Не протягивай руку уходящему солнцу.

В наших краях бытует поверье: зверобой забирает боль. Складная сказка убаюкивала голодных детей двенадцатого дистрикта сонной дымкой.  Только в ней они видели надежду на осознанное утро, а не пробуждение на том свете. Страшно подумать, но в наше время именно такие мысли занимают детские головы. А вроде маленькая девочка должна волноваться о том, почему  у её куклы синее платьице, а не зелёное. Когда она сама была ещё ребёнком, то в отличие от большинства всё же могла прикоснуться к сейчас уже мечте под названием спокойная жизнь. У неё была кукла. И даже в зелёном платьице. Дядя подарил её такую драгоценную вещь. Тогда она этого не понимала. Хотя.. Лучше бы и не поняла. Дядя был лекарем. Не то, чтобы взаправдашним - образование слишком дорогого стоило ещё тогда. Простой фармацевт этих краёв. Он высушивал зверобой на окне и приговаривал: — И этот заберёт чью-то боль, а потом следующий подсохнет и снова, снова.. Она проводила всё свободное время с ним. Ну, или, если быть совсем честной, то с лесом. — Смотри, Микаса, здесь он растёт чаще всего. Да, будь осторожна, шагай, как пушинка. Она не знает, верила ли в эти сказки. Они были не далеки от реальности, которая сжирала напропалую. Однако, её жизнь не так и плоха, чтобы хотеть не проснуться. И до сих пор её ноги по привычке еле касаются земли, усыпанной травами, названия которых знакомы ей поголовно. — Микаса, чёрт возьми! Неприметный бутон пропадает из виду. Громкий возглас настойчиво выводит её из раздумий. — Прости, — выдавливает девушка, промаргиваясь в сомнениях. Кажется показалось. — Держи крепче или останемся без ужина. Руки Микасы предательски дрожат. Только она подметила совсем у изножья побег зверобоя, как провалилась в пучины памяти. Снова голова в тумане. Где-то у виска тупящая боль. Хоть дело и привычное, но предчувствие у неё плохое. — То-то же, —  радостно заключил Эрен, гордо вытирая руки о доселе чистую рубашку, что только утром вышла из таза для стирки. — Ты молодец. Её всегда удивляло умение Эрена так ловко управляться с силками. Сама она брала у него уроки, да только проку было мало. Приходилось то поправлять, то исправлять. Одна морока, как говорил Эрен, вырывая в очередной раз запутавшийся узел у неё из трясущихся пальцев. Она и не спорит. — А ты чего сидишь? Голос заставил Микасу удивлённо вскинуть брови, поднимаясь с корточек. — Нам сегодня будет, что продать? — уточнил он. — Или снова поголодаем денёк? — Прости, сейчас поищу. Укор в его словах уже давно не бередил душу. С того дня, как Эрен стал единственным, что держит её на этом свете из всего живого. — И ты поможешь кому-то, — тихо шептала Микаса, словно извиняясь перед срезанным растением. С каждым ископаемым в руке девушка уверялась — сегодня что-то случится. Очередной упущенный из виду зверобой отдался в груди тревогой. Приметы не врут. Это она тоже знает с детства. — Эрен, ты уверен, что мы успеем на площадь вовремя? — сомневается она, кидая на парня удручённый взгляд. — Ты бы лучше торопилась, — вздёрнутые брови говорили сами за себя — последнее, что волнует Эрена — это наблюдение за несчастными прямиком с больших экранов. Хотя глупым было бы не заметить то, что сами они не менее несчастны. Все в одном загоне на убой. Тряхнув головой из стороны в сторону, Микаса возвращается  к любимому делу. На фоне Эрен кряхтит от настигшей неудачи, сетуя на судьбу. Большое дело, всего-навсего узел развязался. Ей невдомёк его увлечение охотой. Бесконечная гонка за животными и из умерщвление. Другое дело знать каждый уголок и закоулок леса. Каждый бутон. Каждый узор на продолговатом стебле. Всё изумляло её с детства. Ещё тогда она учила правила, озвучивая их для удобства. Как давно это было... — Вырывать с корнем нельзя. Ножечек ловким движением проходится по стеблю. — Собирать только в сухую погоду. Сумка на плече снова открывает двери очередной травке, которая для другого показалась бы пустышкой. — Поврежденные не трогай. Малыш с подгрызенной ножкой остаётся на месте. — И не давай Эрену сумку в руки, — издала сдавленный смешок девушка, украдкой оборачиваясь на занятого парня. Старые воспоминания снова вскружили голову. Тот всегда сминал драгоценный груз как охапку своей дичи, словно не видел разницы. Они с дядей смеялись с его неприхотливости и глупости в какой-то мере. Брови Эрена хмурились, добавляя лицу всё больше суровости. Совсем, как сейчас. Только сейчас им уже не по десять. И нет того, кто понял бы её, будь Эрен снова небрежен с сокровенным содержимым потрёпанной сумки. Той, к слову, уже не малым по малу второй десяток. Как бы от неё не пытался избавиться всё тот же не любитель растений, Микаса любимицу в обиду не давала. Точно бесценное наследие держала у сердца. Каждая заплатка на ней — её рук дело. Вот он уже заметил, как она сидит без дела. — Ты закончила или нет, химичка? — Закончила и я уже просила тебя прекратить. Махнув рукой, он направился по тропинке. Сколько не просила, как видно результата ноль. Эрен упёртый по природе. Возможно, она не имеет права осуждать его за это. Они оба остались без главных людей в жизни. И как бы там не было, этот угрюмый, ворчливый и немного нервный человек ей дороже всего на свете. Раскидистые ветви деревьев окутывали скудную тропинку словно маленький отдельный мир, непроглядный и потаённый. Маленькие фигурки   трусцой неслись вдоль горного склона, изредка показываясь любопытным птицам, давно привыкшим к нежданным гостям. Нарушители спокойствия уже прошли большой камень на склоне и спешным шагом приблизились к железному шву на пёстром зелёном ковре. Он, как страшный шрам, опоясывал край луговины. Искажал то, что так любила Микаса в этом бренном мире, ту часть, что не смогли поработить.  Капитолийские ублюдки. — Не хмурься. Я в котёл, а ты прямиком домой, без встреч. Безусловно, беспокойство Эрена не беспочвенно. — Хорошо. — Насторожённый взгляд окидывает её лицо. Но. Всегда есть то "но", что окрашивает улыбкой её осунувшееся лицо. — Ну ладно. — С ноткой подозрения ухмыльнулся, но вида не подал. Скрывшийся в старых барачных домах Эрен последний раз помахал ей рукой. Будто стартовый флаг озаряющий её новое приключение. Всё беспокойство о площади и гудящих прожекторах и колонках отпадет куда-то на задний план. Нельзя назвать радостным возвращение в сам шлак. Что есть. Не гордимся, но и в обиду не дадим — как говорила мать Эрена Карла. Будучи выхоженкой из другого сегмента она часто замечала, что в кругах повыше она не встречала такого понимания, как здесь, на самом дне. Однако как бы не говорили, все жители этой дыры знали, что все соки человеческих пороков и испарений этого мира собрались именно здесь. Где-то на закоулочках бараков и даже у дома мэра. Тот сейчас мелькал на периферии. Через пару минут появится во всей красе. Колени иногда заедает от долгой ходьбы, но терпения жителям дистриктов не занимать. Где-то на дороге один бедняга падает без сил. Такое привычное зрелище для всех. Могло ли быть по-другому? Этот вопрос не для тех, кто борется за жизнь с бродячими собаками в самые голодные дни. И всё же она закусывает губу. Впивается ногтями в ладони. Как это всё отвратительно. И очевидно. Грязь везде. И её не искоренить ничем. Вот она забитая под её собственными ногами. Вот перемазанный шахтер, едва походящий на человека из-за черноты лица, поднимает упавшего. А вот и кромка крыши и подметённый порожек — вся квинтэссенция всех благ цивилизации на которые способен Микасен немного узкий кругозор. Дом вроде и вылизанный на фоне всего этого помоя в виде обычного быта дистрикта, но неразрывно с ним связан — сам имеет то, что не даёт до конца сдаться. Царапины. Налёт. Трещины. Неухоженный сад. Всё это вопреки положению человека подконтрольного Капитолию. Маленький дверной звонок едва дребезжит от касания грязных от копания в земле пальцев. — Микаса, — на выдохе произносит кудрявая особа, показавшаяся из-за двери сначала на половину лица, а потом и в полный рост. И, конечно, это чудо, что точно нельзя приравнивать к капитолийским стандартам. — Хистория, я как обычно, — вопреки внутренней  усталости, той, что сопровождает каждый день, естественно и неукоснительно, она находит силы улыбнуться девушке. Потревожив покой старушки-сумки, Микаса протягивает в нежную ладонь девушки охапку зелени. — Ох, спасибо тебе, — расплывается в благодарностях Хистория. — Не знаю сколько буду это повторять, но если бы не ты, мама бы мучалась гораздо сильнее. От такого комплимента иногда дёргается глаз, но Микаса слабо улыбается в ответ. — А я продолжу говорить, что не против помочь. Когда "помощь" вознаграждается привычными пятью медяками, улыбка становится чуть шире. — Спасибо. — Тебе спасибо, до встречи. Радушная Хистория  покидает её так же быстро, как и появилась. Зато монеты приятно оседают на ладони, напоминая о собственном предназначении. — Теперь, как и обещано, домой. Только бы Эрен не догадался, где она пропадает каждый раз, когда улучатся минутка уизнуть из под его взора. Микаса не оставляет надежды, что когда-то её труды послжат ему опорой, а пока она надёжно брежёт всё в потяённом местечке прямиком под одной из многочисленных банок на подконнике. И как Эрен всё-таки умудряется yе заметить е тайник за столько лет? Уже на пороге Микаса растворяется во всевозможных запахах корений и трав. От сушёных, до уже настоявшихся. ,Баночки по её велению заполняют все известные поверхности. А Эрен здесь не имеет права голоса, как бы ему не хотелось избавиться от её драгоценных ресурсов они всё ещё их пропитание. Солнце бьёт в глаза из приоткрытой рамы. Может, она и зря ропщет на жизнь. В такие моменты ей кажется, что она прожита не зря. Когда Эрен после возвращения принимается за разделку кролика, мысленно добавляет и этот эпизод в копилку смысла жизни. Его уличённый рассказ увлекает: тем, как резко он повествует о своих успехах в торговле в Котле. Там его хорошо знают, ка сына доктора Йегера, спасшего дистрикт от эпидемии, так и, как сорванца, умудряющегося сбегать за ограду колючей поволоки, вопреки всем здравым совета. Эрен смеётся — Не они ли скупают его дичь? Да, тут есть доля правды. У каждого она своя. Все мы сходимся в одном — делаем всё для того, чтобы выжить. Тушёная крольчатина нежно крошится на языке. И с готовкой он управляется на голову выше чем сама Микаса. По её дол только травки, да приправы от пресноты, как он сам это именует. Вроде получатся сносно. Некоторые любители в Котле даже покупали у неё смеси в мешочках. Было время. — Ты уже мылась? — между делом интересуется Эрен. А вот и ещё одна задача на сегодня. Они редко моются. О частой гигиене речь не идёт в их случае. Но, пока за километр не несёт можно и поступится чем-то. — Эм, пока нет, — задумчиво тянет она. — Хочешь пойти первым? Мотнув головой Эрен снова берётся вилкой за поедание кролика. Через несколько часов уже вытирает волосы, на этот раз не боясь простудится, треплет отросшими прядями вглядываясь в окно. Маленький сквозняк доносится и до её разгорячившихся щёк. — Твоя очередь. — Последний раз вернув взгляд к русым волосам, Микаса мямлит заготовленный ответ. Ловит себя на том, что хотела бы посмотреть как солнечный лучик играет на его мокрых прядях ещё совсем чуть-чуть. Совсем как раньше, когда она могла не задумываясь прикоснуться к ним. Интересно, они всё такие же? Намываться в тазе не самое удобное и увлекательное занятие. Ноги еле умещаются в жестяном сооружении. Мутная вода в купе с пеной, не особо приятное на слух мыло, путающиеся волосы. Желание пройтись по отросшей длиннее остриём корпела с каждым днём. Где-то в глубине души останавливало грустное лицо тётушки, которая всегда бережно расчёсывала рассыпчатые космы. Пальцы невольно повторяют её движения. Теперь за ними не кому ухаживать. — Ты там утонула? Иногда ей и так и так хочется схлопотать ему по загривку. — Уже выхожу. — Насухо протерев скрипящую от чистоты кожу, девушка принимается скручивать волосы на макушке, вставляя в центр любимый ножик. Платье Карлы сидит на ней... Потрясающе. Хоть и Микаса не такая фигуристая. Нет объёма в груди из-за недоедания. Ключицы выпирают, зато живот после скромной трапезы слегка придаёт гармоничности. Спиной чувствует настойчивый взор. Он кружит от поясницы до ягодиц и всё же возвращается к лопаткам. — Готова, — тише чем обычно сообщает Микаса, наконец, оборачиваясь. Эрен глядит на косяк двери, словно там испещрение ярких пятен. Свет странно падает на его лицо: щёки окрашиваются в розоватый. — Какая же ты копуша. А это ещё, что такое? Опять ты за своё, Микаса? — пальцем проходясь по её прическе, заявляет он. — Забудь. Мне так удобно. Цокая от негодования, Эрен сова окидывает её странным взглядом. Микаса знает и помнит его просьбу, но нож от себя держать меньше чем на метр не собирается. Пусть вопреки его мнению. Пусть. — Ладно, — сдаётся он. — Только прикрой получше, а то он хоть и выглядит как спица, увидят — огребёшь. Без защиты она не останется, вот, что ясно для его упёртой головы. Привычка дороже всего. Каждая из её арсенала. Она лелеет их и не даёт в обиду никому. Как и не даст его. Ведь, пока он держит её за руку по дороге на площадь, она готова забыть о его дурном нраве. Предчувствие, привычка, инстинкт — вот три постулата её веры. Больше она не потеряет родных. Никогда. Кроме этой веры у неё ничего нет. *** Площадь удивляет своим многогранным наполнением. Такого не было ещё ни разу. Обычно остальные стоят по другие стороны площади, а теперь очереди на изъятие крови растянулись на добрый километр. Микаса пытается прокрутить в голове все прошлые показы новостей на общественных проекторах. Эрен не любит это дело, поэтому только в собственное времяпрепровождение ей удаётся заглянуть на это столпотворение — мечтать о собственном телевизоре дело не каждого человека, куда уж, им бы найти, что съесть на завтрашний ужин, чтобы не упасть в голодный обморок. — Увидимся, — бросает ей Эрен, перед тем как скрыться в толпе. Растерянная в мыслях она глупо сжимает воздух  — рука не успевает сжать родные пальцы на прощание. Ничего. Ещё успеет. После жатвы можно будет отпраздновать небольшим запасом хлеба. Опустив напряжённые плечи, девушка вновь оглянулась. Количество возможных претендентов на голодные игры увеличилось на пятьдесят, а то и более процентов. Ранние рамки стёрлись, будто прежних правил и не существовало вовсе. От двенадцати до восемнадцати. Теперь из этого простого понятия выбивались старческие лица, измазанные шахтёрской пылью. Той, что не уберётся уже никогда. Всю речь болванчиков из Капитолия она пропускает мимо ушей. Все россказни о присущих правительству величии и благородстве только раздражают и так разбередившиеся раны. Годовщина голодных игр. Квартальная бойня. Как же любят эти ублюдки развлекаться на годовщины подавления восстания. Вспомнить только, как в прошлые разы на бойню отправили  сорок восемь трибутов вместо привычных двадцати четырёх.  Сегодня и вовсе расщедрились на охват новых кадров.  В тот вечер на проекторах прозвучал голос президента с привычной скрипучей интонацией. Глупо было не думать об этом. Проценты на выживание увеличиваются. Но каково людям, которые уже давно  перешли порог восемнадцати лет, оставшись невредимыми (насколько это возможно), а теперь  вынуждены в очередной раз переживать самый отвратительный день в их жизни? Ей легче. Ей вот-вот исполнилось бы восемнадцать. И этот кошмар отступил бы на задний план. Последняя жатва. Им с Эреном осталось перейти этот раскалённый берег в последний раз. Прыгнуть в последнюю лодку. Прожектора слепят. Палец после укола подвывает. Типичный набор симптомов, ничего не должно вызывать опасений, но Микаса грубо теребит заусенец на пальце. Длинные волосы бьёт летний ветер. Она распускает их один единственный раз. На удачу. Только та ли удача уготована ей? — последняя мысль, что её посещает перед тем, как на небе соберутся розовые тучи. Сегодня и природа скорбит. Капли грибного дождика рассыпаются по волосам. Ножик в руке. — Счастливых вам голодных и пусть удача всегда будет с вами. Веки опускаются. И только звонкий стук каблуков о дерево бьёт моточком. Площадь замолкает. Словно дыхание остановилось у всего населения Панема. Все трели летнего зноя бьют по слуху. Тр - тр - тр. Как в её лесу. — Сначала девочки. Тр - тр - тр. Как птицы на деревьях, что сопровождают её в каждой вылазке за забор. Особенно, когда Эрен не знает. Словно их маленький ритуал.    Тр - тр - тр. Ранка на кончике пальца свербит неистовее. Завёрнутый в тряпки нож всё сильнее ударяется в плоть. — Кто же у нас здесь... Интуиция никогда не подводила её. И сейчас, когда волна нарастает, она чётко слышит родной голос. " Микаса... " На затылке звенит. "Всегда верь своему внутреннему чутью." Гул доходит до висков,  когда среди пекла и замершей тишины разносится громогласное: — Микаса Йегер. " Однажды оно спасёт тебя. " Похоже не сегодня, мам.