Суперклей

Да я эту грусть знаю наизусть Стихнет как круги на воде Я бегу быстрей, но этот суперклей Меня снова тянет к тебе

(Иногда — Моя Мишель)

◔ ◓ ◒

      Всё началось, нет, скорее «превратилось в систему», когда спустя месяц после ухода Ногицуне пришли настоящие кошмары.       Стайлзу навязчиво снилась тьма. Не та, что бывает в темном подвале, а вязкая, холодная и осязаемая, как дёготь. Ему снился Неметон. Снился кровожадный смех лиса в его голове. Как его собственные руки, залитые кровью, не принадлежащие ему, сжимаются на чужом горле.       Он просыпался в холодном поту, с криком, застрявшим где-то в горле, отчаянно хватая ртом воздух. В такие ночи тишина собственной комнаты давила на барабанные перепонки, а сердце бешено колотилось в горле.       Дом пустовал (шериф снова на ночном дежурстве), и Стайлз чувствовал себя бесконечно одиноко, как на необитаемом острове. Он не хотел ни с кем говорить, не хотел объяснять. Но отчаянно желал, чтобы кто-то был рядом. Кто-то, кто не будет смотреть с жалостью и пытаться спасти его, как Скотт. Чье сердце он не сможет разбить, переложив часть своей боли на чужие плечи. Стайлзу нужен был кто-то, кто поймёт и не осудит. Некто, кто сам выглядит так, будто ночные демоны — его старые добрые друзья.       Ноги сами принесли парня к лофту.       Питер открыл дверь после первого же стука. Вид у него, не смотря на время, был собранный, будто он и не спал вовсе. Внимательный, сканирующий взгляд ледяных глаз прошелся по бледному лицу, по дрожащим рукам, которые Стайлз тщетно пытался спрятать в карманах растянутой и выцветшей толстовки.       — Снова…? — спросил Питер без тени насмешки. Голос звучал сухо, почти деловито.       Стайлз только кивнул, боясь, что если откроет рот, его просто вывернет от пережитого ужаса. Или затопит неконтролируемой волной истерики.       Хейл молча посторонился, пропуская парня внутрь. В лофте привычно пахло кофе, старой бумагой, пылью и чем-то неуловимо знакомым, привычным. Так, наверное, пахли оборотни. Или только Питер. Запах действовал успокаивающе.       Стайлз скинул старенькие кеды, примостил их у двери и сделал несколько робких шагов по холодному полу лофта.       — Диван в твоём распоряжении, лапушка. Кресло, если ты вдруг решил, что сон, это удел слабых, тоже. На кухне в термосе какао. Маршмэллоу тоже есть, возьми на нижней полке над кофеваркой. — Питер вздохнул и продолжил - И прекращай смотреть на меня так, будто я подсыпал туда яд.       — Почему ты так добр ко мне? — с подозрением спросил Стайлз, заворачиваясь в плед, который лежал на краю дивана. Плед был новый, мягкий, и Стайлз не помнил, откуда он взялся в неуютном лофте. В один прекрасный день он просто появился как-то сам собой.       Питер на пару мгновений замер у книжного шкафа, делая вид, что выбирает книгу. На самом деле он просто тянул время. Как объяснить мальчишке, что его запах — единственное, что приглушает нескончаемый вой в его собственной голове? Что наблюдать за спящим Стайлзом, за тем, как разглаживается его нахмуренный лоб, стало единственным ритуалом, возвращающим Питера в реальность?       — Я вовсе не добрый, Стайлз. Я корыстный. Так уж сложилось, что твоё присутствие действует на меня как отличное успокоительное. Если можно так сказать, ты — мой личный валиум, только без рецепта и побочкой в виде невыносимого характера. — он наконец вытащил с полки потрепанный томик Камю. — Это всё объясняет. Никакого альтруизма, милый.       Стайлз хмыкнул, отпивая какао. Обжигающе-сладкая жидкость наконец растворила застрявший в горле ком.       — То есть ты меня используешь? — в его голосе прозвучало странное облегчение. Быть используемым — эту роль он понимал. С ней было проще, чем с жалостью.       — Взаимно, солнышко. Ты ведь тоже не просто так приходишь сюда. Тебе нужен кто-то, кто не разобьётся, если ты случайно выплеснешь на него свою тьму. Так вот, — он картинно развел руками, — перед тобой самый крепкий и циничный сосуд во всём Бейкон Хиллс.       Стайлз впервые за долгое время слабо, но, всё же, абсолютно искренне, улыбнулся.

◔ ◓ ◒

      Незаметно для обоих ночные встречи превратились в ритуал. Стали их личным, не озвученным соглашением.       Каждую ночь, когда кошмары смыкали свои челюсти на горле Стайлза, он приходил в лофт. Иногда он просто сидел, уткнувшись в телефон, пока Питер возился с какими-то бумагами. А иногда они молча смотрели кино. Чаще всего это была классика — Хичкок, Уэллс, Феллини и старые нуары. Фильмы всегда выбирал Питер и Стайла это вполне устраивало. У оборотня был прекрасный вкус. Однажды Питер поставил «Касабланку», и парень, к собственному удивлению, досмотрел её до конца, ни разу не потянувшись к телефону. А в конце не мог сдержать слез. К чести Питера, тот сделал вид, что ничего не заметил.       Питер подозревал, что мальчишке просто нравится мерцание чёрно-белой плёнки. Оно не раздражало воспаленные после недосыпа от кошмаров глаза, создавая иллюзию простого, понятного мира, где зло носит шляпу и курит сигары, а не прячется у тебя в голове.       О ночных страхах они не говорили. Это было их негласным табу. Стайлз не спрашивал, почему Питер никогда не спит, когда он приходит, а Питер не уточнял, что именно в кошмарах заставляет мальчишку кричать. Вместо этого они всё чаще нарушали ночную тишину лофта иначе: спорили о кинематографе, о политике, о дурацких решениях Дерека и Скотта. О чём угодно, кроме того, что действительно имело значение.       Но «суперклей», о котором пелось в песне, случайно услышанной Стайлзом по радио в джипе, работал безотказно. Чем больше он убеждал себя, что эти визиты — просто терапия, тем сильнее его тянуло обратно. Он ненавидел себя за это. Ненавидел эту слабость, эту зависимость от присутствия человека, который по всем законам жанра должен был быть его злейшим врагом.       — Ты знаешь, что такое одержимость? — спросил однажды ночью Стайлз. Фильм давно закончился, и они просто молча сидели в темноте. — Я не про Ногицунэ. Скорее, это когда что-то засело в твоей голове, и ни черта с этим не поделаешь, как ни старайся…       Питер отставил стакан с виски. Его лицо, наполовину скрытое тенью, выражало странную смесь усталости и понимания.       — Я шесть лет пролежал в коме, Стайлз. Шесть лет взаперти в собственном теле, пока мой разум прокручивал пожар снова и снова, как заевшую пластинку. Я знаю об одержимости намного больше, чем ты можешь себе представить.       Стайлз, не ожидавший от оборотня подобной откровенности, в шоке повернулся к собеседнику, подминая под себя плед.       — И как… как ты справился? - робко, тщательно подбирая каждое слово, спросил он.       — Никак, — Питер горько усмехнулся. — Я стал тем, кого ты видишь перед собой. Озлобленным, циничным, не способным к нормальным привязанностям. Это не какое-то дзен-принятие, лапушка. Это просто привычка. Боль со временем становится просто фоном. Как шум холодильника. Ты замечаешь его только тогда, когда он внезапно выключается.       — А я? — тихо спросил Стайлз. — Я для тебя тоже шум холодильника?       Питер медленно, словно давая парню возможность отстраниться, протянул руку и провел пальцами по его скуле. Жест был осторожным, почти щемящим. Таким Питера не видел никто и никогда.       — Ты, Стайлз, единственное за последние десять лет, что заставляет этот шум затихнуть.       В тишине лофта, под аккомпанемент дождя за окном, эти слова повисли в воздухе чем-то осязаемым. Словно третий собеседник в их ночном разговоре.       Впервые в жизни болтливый, неугомонный Стайлз не нашелся, что ответить. Он просто перехватил ладонь Питера, прижатую к его щеке, и сплел их пальцы. Этот жест заменил все слова, которых он не мог произнести.                   «Спасибо»                                                 «Ты тоже»                                                                                «Мне страшно»       «Не уходи»                                           «Не отпускай»                                                                                                             «Останься со мной»

◔ ◓ ◒

      Ближе к полуночи Стайлз наконец-то заснул, уронив голову на чужое плечо. Питер еще долго сидел без движения, прислушиваясь к ровному дыханию мальчишки. Волк внутри него, обычно требующий охоты, крови и доминирования, затих, свернувшись клубком где-то в груди.       Оборотень знал, что эта связь ненормальна. Знал, что он, Питер Хейл, не был хорошим человеком. Он был убийцей, манипулятором, сукиным сыном, если верить МакКоллу, да всем остальным. Но когда дело касалось Стайлза, что-то внутри него неизменно давало сбой. Он хотел защищать этого мальчишку, с его СДВГ, «паучьей чуйкой» и невыносимой способностью находить неприятности. Хотел видеть, как морщинка между его бровями разглаживается, а улыбка озаряет лицо.       «Суперклей», — подумал он с отвращением и нежностью одновременно. Именно в такую ловушку он и попал.       Мужчина аккуратно поправил плед, сползший с плеча Стайлза, и, поколебавшись секунду, поцеловал его в висок. Легко, почти невесомо.       — Я далеко не идеальный выбор, малыш, — прошептал он в непослушные каштановые вихры, — но я уже никуда не денусь. Смирись.       Стайлз не проснулся, но губы его дрогнули в слабой улыбке. Будто он слышал. Будто он знал и знание это делало его по настоящему счастливым.       За окном стихал дождь, оставляя на стекле мокрые разводы, искажая пейзаж. Где-то вдалеке завыла сирена, но здесь, в лофте, время застыло, давая двум сломленным существам короткую передышку от собственных демонов.       Нити Искры, невидимые даже сверхъестественному глазу, мерцали в темноте, сплетаясь в прочный, нерушимый узел. Тот самый, который не разорвать, как ни старайся.       А Стайлз, вопреки всему, стараться и не хотел.       Он просто возвращался. Снова и снова. Как круги на воде, как заевшая пластинка, как суперклей, от которого не оторваться.

◔ THE END ◔