Я, ты и причины

Любить можно без причин или из-за ярких, но порой незаметных мелочей вроде родинки слева над верхней губой или звонкого смеха, отражающегося от холодных стен коридоров после очередной нелепой шутки, сказанной кем-то другим. Для любви не нужны причины, как и для желания, — ведь возжелать обладать кем-то можно и ненавидя. Вожделение — липкое чувство: будто виноградная лоза окутывает разум, лишая возможности мыслить здраво. Можно хотеть поцеловать её, лишь бы закрыть ей рот, разорвать нежное небесно-голубое платье, которое она надела для другого на святочный бал. Думать о том, как эти пальцы, сжимающие в руках мерзкую маггловскую штуку для написания конспекта (кажется, она называется «авторучка»), могли бы медленно перебирать твои волосы, пока ты покусывал бы внутреннюю сторону её бедра. Но для ненависти нужна причина. Её нужно чем-то подпитывать, и, если постараться, можно найти десятки, сотни, а может, и тысячи причин для своей ненависти. Впрочем, можно каждый день находить новые или возвращаться к старым в зависимости от настроения. Я по праву считаю себя экспертом в поисках этих причин, ведь занимаюсь этим уже несколько лет. Нашу первую встречу в поезде я помню, будто это было вчера. Она яростно спорила о чём-то с Пэнси Паркинсон. Я не особо вслушивался в их диалог, но то, как эта девочка с беспорядочным гнездом на голове доказывала свою точку зрения, привлекло моё внимание. Может, мы смогли бы поладить, но судьба решила иначе, отправив её на чёртов Гриффиндор. Это стало первой причиной. Гарри Поттер стал второй причиной. Это случилось перед Рождественскими каникулами на первом курсе — внезапно, как пощёчина. Я зашёл в Большой зал, окинул его привычным взглядом и наткнулся на них. Грейнджер что-то рассказывала, оживлённо жестикулируя, а Поттер — тот самый Поттер, что отказал мне в дружбе всего пару месяцев назад, — увлечённо слушал, периодически отпивая тыквенный сок из своего кубка. Он даже не смотрел по сторонам. Ему было плевать, кто видит их вместе. Эта картина была до отвращения будничной — будто они дружили с самого рождения, будто это было в порядке вещей. И меня поразило не то, что они сидели рядом. Меня поразило, как легко она заняла место, которого меня лишили. И тогда в моей голове впервые всплыло слово, которое я когда-то слышал от отца. Грязнокровка. Чёртова грязнокровка Грейнджер посмела занять моё место. Отец был прав: магглы — мерзкие потребители, и теперь я понял — она одна из них. Сколько бы книг она ни прочла, сколько бы заклинаний ни выучила, это ничего не меняло. Её кровь была грязной, и этого достаточно. С того дня Гермиона Грейнджер стала для меня отвратительнее грязи под ногтями. Но пока я искал повод задеть её побольнее, она обошла меня по успеваемости. Это стало третьей причиной. Каждый раз она обходила меня всего на один балл. Не было ни одного занятия, где её рука не взлетала бы вверх раньше моей. Копилка красно-золотого факультета ежедневно пополнялась десятками баллов, а большинство преподавателей — даже Снейп, пусть и в своей манере, — признавали её умнейшей ученицей потока. Разумеется, я мог бы с лёгкостью обойти её, немного постаравшись, но я — Малфой, а Малфои получают то, чего хотят, без особых усилий. По крайней мере, так говорил отец, и я повторял это себе каждый раз, когда Грейнджер в очередной раз оказывалась впереди. Повторял — и почти верил, ведь так я мог продолжать с забавой наблюдать за тем, как эта мерзкая магла старается быть лучшей. Возможно, я даже позволил бы ей это, но один разочарованный взгляд отца в конце учебного года что-то во мне перевернул. Днями и ночами я штудировал библиотеку Малфой-мэнора в поисках знаний, которых этой девчонке не получить. Я лишил себя квиддича и других развлечений до конца каникул и, конечно же, винил в этом девчонку со львиного факультета. Ненавидеть Гермиону Грейнджер было несложно — пока есть причины для этой ненависти. Сложно было помнить о них, вновь и вновь возрождая на подмостках памяти. Наблюдение за ней иногда становилось мучительным, но, пока видишь причины, — ты о них помнишь. Однако и здесь появилась проблема: наблюдения постепенно возвращали интерес и азарт к её персоне. Сладостно было представлять, как она плачет, понимая, что её обошли, утёрли её вечно вздёрнутый нос. Её образы всё чаще стали оседать в мыслях — но уже не как у девчонки в юбке ниже колен, а как у девушки. Она могла бы быть привлекательной. Могла бы — если бы не грязная кровь. Эта мысль была невыносима, и разум искал выход. Околдовывание. Конечно. Она околдовала меня — иначе как объяснить, что я вообще об этом думаю. Как посмела эта девица увиваться за рыжим нищебродом, чуть ли не землю за ним целуя, а потом пробираться ко мне в голову с этой её ангельской улыбкой? Дрянь. Проникала в самое потаённое, оскорбляя святыню моих мыслей. Как после этого я пойду под венец с какой-нибудь аристократкой? Что скажет мой отец, если до него дойдёт слушок об увлечении сына? Меня выжгут с родового гобелена — и это ещё одна причина её ненавидеть. И таких причин можно перечислить немало, но разве в этом есть смысл? Я нашёл причины — так много, что хватило бы на несколько лет ненависти, — но так и не смог возненавидеть её по-настоящему. Не смог отпустить и жить дальше. Я давно готов к изгнанию из семьи, к лишению наследства и фамилии. Лишь бы твоя улыбка предназначалась мне, а твоя рука лежала в моей — на дороге к нашему будущему.