Симфония Скорби

У Кими Антонелли нет права на любимчиков. Это первое правило. Произнесённое мягко Себастьяном в его первый день в роли Оракула — когда туман всё ещё цеплялся за его ресницы, а будущее кричало слишком громко, чтобы он мог слышать собственные мысли. — Ты видишь слишком много, — сказал Себ, его тёплые руки были на плечах Кими. — Не позволяй этому заставлять тебя чувствовать слишком много. Так Оракулы сходят с ума. Кими не безумен. Пока нет. Но он — кое-что другое. И он снова смотрит на Олли Бермана. С опушки леса у хижины Гефеста — там, где в лучах послеполуденного солнца удлиняются тени, а цикады гудят в тональности, похожей на неизбежность. Кими стоит так неподвижно, что на ветку над ним садится птица — не замечая мальчика внизу, который пытается запомнить чужой смех как что-то святое. Олли снова смеётся. Это даже не смешно, рассеянно думает Кими. Шутка, которую кто-то рассказал — кто это был? Габриэль? Хаджар? — не была остроумной. Но Олли всё равно смеётся — громко, полно, заливисто. Будто его лёгкие никогда не знали ничего, кроме радости. Будто мир никогда не разбивал его и не оставлял пустым. Кими завидует ему. Он изучает этот смех, будто это часть пророчества, которое он не понимает. Будто в нём есть ответы, которые ему никогда не разрешали искать. На переносице Олли — чёрная полоска сажи. Его кудри торчат в хаотичные стороны, влажные от пота и дикие — ореол, рождённый не божественностью, а жиром, кузнечным дымом и усилиями. На рукаве его футболки — дыра, джинсы опалены у щиколотки. Он такой живой, что на него больно смотреть слишком долго. Поэтому Кими не смотрит. Не по-настоящему. Ровно настолько, чтобы запомнить. Ровно настолько, чтобы унести с собой на чердак — туда, где воздух тяжёл от мира, крыльев мотыльков и секретов. Олли бросает молот через плечо. Тот приземляется с лязгом, который эхом разносится по долине. Кими вздрагивает. Он не может не думать, что Олли никогда бы так не вздрогнул. Он не двигается, как тот, кто ждёт плохих новостей. Он не живёт так, будто его рёбра полны имён, которые нельзя произносить вслух. Кими знает звук, который издаёт Олли, когда смеётся. Он не знает звука, который Олли издаёт, когда плачет. И он не должен хотеть знать. Это второе правило. Но вот в чём дело: Кими Антонелли прочитал каждое пророчество со времён войны. Он видел, как чудовища поднимаются из соли и костей. Он говорил на чужих языках. Он просыпался с криком. И ни разу за всё это время он не увидел будущего, в котором Олли Берман смотрит на него. Ни разу. Ему хочется, чтобы это ранило его не так сильно. Иногда — в плохие дни, в дни пророчеств, в дни, когда он откашливает вороньи перья, а его глаза закатываются белками, — он всё равно позволяет себе представить это. Просто на мгновение. Что Олли обернётся, посмотрит в сторону деревьев, заметит мальчика в сером и скажет: «Эй, как тебя зовут?» Просто это. Никакой любовной истории. Никаких чудес. Никаких переписанных судеб. Просто… «Как тебя зовут?» И Кими скажет. И Олли улыбнётся. И Кими будет лежать без сна до конца своей жизни, зная, что это случилось. Но всё происходит не так. Вернее сказать, ничто из этого не происходит. Кими думает: может быть, может быть, так было бы ещё больнее. Олли снова смеётся. Кими смотрит — смех отдаётся болью— и остаётся незамеченным.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Кими не помнит, когда впервые увидел Олли. Не по-настоящему. Он знает, что это должно было случиться — где-то в размытом мареве теплового удара и золотого света, на его первой неделе в роли Оракула, когда он не мог удержать собственное имя во рту без привкуса пепла. Но нет никакой ясности, никакого громового момента, когда мир разверзся бы и сказал: смотри, вот он — вот мальчик, по которому ты будешь молча томиться. Это просто… случилось. Мелькнувшее движение. Смех, принесённый ветром. Звук металла о металл и голос, не похожий на пророчество. Вот и всё. И теперь Олли Берман вырезан в его сознании, словно метка на дереве. Но не так, как пророчества — рвано, божественно и незвано. Нет, Олли мягче этого. Гораздо опаснее. Медленно цветущая вещь впадине его груди. Ржавый гвоздь, который Кими не может вытащить, потому что он проржавел прямо сквозь кость. Он смотрит, как Олли вытирает лоб подолом футболки, открывая полоску загорелого живота и шрам, изгибающийся возле бедра — полумесяцем. Кими сохраняет это бездумно. Его мозг — библиотека, архив будущих вариантов, которые не дают ему покоя, — и лицо Олли, смех Олли, привычка Олли закусывать губу, когда он сосредоточен, — всё это тоже записывается. Осторожно. Тихо. Благоговейно. Кими думает, что, наверное, так выглядит преданность. Как поклонение наоборот. Как любовь к чему-то, к чему тебе никогда не суждено прикоснуться. Ему хочется отвернуться. Он пытается отвернуться. Но Олли тянется за чем-то сейчас — наклоняется к ящику, мышцы перекатываются под маслянистой кожей — и сердце Кими никогда не умело заботиться о себе. Поэтому он остаётся. И смотрит. Он задаётся вопросом — мельком — не является ли это своего рода проклятием. Не тем, которое связано с Оракулом, — то старое, оно въелось ему в кости как мозоли, — а чем-то новым, более интимным. Тем видом проклятия, который позволяет тебе любить что-то с такого болезненного расстояния, что это перестраивает твою душу. Самое ужасное: Олли — не необыкновенный. Не по-настоящему. Он не герой. Пока нет. Не в том смысле — сверкающие доспехи, вызов смерти, исполнение пророчеств. Не как Шарль или Макс, или Джордж, или Оскар. Но он станет. Кими знает это. Видел это. Временная линия уже начала дрожать. Будет огонь. Будут выборы. Будет момент, когда Олли Берман встанет между миром и его концом — и выберет быть храбрым, несмотря ни на что. Но он никогда не видел Олли влюблённым. Даже в мягких вариантах будущего. Даже в тех, где нет войны, и боги молчат, и небо держится ровно. Там никогда нет любви. Никогда нет Кими. Жестокость Вселенной проявляется именно так. Иногда он задаётся вопросом, что бы случилось, если бы он однажды зашёл в кузницу. Не за пророчеством. Не за войной. Просто… потому что. Просто чтобы быть рядом с ним. Просто чтобы посмотреть, поднимет ли Олли взгляд — может быть, кивнёт — и вернётся к выковке оружия со своей обычной красивой безразличностью. Иногда он воображает, как Олли говорит: «Эй, хочешь помочь?» И Кими бы рассмеялся. Он не смеялся уже так давно. Вместо этого он остаётся в деревьях. Ветер движется вокруг него. Солнце начинает садиться, и свет ложится на кудри Олли так, что он кажется ненастоящим. Кими не дышит. Не моргает. А когда Олли уходит, когда исчезает в хижине, даже не бросив призрачного взгляда в сторону леса, Кими позволяет себе рассыпаться. Тихо. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы это прочувствовать. Потому что Оракулы не имеют права влюбляться. Но у них есть право оплакивать жизни, которые они никогда не проживут.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Свет угасает. Он всегда угасает. Кими не двигается. Он стоит там, пока сумерки опускаются на Лагерь Полукровок, как погребальный саван — лавандовое небо, умирающее тепло и запах горелого металла, тянущийся от кузницы. Тени становятся длиннее. Деревья начинают гудеть от тихого электричества приближающейся ночи. И Кими просто остаётся. Неподвижный. В одиночестве. Он задаётся вопросом, ушёл ли Олли ужинать. Наверное. Он ест как тот, кто никогда не знал голода. Как тот, кто доверяет миру продолжать давать. Кими завидует этому. Он не доверял ничему с тех пор, как туман впервые наполнил его лёгкие и оставил его кашляющим на полу Большого Дома, выкрикивающим чужое будущее сквозь зубы. Он не помнит, что сказал в тот первый раз. Только что… это было больно. Он помнит, как Себастьян держал его за руку. Помнит, как Юки плакал — один раз, когда всё закончилось. Помнит, что после этого никто не пришёл его проведать. Вот что значит быть Оракулом. Ты свят. Но тебя не любят. Ты полезен. И все тебя боятся. Иногда Кими забывает, что у него есть тело. Он произносит пророчества, которые прожигают дыры в его горле. Он записывает их дрожащими руками. Он просыпается среди ночи, задыхаясь, видя сны на языках, которых не знает, чувствуя пепел, кровь и морскую воду, — и никто никогда не спрашивает, в порядке ли он. Никто к нему не прикасается. Даже мимоходом. Будто прикоснуться к его плечу — значит призвать гибель. И он не безумен. Точно нет. Он понимает. Правда понимает. Просто… Просто Олли Берман — это всё, чем Кими не является. Он тёплый. Он громкий. К нему прикасаются сотни раз в день — хлопки по плечу, дай пять, медвежьи объятия, оставляющие жирные пятна на чужих футболках. Его приятели зовут его по прозвищам. Он поёт под радио, когда работает. Он говорит «чувак» так, будто это заклинание, которое может всё починить. Однажды Кими услышал, как он сказал: «Я починю. Не волнуйся, я всегда чиню». Кими пришлось сесть после этого. Потому что ему так сильно захотелось в это поверить. Что кто-то может починить мир.  Что кто-то может починить его. Но Олли даже не знал, что он там. Даже не бросил взгляд в сторону тени, где сидел Оракул, свернувшись в себя, как вопросительный знак. Олли никогда не смотрит. И Кими… Кими знает, чем это закончится. Он никогда не видел будущего, где Олли умирает. Он видел все другие ужасные вещи. Видел Олли плачущим, истекающим кровью, кричащим, пока его голос не срывается. Видел, как тот жертвует чем-то, кем-то, какой-то частью себя, которая не отрастает заново. Но не смерть. Поэтому Кими говорит себе, что этого достаточно. Что он должен быть благодарен. Что это хорошо, на самом деле, что ему не придётся произносить имя Олли Бермана в пророчестве скорби. Но этого недостаточно. Даже близко. Потому что Олли будет жить. И Кими тоже будет жить. Но никогда вместе. И это больнее, чем смерть. Это боль, которая селится под кожей, как гниль. Такая, которую нельзя увидеть, нельзя произнести, нельзя исповедовать. Кими носит её в себе, как всё остальное — молча, горько, преданно. Он задаётся вопросом, знает ли Олли его имя. Он надеется, что нет. Было бы жестоко, если бы знал. Если бы Олли Берман знал его имя — и это ничего бы для него не значило… Кими предпочёл бы остаться неизвестным. Предпочёл бы быть секретом. Шёпотом. Историей, рассказанной на чердаке, среди старых костей, сушёной лаванды и паутины. Потому что он не может быть кем-то другим. Он не может быть просто мальчиком, у которого есть влюблённость. Он не может быть влюблённым. Он просто может болеть. Болеть его именем, отрывками жизни, которые выхватывает из-за убежища. Не больше. И сегодня ночью, в темноте, один, глядя на то место, где стоял Олли — мерцающее последним золотом умирающего солнца — Кими позволяет себе обмякнуть.  Тихо. Не спеша. Достаточно, чтобы это прочувствовать. Он сейчас на чердаке. Света нет. Звёзды видны, но Кими не смотрит. Он знает их все. Знает, какие упадут. Какие уже мертвы. Комната пахнет старой бумагой, воском от свечей и концами. Он должен работать — разбирать свитки, переводить тот сон, который Юки прислал среди ночи, расшифровать потрескавшуюся ленту с пророчеством, нацарапанным божественной кровью. Но он не может. У него не получается. Потому что Кими на полу. Спиной к стене. Колени подтянуты к груди — будто он пытается занимать меньше места в этом мире. И он пишет. Не пророчества. Не видения. Просто… его имя. Олли Берман. Снова, снова и снова на полях испорченного блокнота. Его почерк нежный, едва различимый — будто даже чернила боятся быть замеченными. Будто если он напишет достаточно мягко, боги не заметят. Будто это не в счёт. Олли Берман. Олли Берман. Олли… Он вырывает страницу. Сминает её. Бросает в угол, где никто никогда не найдёт. И затем делает это снова. Это нездорово. Он знает. Это унизительно. Постыдно. Как содрать кожу с собственной груди и попросить кого-то подержать твоё сердце минуту. Но желанию больше некуда деваться. Потому что в его голове слишком громко. Всегда слишком громко. Он устал быть божественным. Устал быть полным звёзд и гнили и глупых голосов богов. Он хочет, чтобы его увидели. Один раз. Просто его. Олли бы засмеялся, если бы увидел это. Наверное. Или хуже — наклонил бы голову и спросил: «Ты в порядке?» — тем своим искренним тоном, который уничтожил бы Кими полностью. Заставил бы его раствориться в дыму, соли и ветре. Потому что Кими не в порядке. Он призрак в теле мальчика. Он чердачная криптида с перепачканными чернилами пальцами и глазами, закатывающимися, когда будущее впивается когтями ему в горло. Он то, о чём шепчутся в лагере. «Не ходите к Оракулу, он увидит вашу смерть». «Он даже не моргает».  «Он уже не совсем человек». Они не неправы. Не полностью. Но они не знают этого. Не знают мальчика на полу, свернувшегося вокруг невыносимой правды — которую никто не захочет знать.  Не так. Не его. Кими прячет лицо в ладонях. Он хочет… Боги, как же он хочет. Он хочет того, чего не может иметь. Голосом, слишком треснувшим, чтобы признаться. Он хочет услышать своё имя в голосе Олли. Не выкрикнутым. Не прокричанным через поле боя. Просто сказанным. Обыкновенно. Добро. Как нить, тянущая его к чему-то мягкому. Он хочет зайти в кузницу и сказать: «Привет». И чтобы Олли поднял взгляд, глаза светлые, и сказал: «Эй, я тебя видел». И, может быть, если бы вселенная была одновременно жестокой и щедрой: «Я давно хотел с тобой поговорить». Но это ложь. Кими видел каждое будущее, кроме этого. Ни в одной версии мира Олли Бирман не любит его в ответ. Боги жестоки. Это не новость. Но это чувствуется личным. Он остаётся в таком положении часами. В конце концов свеча догорает до фитиля. В конце концов тени пожирают углы комнаты. В конце концов он шепчет своё имя. Один раз. Просто чтобы услышать, как оно звучит. — Кими Антонелли, — говорит он. Будто, если сказать достаточно тихо, Олли услышит это во сне. Будто когда-нибудь это будет иметь значение. Не будет. Но он всё равно говорит. Потому что вот что такое боль: Иногда это единственное, что доказывает — ты всё ещё жив. Он не знает, почему делает это. Может, потому что уже за полночь, и мир чувствует себя тонким. Как простыня, натянутая над чем-то ломающимся. Может, потому что его горло болит от всего, что он не сказал. Может, потому что свеча погасла, и он боится темноты, и он не хочет больше оставаться один на один с этой болью. Но какой бы ни была причина — Кими опускается на колени. Нет алтаря. Просто деревянный пол чердака, запачканный воском, чернилами и старыми пророчествами. Нет подношений. Просто кости его сердца, трескающиеся в тишине. Нет свидетелей. Только звёзды. Только боги. Только он. Он складывает ладони вместе. Он не знает, как молиться. Не так. Не без того, чтобы его голос не стал пустым и полным тысячи украденных будущих. Не без светящихся глаз, трясущихся конечностей и вкуса грозовых туч на языке. Но это другое. Это просто Кими. Маленький и мягкий и совсем ногой, пред этой мольбой. — Пожалуйста, — шепчет он. Слово — ничто. Просто воздух. Но чувствуется, будто рёбра ломаются, чтобы выпустить его наружу. — Я знаю, мне не положено просить. Я знаю, я должен говорить, а не умолять. Но просто — пожалуйста. Хотя бы раз. Он сглатывает. — Позволь мне встретиться с ним. По-настоящему встретиться. Не в видении. Не издалека. Один раз. Пусть он посмотрит на меня. Пусть он увидит меня. Его голос ломается. Он ненавидит, что он ломается. — Мне не нужен счастливый конец. Я знаю, что не получу его. Я знаю, кто я. Я не прошу любви. Я не такой эгоист. (Он эгоист.) — Но если есть временная линия, где мне удастся коснуться его руки мимоходом… где он улыбнётся мне, и это будет по-настоящему… где он скажет моё имя, и не потому, что мир рушится… Его дыхание перехватывает. — Если есть такой мир… отдай его мне. Один раз. Тишина. Ничто не шевелится. — Я больше не хочу быть святым, — говорит он. — Я хочу быть человеком. Я хочу быть его человеком. Он не знает, как долго остаётся там. Минуты. Часы. Может, вечность. Нет удара грома. Нет золотого сияния. Нет божественного голоса, эхом разносящегося по чердаку: «Хорошо, дитя моё. Ты получишь свой шанс». Нет. Боги не отвечают таким, как он. Не когда они умоляют. Не когда они разбиваются. Но всё равно он шепчет это снова. В половицы. В звёзды. — Пожалуйста. Как синяк, который никогда не проходит. — Пожалуйста. Как псалом, вырезанный на надгробии. — Пожалуйста. Будто боги слушают. Будто им есть дело. Будто ему всё ещё позволено на что-то надеяться. Даже если это мало. Даже если этого недостаточно. Даже если это всего один миг. Просто чтобы было на чём жить. Просто чтобы боль стала тише. Он не двигается. Не после молитвы. Не после шёпота «пожалуйста», не после того, как его голос треснул вокруг этих слов, будто его рот не верил, что он заслуживает их произносить. Он просто лежит там. На спине на чердачном полу. Руки раскинуты. Пальцы дрожат. Грудь поднимается и опускается, будто он медленно тонет. Будто боги наполнили его лёгкие солёной водой вместо воздуха. Потолок над ним не моргает. Не меняется. Ему всё равно. Там есть трещина в дереве — маленькая, неровная, будто молния поцеловала его однажды и ушла. Он смотрит на неё так, будто она ответит ему. Будто она может расколоться и позволить Олимпу посмотреть ему в глаза. Но не раскалывается. Конечно, нет. Потому что с чего бы им слушать его? Он — сосуд. Голосовая коробка. Имя без будущего. Оракул. Не Кими. Никогда не Кими. Он вдавливает ногти в половицы, пока кожа не лопается. Он не чувствует этого. Не смотрит. Просто истекает кровью тихо — будто это всё, на что он теперь годен: предсказывать смерти и истекать кровью в тишине. Молитва была шёпотом. Пожалуйста. Позволь мне встретиться с ним. Позволь мне пересечься с ним. Пусть он посмотрит на меня раз. Один раз. Позволь мне быть кем-то в его истории. Позволь ему попробовать полюбить меня. Позволь ему попробовать. Он не хотел, чтобы это так сильно болело. Он не хотел, чтобы эти слова были такими правдивыми. Но Олли Берман — огонь. А Кими мёрз так долго, так долго. Он закрывает глаза. И видит его. Олли — смеющегося. Олли — строящего что-то в кузнице с закатанными рукавами, дикими кудрями и кожей, золотистой от пламени. Олли — нетронутого пророчеством. Не тяготимого судьбой. Олли, который ни разу не посмотрел на него. И с чего бы ему? Зачем вообще кому-то? Кими — это просто чердак. Просто место, куда люди приходят, чтобы брать. Чтобы просить. Чтобы получать боль и ответы и зашифрованный рок — и затем уходить. Никто не остаётся. Никто не возвращается. Никто не видит его. Он закрывает лицо одной рукой и давится вдохом, который не может выйти из лёгких. Он не плачет. Ему хочется. Хочется разбиться, разрыдаться так сильно, чтобы стены задрожали, закричать, чтобы боги вздрогнули. Но в нём ничего не осталось. Только боль. Только неподвижность гниения. Та, что случается, когда что-то умирает, и никто этого не замечает. Он молод и уже разрушен. Уже использован. Боги дали ему имя и цель — и забрали всё остальное. И теперь он лежит на полу, выпрашивая объедки. Выпрашивая взгляд. И всё равно… Всё ещё… молится. Потому что он идиот. Потому что он всё ещё человек. Потому что вчера Олли Берман улыбнулся кому-то другому, и Кими почти пропал. И потому что любовь — даже когда она невозможна — всё равно лучше, чем ничего. Даже если она убьёт его. Он прижимает ладонь к дереву и шепчет — едва слышно: — Пожалуйста. Чердак задерживает дыхание. Воздух меняется. Начинается с треска. С вздоха, задержанного слишком надолго в груди вселенной. Чердак замирает — не замолкает, замирает — будто даже пылинки боятся. Тело Кими знает, что грядёт, раньше, чем его разум. Позвоночник каменеет. Руки слабеют. Горло открывается без разрешения. И боль начинается. Это всегда больно. Никто не говорит тебе этого. Никто не говорит, что пророчество ощущается как подожжение изнутри, будто каждое слово, которое ты никогда не говорил, вырезается в твоих лёгких горячим лезвием. Но на этот раз хуже. Это новое. Потому что голос, покидающий его рот, — не его. Никогда не его. Он старый. Холодный. Свёрнутый во времени, гнили и громе. Он эхом разносится. «Четверо пойдут туда, где боги истекли, Где будущие умирают и время течёт в крови. Царь-грозы, ярость океана, Сердце, тронутое пламенем, клетка прорицателя. Один сгорит, один утонет, Один выберет — не спускаться вниз. Один полюбит, но не будет узнан. И ни один не вернётся один». И затем — Всё кончается. Боги отпускают. И Кими разлетается на куски. Его тело сводит судорогой. Грудь выгибается от пола, будто его поразила молния. Он прикусывает язык так сильно, что чувствует металл и божественность и солёную воду — и затем падает, как марионетка с перерезанными нитями. Тишина после этого — невыносима. Кими не двигается. Он не может. Он привык к боли. К видениям. К тому, чтобы говорить загадками, пока его тело забывает, как дышать. Но это… это чувствуется иначе. Чувствуется личным. Чувствуется так, будто боги услышали его молитву и сказали: хорошо — но ты заплатишь за это. Его рот кровоточит. Нос тоже. Пальцы дёргаются, будто всё ещё пишут что-то в воздухе. Он такой холодный. И слова эхом отдаются в его черепе, как колокола на похоронах. «Сердце, тронутое пламенем». Он знает, что это значит. Олли. Олли отправляется в поход. С ним. С Максом. С Шарлем. Всемогущие. Хаотичные. Громкие. Кими, который не покидал чердака неделями. Кими, который не касался травы и не говорил ни с кем полными предложениями без светящихся глаз месяцами. Кими, который не герой, который никогда и никуда не должен был идти. Он идёт. Боги хотят, чтобы он шёл. Они дали это понять. Ему хочется закричать. Хочется выцарапать слова обратно изо рта и запихнуть их в стены, закопать под половицами, спрятать так глубоко, что даже сам Аполлон не сможет их найти. Но слишком поздно. Пророчество произнесено. Будущее уже движется. А Кими всё ещё лежит на полу, трясясь как ребёнок, кости полны дыма и страха и чего-то похожего на надежду — которую он не осмеливается назвать. «Один полюбит, но не будет узнан». Эта строка жжётся. Эта строка убивает его. Потому что никогда не должно было быть счастливого конца. Он знал это. Но боги не должны были говорить этого. Не должны были выжигать это в небе. Не должны были стаскивать его с чердака на свет и вручать ему Олли Бермана, как подарок, завёрнутый в огонь — и обещать, что он никогда не обожжется. Кими сворачивается в себя. Он чувствует себя маленьким. Меньше, чем когда-либо. И он никогда не ненавидел богов сильнее, чем сейчас.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Утро приходит как пощёчина. Чердак золотится от солнца, но Кими не чувствует этого. Его кости ноют. Язык потрескался от крови. Голова всё ещё звенит от голоса богов. Он не помнит, как заснул. Не думает, что засыпал. Но всё равно он встаёт. Идёт. Вниз по ступеням чердака, одну за другой, вцепившись в перила, будто они могут раствориться, если он отпустит. Он не утруждает себя переодеванием. Он выглядит как призрак. Он и есть призрак. Глаза пустые. Футболка мятая. Кровь засохла в уголке рта. Лагерь уже проснулся. Какие-то дети тренируются с мечами. Кто-то жжёт блины. Смех эхом разносится между деревьями. Всё это ощущается неправильным. Будто мир не должен продолжать вращаться после того, что он видел. После того, что он сказал. Он идёт к Большому Дому. Не стучится. Себастьян за столом, разбирает свитки и бормочет о том, что Макс опять прожёг колесницу молниями. Когда он поднимает взгляд и видит Кими, он замирает. — …Кими, — говорит он. Мягко. Осторожно. Будто имя может взорваться, если произнести его слишком громко. Кими пока не говорит. Себастьян медленно встаёт, взглядом проходя от макушки до пяток Кими. Беспокойство морщит его лоб. — Ты в порядке, малыш? Кими качает головой. Голос Себастьяна смягчается. — У тебя было видение? Кими кивает. — Пророчество? Кими снова кивает. Губы Себастьяна сжимаются в линию. — Поход? Голос Кими хриплый, когда он говорит. Как ржавый металл, скребущий по камню. — …Да. Пауза. И затем: — Кто? Кими поднимает голову — едва-едва. Встречается с глазами Себастьяна впервые. — Шарль, — говорит он. Себастьян приподнимает бровь. — …Макс. Себастьян морщится. — О, боги. Кими вдыхает. Следующее имя обжигает горло. — …Олли. Себастьян выглядит искренне удивлённым. — Берман? Это будет его первый раз. Кими кивает. И затем, тихо: — …И я. Себастьян застывает полностью. Тишина становится густой. Невозможной. — Ты? — переспрашивает он, ошеломлённый. Кими просто смотрит на него. — Оракулы не ходят в походы. — Я знаю, — говорит Кими ровным голосом. Проходит долгий миг. Набирается буря. И затем Себастьян делает медленный, успокаивающий вдох. — Расскажи мне пророчество. Кими закрывает глаза. И позволяет богам говорить через себя ещё раз. «Четверо пойдут туда, где боги истекли, Где будущие умирают и время течёт в крови. Царь-грозы, ярость океана, Сердце, тронутое пламенем, клетка прорицателя. Один сгорит, один утонет, Один выберет — не спускаться вниз. Один полюбит, но не будет узнан. И ни один не вернётся один». Воздух становится холодным. Себастьян не говорит. Долгое время. А когда говорит — тихо. Будто сами слова боятся. — …Ты уверен? Кими открывает глаза. Они уже светятся. Золотом, как огонь. Золотом, как трескающееся солнце. — Я уверен. Себастьян вздыхает и проводит рукой по лицу. — Макс и Шарль убьют друг друга. — Я знаю. — Олли совсем ещё зелёный. — Я знаю. — Ты — Кими, ты не должен покидать чердак. Последний Оракул, который сделал это… — Я знаю, — повторяет он, резче. — Я знаю. Тишина. И затем: — Почему ты? Кими не отвечает. Он просто смотрит в пол. Горло сжимается. Грудь горит. Сердце сжимается, будто пытается выползти наружу сквозь рёбра. Потому что это был он. Потому что боги выбрали его. Потому что он просил об этом. Потому что он молился. Потому что шептал «пожалуйста» в половицы — и боги ответили ножом. Но он не может сказать ничего из этого. Поэтому вместо этого он говорит: — …Это в пророчестве. И на этом всё кончается. Себастьян вздыхает снова — глубже на этот раз. Будто тяжесть Олимпа опускается на его плечи. — …Ладно, — бормочет он. — Тогда нам лучше сказать остальным. Кими не двигается. Он смотрит, как солнечный свет смещается на деревянных половицах. Слушает, как его сердце бьётся как военный барабан в груди. Он шепчет последнюю строку пророчества себе под нос. «Один полюбит, но не будет узнан». И он знает, кто это. Конечно, знает. И неважно, узнает ли Олли когда-нибудь об этом. Потому что Кими предпочтёт любить его молча — через поле боя, через целую жизнь — чем не любить вовсе.