март

[Воскресенье. 10:47] Харухито не хотел переезжать.       Эта мысль пульсировала в голове, пока поезд мчался мимо бесконечных рисовых полей и аккуратных домиков с черепичными крышами. Токио остался позади — шумный, суетливый, но родной. Там были узкие улочки Синдзюку, где он знал, как прятаться от чужих взглядов. Там был школьный двор, где он научился быть невидимым. Там был дом, стены которого пропитались запахом родительских ссор, — но это все равно был его запах. Его стены. Его руины. А теперь — Киото. Чужой, незнакомый, равнодушный. Город, где его никто не ждал. — Харухито, перестань сутулиться! — бросила мать, не отрываясь от телефона. Ее пальцы порхали над экраном — рабочие письма, отчеты, дедлайны. Отец сидел напротив, уткнувшись в газету. Он не сказал ни слова с самого вокзала. Только когда Хару случайно задел его ногой под столиком, буркнул: «Смотри, куда лезешь», — и снова погрузился в чтение. Харухито прижался лбом к холодному стеклу. За окном проплывал апрель — розовые облака цветущей сакуры, река, блестящая под солнцем. Красиво. Если бы он умел радоваться, возможно, он бы оценил. Но он не умел. «Один год. Всего один год. А потом — всё», — повторял он про себя, как мантру.       Переезд произошел внезапно. Отца отправили в командировку в Киото — расширять бизнес, налаживать связи, покорять новый регион. Мать, которая после декрета с головой ушла в карьеру, восприняла переезд как досадную помеху. «Моя работа удаленная, — сказала она, раздраженно постукивая ногтем по столу, — но это не значит, что я буду сидеть дома». И не сидела. Сняла офис, пропадала там с утра до ночи. Отец — в разъездах. Хару — в пустой квартире, которая с каждым днем становилась всё тише. В Токио было так же. Но там — привычно. Здесь — всё сначала. «Сначала» пугало. Новая школа, новые одноклассники, новые учителя. И никто не знает, что Харухито — это тот самый мальчик, на котором можно срывать злость. Пока не знает.       Школьная форма сидела на нём мешковато. Худые плечи, узкие запястья, брюки, которые пришлось подворачивать на талии. Сорок пять килограммов при росте сто шестьдесят пять сантиметров — цифры, которые он ненавидел. Которые делали его мишенью. В Токио его дразнили «скелетом» и «тенью». Здесь, в Киото, никто пока не дразнил. Но Хару знал — это вопрос времени. Перед зеркалом он застегнул рубашку до самого верха. Синяки на предплечье были скрыты — длинные рукава, пиджак. Никто не увидит. Никто не спросит. Это — его броня. Ткань, за которой прячется правда. — Ты опаздываешь, — бросила мать, проходя мимо с чашкой кофе, даже не взглянув на сына. — Я выхожу, — тихо ответил Харухито. Она уже его не слышала. Говорила по телефону.       Школа в Киото оказалась меньше токийской, но уютнее. Кирпичное здание, увитое плющом, старые деревья во дворе, спортивная площадка, где уже носились ученики. Хару стоял у ворот и смотрел на всё это с чувством, похожим на страх. Нет, не на страх — на предчувствие. Он уже знал, как это бывает. Первый день — любопытные взгляды, второй — смешки за спиной, третий — первая «случайная» подножка. Он проходил этот круг в начальной школе, в средней, в старшей. Всё повторялось с точностью часового механизма, только декорации менялись. [Понедельник. 7:53]       Учитель Танака, сухонький мужчина в очках, представил его классу 3-В: — Это Харухито, переведенный ученик из Токио. Он будет учиться с вами этот год. Прошу отнестись к нему с пониманием. «С пониманием». Харухито чуть не усмехнулся. Он уже забыл, что это такое. Он вошел в класс и сразу почувствовал — это здесь. Тот самый взгляд, который выделяет жертву из толпы. Кто-то скользнул по нему равнодушно, кто-то вяло кивнул. Но один взгляд, тяжелый и прожигающий, ударил особенно сильно. Харухито не поднимал голову, но ощутил это присутствие. Он прошел к свободному месту, сел, поправил тетради. И только тогда позволил себе бросить быстрый взгляд через плечо.       Янтарные глаза. Огненные, взъерошенные волосы. Пиджак нараспашку, ноги вытянуты далеко под парту. Парень смотрел на него с выражением, которое Хару знал слишком хорошо. Оценка. Приговор. Предвкушение. Рейдзи. Задира.       А чуть дальше вперед, через парту от Хару, сидел другой. Высокий, широкоплечий, в идеально выглаженной рубашке. Черные волосы, светло-голубые глаза. Он не смотрел оценивающе — он смотрел изучающе. Как на насекомое под микроскопом. И улыбался. Мягко, вежливо, но пусто. Байто. Староста. Хару повернулся к доске и закрыл глаза на пару секунд. «Один год. Всего один год». Прозвенел звонок. Учитель Танака начал урок. И Хару, ученик старшей школы, обладатель небрежных черных волос до плеч и целой россыпи веснушек на бледном лице, сделал первую запись в тетради. Дата. Число. Класс. Первый день. Начало.