши… Чэн Сяоши обмирает. Лу Гуан знает? Лу Гуан понял, что он все еще здесь, с ним? Надежда вспыхивает подобно огоньку на конце спички. Но затем так же быстро, как этот огонь занялся, так же быстро он и потухает. Нет, Лу Гуан смотрит не на Чэн Сяоши, он смотрит перед собой. Его искусанные в кровь и мокрые от слез губы беззвучно шевелятся, но больше не произносят ни слова. Он словно что-то обдумывает, и имя Чэн Сяоши так и остается висеть в воздухе осенней пылью. Взгляд Лу Гуана потухший. Его глаза опухли и покраснели так сильно, что это, должно быть, причиняет физическую боль. Чэн Сяоши пробует подобраться ближе. Пожалуйста, только одно касание, и он сможет спокойно уйти. Лу Гуан не должен так убиваться, только не из-за такого, как Чэн Сяоши! Секундная надежда, вспыхнувшая было у Чэн Сяоши, гаснет так же стремительно, когда Лу Гуан поднимается на ноги. Он едва держится, его конечности трясутся, но он, держась за стену, поворачивает ключ в замке и выходит наружу. Чэн Сяоши ничего не остается, кроме как последовать за ним. На лестнице он понимает, что часть крови на рубашке друга принадлежит вовсе не Чэн Сяоши. Лу Гуан ранен. — Лу Гуан! — он окликает, в миг обезумев от страха, когда тот едва не заваливается, хватаясь за бок, опирается на перила лестницы и останавливается. — Лу Гуан, пожалуйста! Но все мольбы Чэн Сяоши тщетны. От его криков даже воздух не колеблется. Говорить о том, что Лу Гуан его слышит, просто смешно. Но Чэн Сяоши упорно движется за Лу Гуаном, игнорируя поднимающуюся непонятно откуда ярость. Может быть, он просто спит и видит дурной сон? Говорят, что если снится плохой сон, то достаточно себя ущипнуть или укусить, чтобы проснуться, но как Чэн Сяоши должен это сделать, если у него даже телесной оболочки нет? Хочется сделать хоть что-то. Хочется быть способным сделать хоть что-то. А еще непонятно, почему Лу Гуан не вызывает ни полицию, ни скорую. Понятное дело, Чэн Сяоши уже не спасти, но разве, будучи порядочным гражданином, не нужно сообщить о случившемся? Наконец они достигают спальни на втором этаже. И здесь до Чэн Сяоши доходит, что Лу Гуан собирается сделать. Нет. Нет, нет, нет, НЕТ! — Нет! — он выкрикивает, бросаясь пулей к Лу Гуану, который приваливается к книжной полке, держа в руках снимок. Нет, он не сделает этого… Он так не поступит, ведь правда? Это же… так нельзя. Как в замедленной съемке Чэн Сяоши наблюдает, как Лу Гуан отодвигает стул. Садится. Кладет фотографию на стол прямо перед собой. Его руки бьет такой сильный тремор, что смотреть страшно. Его красивые печальные глаза омываются водой, и он судорожно выдыхает, зажмуриваясь. Две дорожки очерчивают грязные от крови щеки. ;;; Он открыл дверь. А за ней оказался высокий человек. Еще в первую встречу он показался Чэн Сяоши необычным. Экстравагантная прическа, круглые очки, хищный оскал. А еще — Лу Гуан почему-то его боялся. Чэн Сяоши не понимал, в чем дело, но он видел, как тело друга сковывало льдом, а его движения становились еще более угловатыми и дергаными, чем обычно, стоило Вейну появиться в поле зрения. Чэн Сяоши пробовал поговорить с Лу Гуаном, выяснить, что не так, но с тем же успехом он мог пытаться разговорить стену. Лу Гуан упрямо молчал и отмахивался. — Он плохой человек, — это был максимум пояснений, которые Чэн Сяоши удалось вытянуть. На дальнейшие расспросы Лу Гуан просто отказывался реагировать, а Чэн Сяоши не стал давить еще сильнее, чем уже надавил, потому что видел, как Лу Гуан от этих разговоров замыкался в себе все больше. Он плохой человек. …И он прошел в студию мимо Чэн Сяоши, спросив, где Лу Гуан. И Чэн Сяоши, сам не зная, почему, соврал: — Его нет. Вейн ухмыльнулся. Лу Гуан был наверху, он поднялся, чтобы убрать на место книгу, которую читал днем, и вот-вот должен был спуститься, потому что они собрались ужинать. Они часто ели поздно, потому что последнее время Лу Гуан сильно мучился бессонницей, и его режим сместился на несколько часов вперед, а Чэн Сяоши не хватало совести будить друга, когда вставал он сам, поэтому по утрам он несколько часов управлял студией в одиночку, до тех пор, пока Лу Гуан не спускался сверху — помятый после сна и с глубокими синяками под глазами. Казалось, сон вообще не шел ему на пользу, но Чэн Сяоши не знал, что с этим делать, поэтому все, что он мог, — не трогать и не нервировать лишний раз. Поэтому приемы пищи сами собой сместились по времени под новый «режим» Лу Гуана, и ужинать в десять-одиннадцать вечера стало нормой. Было как раз без четверти одиннадцать. Чэн Сяоши обдало холодом до самых пят, когда Вейн прошел в их гостиную. Небо за окнами было удивительно чистым, и если постараться, можно было даже разглядеть несколько звезд — самых ярких и упорных, которые каким-то чудом пробрались сквозь световой шум. Город, в котором они жили, был небольшим, почти провинция, и им повезло не стать городскими джунглями, где света было столько, что большинство современных людей видело звезды разве что на картинках. И было примерно ноль шансов, что их сегодняшний гость оказался здесь по счастливой случайности. — Чэн Сяоши, что-то слу— — Лу Гуан, уходи! Чэн Сяоши сам не осознавал, что им двигало, но он знал — это единственное верное решение. Лу Гуан должен убраться подальше и как можно скорее, иначе сегодня здесь быть беде. Но Лу Гуан не ушел. Его промедление оказалось лишь секундным, а затем он бросился по лестнице вниз и загородил Чэн Сяоши собой. В конечном счете всегда оказывалось, что желание защитить было свойственно не только Чэн Сяоши Но оба всегда понимали это слишком поздно. ;;; — Лу Гуан, — голос Чэн Сяоши дребезжит, словно натянутая струна. — Лу Гуан, прошу тебя… Лу Гуан так и сидит, прикрыв глаза. Лунный свет роняет тень на стол перед ним, причудливо освещая его очертаниями деревьев за окном. Рядом с их студией так много зелени, какая же прекрасная у них студия! Чэн Сяоши никогда в должной мере не ценил то место, в котором жил с самого детства, считая это данностью, обыденностью. И так же он никогда не ценил человека, который собирается перекроить временное полотно ради него. Чэн Сяоши очень хочется поговорить с ним. Но он не помнит, как это сделать. А затем понимает, что не то, что не помнит — он не знает, потому что чтобы помнить, нужно уметь, а он не умеет этого делать изначально. Если не поговорить, то хотя бы дать Лу Гуану понять, что Чэн Сяоши тоже здесь, и Лу Гуан вовсе не один. Чэн Сяоши начинает сомневаться — а так ли Лу Гуан жаждал одиночества все то время, что они знакомы? У Чэн Сяоши есть ужасная привычка: думать за других. Не надумал ли он себе однажды, приняв за истину, что Лу Гуан наслаждается одиночеством? Что Лу Гуан не желает тактильной привязанности так сильно, как этого желает сам Чэн Сяоши. Сейчас Чэн Сяоши кажется, что они провели так катастрофически мало времени вместе и так много поврозь, закопавшись каждый в свои повседневные обязанности и мысли. Но разве жизнь и не состоит из этого? Из бытовых обязанностей, мыслей, слов, маленьких жестов, направленных друг на друга? Из тепла. Точно! Чэн Сяоши осеняет в ту секунду, когда Лу Гуан открывает глаза. Тепло! Он может попробовать сконцентрироваться на тепле, на энергии, потому что слова — это слишком сложно и непонятно в его нынешних… обстоятельствах. Что бы он из себя ни представлял сейчас, он по сути — сгусток остаточной энергии, без формы и без тела. Но раз он представляет собой энергию, значит он может дать этой энергии быть замеченной. Чэн Сяоши пробует сконцентрироваться. Это ужасно сложно, потому что терпение и концентрация никогда не были его коньком. ;;; Однажды Цяо Лин, начитавшись сянься-новелл, ворвалась в ателье с вопросом, верит ли Чэн Сяоши в перерождение души и жизнь после смерти. — Аниме поменьше смотри, — отмахнулся Чэн Сяоши, а Лу Гуан молча захлопнул свою книгу и вышел из комнаты. До прихода Цяо Лин сам Чэн Сяоши уже раз пять отвлек его от чтения, и, видимо, терпению просто пришел конец. — Нет, ну правда, не может же человек после смерти просто сгинуть? А как же все его мысли, душа, энергия? Чэн Сяоши проводил Лу Гуана взглядом и только тогда ответил: — Допустим, ничто не может исчезнуть в никуда. Звучит логично. Но тогда куда оно девается? Где, по-твоему, все эти души умерших людей? — Вступают на круги перерождения? — Ага, то есть, по-твоему, моя душа воспроизводит саму себя из цикла в цикл? Я так утрачиваю веру в свою уникальность! Хочу быть единственным таким на белом свете! — Глупость несусветная, в тебе от уникальности разве что… — Цяо Лин нарочито наиграно приняла задумчивый вид, — а, ой, ничего! И под звонкий хохот сорвалась с места, чтобы уклониться от полетевшей в нее диванной подушки. ;;; Душа. Энергия. Если душе Чэн Сяоши и суждено переродиться, то он точно хотел бы и в следующей своей жизни вновь оказаться подле этих прекрасных людей. И тут что-то словно омывает его своим теплом. Это происходит так неожиданно, что Чэн Сяоши дергается в сторону. И он видит ее! Совсем призрачную, как облачко, и не будь он сам таким, не разглядел бы ни за что; но совершенно точно он понимает, что рядом с ним такой же сгусток энергии, такая же неупокоенная душа, как и он сам! — Ц-цяо Лин-цзе? — осторожно пробует он, и «облачко» едва заметно вибрирует. Чэн Сяоши не уверен, что его слышат. Однако кажется, его чувствуют, и, возможно, даже видят, поэтому он приободряется. А затем он даже чувствует невесомое прикосновение. Он подбирается ближе к этому сгустку и пробует направить ответную энергию на него, воображая, будто касается, как сделал бы это, будь у него полные жизни руки. И в ответ на каждое его «касание» он ощущает волну нежного тепла. Чэн Сяоши не знает, правда ли у него получается касаться своей сестры, но он надеется, что так оно и есть, потому что надежда — самое теплое и согревающее, что только может существовать для него в эту ночь. Чэн Сяоши так увлекается, что не сразу понимает, что сгусток его куда-то направляет, потому что в какой-то момент они смещаются и — невероятно! — под действием вибрации, которую они создают в воздухе, снимок, все еще лежащий на столе, смещается на считанные доли миллиметра. Этого даже невозможно заметить, если не приглядываться целенаправленно, но это происходит! Чэн Сяоши прикладывает больше усилий и с ужасом ощущает, что сил у него остается все меньше и меньше, но вторая душа упорно продолжает подталкивать его к снимку и в конечном итоге их совместными усилиями фотография сдвигается на несколько миллиметров к краю стола. Ладони Лу Гуана вздрагивают. Он так и не свел их вместе, замерев, словно пытаясь что-то обдумать или, может, передумать, но в этом Чэн Сяоши очень сомневается. Лу Гуан никогда не был человеком, который дает заднюю, но сейчас он медлит и во все глаза смотрит на снимок перед ним. И наконец Чэн Сяоши понимает, чего хочет Цяо Лин. Она хочет помочь ему выйти на контакт! К сожалению, их усилий не хватает на большее, и все, чего удается добиться — это пододвинуть фотографию к краю на сантиметр, не больше, но и это можно принять за сквозняк, а Лу Гуан в таком раздрае, что вряд ли хоть что-то замечает. И наконец силы покидают Чэн Сяоши. Он и так потратил уйму энергии, таскаясь за Лу Гуаном по студии весь последний час, а теперь так и вовсе пытался сделать невозможное — сдвинуть физически плотный предмет. Чэн Сяоши больше нет в этом мире, и все, что он может — это смириться и ждать конца. Однако, когда он уже от бессилия готов сдаться, кое-что происходит. Лу Гуан протягивает к снимку руку, но не касается его, а застывает в сантиметрах. Его дрожащие пальцы застывают в волнующей близости от Чэн Сяоши, и он может ощущать… да, он ощущает, какие они холодные! Словно прочитав его мысли, сгусток облачка рядом с ним, который тоже немало выдохся, приходит в движение, и они оба направляются к пальцам Лу Гуана. Тепло. Все, о чем нужно думать Чэн Сяоши, это тепло, потому что это все, что у него теперь осталось. Ему просто нужно подарить Лу Гуану капельку тепла, и он делает это, направляя все-все силы, какие у него остались на это движение. — Ч-чэн Сяоши… — хрипло выдыхает Лу Гуан и его пальцы словно обхватывают Чэн Сяоши, и он чувствует еще больше прохлады, которая от них исходит, взамен отдавая все тепло, какое в нем осталось. Ему не жалко. Но ужасно тоскливо. Горе — все, что теперь есть у Лу Гуана от Чэн Сяоши. Было бы легче, если бы они оба умерли? Ни за что! Он никогда не желал бы, чтобы Лу Гуан покинул этот мир раньше, чем он. Чэн Сяоши всегда хотел, чтобы Лу Гуан жил полноценной и счастливой жизнью, чтобы он двигался дальше и встретил свою смерть в глубокой спокойной старости. Лу Гуан как никто заслужил спокойствия и счастья, и если бы Чэн Сяоши дали выбор, умереть самому или позволить умереть Лу Гуану, он бы никогда не выбрал второе. Ни при каких обстоятельствах. — Чэн Сяоши… — Голос Лу Гуана ломается. Казалось, что он уже не может плакать чисто физически, он и так пролил столько слез за эту ночь. Однако он снова плачет, и Чэн Сяоши весь съеживается, крепче цепляясь за его пальцы. И он понимает, что тоже плачет, но не слезы вытекают из его глаз. Это не слезы, а все еще кровь струится из его раны на теле, там, на первом этаже. Вместе с этим какой-то горячий прилив силы окутывает его, и не думая, как это может быть истолковано, не думая, получится ли, не думая о том, что формально здесь еще и дух Цяо Лин парит бок о бок с ним, Чэн Сяоши устремляется к лицу Лу Гуана и впечатывается прямо ему в щеку. Он едва не проходит насквозь, но щека Лу Гуана — ее тепло — ощущается так нежно и явственно, что Чэн Сяоши шокировано замирает, наслаждаясь этим крошечным контактом и не веря в свое счастье. Лу Гуан замирает тоже. От шока он перестает плакать и его пальцы касаются кожи в неверии. С губ срывается судорожный вздох, и Чэн Сяоши понимает, что это последний шанс донести до Лу Гуана все, что ему хочется. Я здесь. Цяо Лин-цзе тоже здесь. Мы больше не живы, но мы рядом, и мы всегда будем согревать тебя. И он соскальзывает со щеки ниже и ниже, цепляется за губы и наконец сворачивается на этой мягкости клубочком. ;;; Лу Гуан вздрагивает. Его губы окатывает щемящим теплом и на миг ему кажется, что он сходит с ума, но это такое явственное тепло, что его просто невозможно принять за мираж. Впрочем, даже если его воображение на почве горя и решило обмануть его, разве это имеет значение? Разве в мире теперь имеет значение хоть что-то, кроме тепла Чэн Сяоши, которое он ощущает сейчас на своих губах? Именно этим Чэн Сяоши всегда для него и был — источником тепла и неуемной энергии, и сейчас, сидя в тишине их спальни и опуская взгляд на наручные часы, Лу Гуан понимает, что Чэн Сяоши занял слишком, просто чересчур много места в его жизни. Он всегда давал ему пространство, всегда отстранялся, не требуя больше, чем Лу Гуан был готов ему дать, и теперь он понимает, что этого было катастрофически мало для них обоих. — Прости меня, Чэн Сяоши, — Лу Гуан произносит это очень тихо, и тепло с его губ исчезает. …Чтобы мгновением позже снова вернуться, омывая кожу нежным касанием. Он знает, верит, что Чэн Сяоши его слышит. Вера — все, что у него осталось. Вера в то, что все получится исправить. Что он сможет найти наконец решение, вернуться в исходную точку и найти в себе силы попробовать еще один раз. Он всегда говорил, что трогать прошлое нельзя, но теперь сам не может следовать этому правилу. Даже зная, что смерть — это неизбежная точка, Лу Гуан все равно хочет воспользоваться последним шансом. — …чтобы вернуться к началу и спасти тебя. Он сводит вместе ладони. Тепло на его губах вздрагивает. И рассеивается.