Всё пройдет

Этот день, быть может, где-то вдали

Мы не однажды вспомним...

      Страх снова перекрыл сознание Томмазо. Когда сердце выпрыгивает из груди, когда где-то между трахеей и горлом стоит огромных размеров ком, когда тошнота бегает от желудка к зубам и обратно...       Скорее, не это самое потемнение в глазах задушило всякие надежды Томми, не вынужденный сигнал "СОС" прямо на дистанции, а мысли. Странные, будто липкие и переваренные сто тысяч раз.       Чего стоит показать себя на домашней Олимпиаде? Что будет, если всё-таки не забрать медаль в личной гонке? Что будет, если результаты будут хуже, чем ожидают его фанаты?       Откуда у него столько мыслей про результат, Томмазо не знал. После эстафеты его мозг будто начал крошиться на доли, и каждый день туда залетал новый рой надоедливых комаров. Эти мелкие, мимолетные мысли пережевывали его сознание, да так, что в голове парня закрепилось только странная для него фраза: победа или ничего. Или он лучший, или он никогда больше не сможет смотреть в глаза собственному отражению.       Тело чувствует, когда моральных сил не остаётся, раньше мозга. Тело не справилось. А в мыслях Томми всё еще находился на дистанции. Томми все еще боролся за золото. Только вот в руках он его сможет держать только через четыре года.       Перед глазами снова темнеет, только уже не от боли в сердце или судорог. Это те самые мысли. Они выходят наружу, они не дают ему дышать, они снова и снова забираются куда-то глубже и закрывают собой каждую щель в беззащитной душе.       Сквозняк на мгновение оживил сознание Томмазо. Будто бы не маленький язычок ветерка пробежал по шее, а сухая рука сжала каждую его жилку и не желала отпускать. Будто тонкие пальцы проскользили по шее, а позже оказывались то на ребрах, то где-то у щиколоток.       Парень встал, намереваясь закрыть окно поплотнее, однако ритмичный стук шагов в коридоре остановил его. Он прислушался, и сквозняк снова прошёлся по его дрожащим ладоням.       От холода сердце Томмазо опять сжалось. Он снова почувствовал тошноту, а остаток сил, что позволял ему стоять на ногах, окончательно иссяк. Только вот чья-то тёплая рука вернула его в комнату давно знакомого отеля.       — Я здесь. И ты знаешь, что я тут делаю, — прошептал Эрик и накрыл глаза Томмазо ладонью.       Томми присел. Каким образом его друг оказался с ним в одной комнате, он даже и знать не хотел. Главное, он есть, и в случае чего именно Эрик увидит рваные раны несчастных мыслей первым. Только Эрик поймёт причину, по которой в глазах его слезы застряли в пробке.       — Я так хотел победить... Почему меня не хватило? Почему именно в этот момент? Что произошло, за что? Зачем...       — Не вини себя ни в чем, — Эрик убрал руку с глаз Томмазо. Эрик дрожал, но держал себя в руках. — Просто тело куда более чувствительно, чем ты думаешь. Оно первым понимает, что что-то идет не так. А потом, когда происходит такой страшный переломный момент, уже и мозг признает эту опасность.       — Ты считаешь, что я не подозревал об этом? — Томмазо пытался вытереть слезы, которые плавными потоками падали на лицо.       Эрик аккуратно провел большими пальцами под его круглыми темно-карими глазами. Таких глубоких глаз, пропитанных отчаянием и нежностью одновременно. Отчаянием, которое пробило очередное дно. Нежностью, которой Томми был преисполнен по отношению к Эрику.       — Конечно, нет. Все мы желали бы, чтобы твоя финальная гонка сложилась иначе. Я бы хотел побороться с тобой за золото на последних метрах — знаешь, как приятен бы был именно этот момент для нас? Я бы хотел стоять с тобой на одном пьедестале. И не важно, чей бы гимн играл на церемонии в итоге. Ты значишь для меня куда больше, чем какая-то медаль.       Томми попытался вдохнуть, но тонкие пальцы скользнули по его ноге. Мышцы мгновенно расслабились; парень наконец смог разглядеть такой знакомый силуэт. Эрик не скрывал своих намерений, так же как и не прятался за собственными чувствами. Дыхание его мягко обволакивало шею Томмазо. Но на глаза последнего снова навернулись слезы.       — И всё-таки для меня важным был результат. Я понимаю свою ошибку — я гнался за медалями, не думая о себе. Однако... как бы я хотел просто оставить о себе воспоминание здесь, в Антхольце.       — Ты обязательно его еще оставишь, только во французских Альпах. Мы вместе добьемся любых вершин, каких только пожелаешь, Томми! Просто оставь здесь всю эту обиду. Мы с тобой еще обязательно... — Эрик закашлялся, однако тёплая сильная рука, неожиданно упавшая на его предплечье, успокоила надоедливый приступ, — обязательно со всем справимся. И со всеми!       Томмазо испытал облегчение, нежное, наступавшее постепенно, а не уходящее или приходящее сплошной волной. Он не верил, что Эрик сможет хоть чем-то ему помочь, однако...       По телу снова прогулялся сквозняк. Только этот ветерок уже будто был теплее и шире, чем лоскутки воздуха, заставившие парня дрожать несколько минут назад.       Только вот это не сквозняк. Это руки Эрика, мягко гуляющие по его всё еще мокрым щекам, напряженной шее и плечам. Томми только успел почувствовать, как одна тёплая ладонь снова спустилась к ноге. Когда Эрик оставил тонкий след своих губ на его щеке, Томмазо упал на кровать без сил. Лишь только то самое облегчение оставляло его в непонятно каким образом существующем сознании.

***

      Эмильен столкнулся с Томми в коридоре. Небольшой диалог: вопросы о самочувствии, улыбки, вежливость... Первый посмотрел себе под ноги и произнес:       — А Эрик умеет наводить суету, ты заметил?       — Заметил, — Томмазо засмущался и дернулся в сторону, однако Эмильен остановил его:       — Ты ведь знаешь, что всё пройдет, так? И особенно печаль — все сменяется хорошим... Ты только с Эриком больше вечеров проводи — он уж точно тебе поможет в этом хорошем.       Томми улыбнулся, поглаживая себя по щеке, на которой всего лишь несколько часов назад он ощущал эти сладкие губы. Смущение прошло, и только в голове его странным образом возникла картина: Эрик, всё такой же разгоряченный и уверенный, сразу после поцелуя шепчет Томмазо прямо в ухо:       — Tutto passerà, amico mio!