За занавесом

Сталь с глухим хрустом вонзилась в грудь, разрывая нежность алого шелка, Жакет, некогда легкий, как лепесток розы, внезапно отяжелел, впитывая в себя густой, металлический жар. Зал захлебнулся в едином вскрике, который тут же утонул в могильном безмолвии, оборвалась мелодия, ослепли софиты, и лишь тяжелый бархат занавеса медленно пополз вниз, скрывая от глаз финал, где багрянец заливал сцену, превращая трагедию в вечность.   Долгое мгновение тянулась тишина и только когда ткань окончательно скрыла сцену от впечатлённых зрителей, раздались оглушающие овации.   Занавес еще дрожал, а в воздухе все еще висел запах сценической пыли и бутафорской крови. - Ты бы еще подножку мне поставил, - прошипел «лорд», стряхивая с пальцев липкую алую жидкость. - Для пущего драматизма. - Я не сдержал едкого смешка: - Извините, милорд. В следующий раз постараюсь пронзить вас с поистине королевской деликатностью. В этот момент гул в зале достиг апогея. Крики «Браво!» пробивались даже сквозь плотную ткань занавеса. Пора было превращать закулисную перепалку в триумф. Помощник режиссера дал знак. Мы мгновенно переменились в лицах: он снова стал благородно бледным героем, Я его трагическим антагонистом. Остальные персонажи постановки выползали изо кулис уставшие и вспотевшие. Занавес взмыл вверх. Свет софитов ударил в глаза, превращая зал в бурлящее море из голов и хлопающих ладоней. Мой партнер, только что ворчавший из-за пакета с кровью, грациозно поклонился, прижав руку к «раненой» груди. На его губах застыла та самая полуулыбка, которая заставляла дам в первом ряду судорожно искать платки. -Слышишь этот стон в пятом ряду? - прошептал «лорд», прижимая ладонь к багряному пятну на груди. - Это был мой лучший финал. Если бы я поскользнулся из-за твоего толчка, они бы не плакали, а ржали. -Ты упал идеально, - ответил я, отвешивая глубокий поклон и не глядя на него. - Скажи спасибо, что я не наступил тебе на плащ, когда ты начал заваливаться. - В следующий раз целься чуть левее, -он на мгновение закрыл глаза, имитируя слабость для зрителей. - Иначе я к финалу сезона реально останусь без ребер. Овации вспыхнули с новой силой, и он, поймав брошенную из зала розу, одними губами добавил: -Но признай… кровь сегодня выглядела чертовски натурально. В гримёрке стоял тяжёлый дух: удушливый пот вперемешку со сладковатой пудрой и едким лаком для волос. - Галчонок, распусти эту башню, умоляю! - Алиса указала на причёску викторианской эпохи, которая, хоть и растрепалась, всё ещё намертво держалась на тонне шпилек. - Руки совсем немеют, не могу их больше на весу держать... - Подожди, - прохрипела Галя, отчаянно борясь с узлом на туго затянутом корсете. - Сначала я освобожу свои рёбра от этого орудия пыток. Каштановые локоны выбились из пучка и противно липли к влажной спине. В другом углу рыжая девушка морщилась и едва не плакала: - Госпожа Алуа, пощадите! Визажист с каменным лицом пыталась отодрать парик, который намертво запутался в волосах Лизы.       Слушая эти стоны и мольбы, доносившиеся из-за тонкой перегородки, я невольно подумал, что за гипсокартоном сейчас куда безопаснее, чем здесь. Наша гримёрка - по факту тесная подсобка на три стола, где едва помещаются 9 человек - превратилась в поле боя. Мальчишки из массовки, едва сойдя со сцены в образе солдат, не спешили выходить из ролей и устроили в душном помещении настоящую схватку. - Ну что, барон Ротшильд? Как тебе моя игра? - Удимов сбросил промокший камзол и принялся вытирать торс, перепачканный бутафорской кровью. - Ангельски благородный, жертвенный господин, павший по воле твоей алчности! - Много чести. Сыграл посредственно, - соврал я, чтобы не кормить его и без того раздутое эго. - Ой, да ладно! Я же видел по твоим глазам, что ты в восторге, - Удимов осклабился в самодовольной улыбке. - Дмитрий, вы... вы сыграли великолепно! - вдруг раздалось из толпы. К Удимову протиснулся парень из массовки, не принимавший участия в общей битве. Он густо покраснел, но глаз не отвёл. - Я только из-за вас театром загорелся. Для меня огромная честь стоять с вами на одной сцене! - Подхалим! - выкрикнул кто-то из угла, и вся банда разразилась свистом и улюлюканьем. Парень вспыхнул ещё сильнее, но решительно протянул Удимову аккуратную тетрадку, раскрытую на странице с таблицей. Там каллиграфическим почерком были выписаны даты, названия постановок и роли. - Это мой дневник ролей, всё, что я успел сыграть на данный момент, - голос его дрогнул от волнения. - Не могли бы вы... расписаться? Напротив сегодняшней даты? Удимов на секунду замер с полотенцем на плече, обменялся со мной коротким взглядом, в котором мелькнуло непривычное для него замешательство, и взял тетрадь.       В гримёрке стало на мгновение тише - лишь за стеной Галя наконец-то громко и облегченно выдохнула, видимо, избавившись от корсета. В нашей же каморке повисла странная, густая пауза. Запах пота и дешёвого грима теперь казался не просто неприятным, а каким-то торжественным, как в храме после службы, где перемешались ладан и копоть. Я смотрел на эту тетрадку, на эти ровные строчки, выведенные с почти религиозным трепетом, и чувствовал, как внутри шевельнулось что-то неприятное. Смесь зависти и глухого раздражения. Этот мальчишка видел в Удимове бога, идеал, искру, в то время как я видел лишь самовлюблённого парня, который только что вытирал вонючую жижу с волосатой груди. Удимов, обычно не затыкавшийся ни на секунду, сейчас молчал. Он аккуратно, стараясь не оставить грязных следов на чистой бумаге, вывел размашистую «У» с длинным хвостом. В этом жесте не было его привычного пафоса - скорее, неожиданное осознание того, что его кривляния на сцене для кого-то стали смыслом жизни. - Держи, артист, - негромко произнёс Дима, возвращая тетрадь. Его голос лишился напускной театральности. - Только в следующий раз в сцене боя не прижимайся к стене, там свет мертвый. Иди в центр, если хочешь, чтобы тебя заметили. Парень принял тетрадь как святой грааль, прижал её к груди и, кивнув нам обоим, почти выбежал из комнаты. - Ну что, барон, - Удимов снова повернулся ко мне, и в его глаза вернулся привычный насмешливый блеск, хотя руки всё ещё немного подрагивали. - Каково это, делить гримёрку с легендой? Не боишься ослепнуть от моего величия? Я лишь фыркнул, отворачиваясь к зеркалу, чтобы скрыть непрошеное уважение, которое всё-таки просочилось сквозь мою оборону. Весь этот хаос, вонь и картонные стены вдруг обрели какой-то вес. Мы не просто дурачились в подсобке - мы создавали иллюзию, в которую кто-то поверил.       Стоило вырваться из гримёрки, как лёгкие обожгло чистым воздухом - без этого тошнотворного, застоявшегося душка. Я жадно вдохнул, пытаясь избавиться от привкуса пота во рту. Окинул взглядом зал: в коридоре, прислонившись к стене, околачивался парень в мантии. Видимо, тоже не горел желанием лезть в ту тесную человеческую мясорубку. - Кость, двигай давай, там «минус три», - я кивнул в сторону двери. - Ага, сейчас... ещё трое вылезут, тогда и зайду. Иначе я там просто подохну от вони, - он брезгливо поморщился, и очки криво сползли на кончик носа. - Ну, как знаешь. Бывай, я голодный как псина, аж в глазах темнеет.       Костя понимающе хмыкнул и уже хотел что-то ответить, как дверь в гримёрку позади нас с грохотом распахнулась. Из душного нутра вывалился кто-то из массовки - взъерошенный, красный, с зажатой под мышкой кирасой. - Там Алуа кого-то расчёской убить пытается, - прохрипел он, жадно хватая воздух. - Кажется, Лиза выдрала себе полголовы вместе с париком. Из коридора тут же донёсся истошный вопль: - Я сказала: НЕ ДЁРГАЙ! Мы с Костей переглянулись и одновременно прыснули со смеху. - Театр высокой культуры, - торжественно произнёс он, поправляя очки. - Храм искусства. Место духовного просвещения. - И запаха благоухавших подмышек, - добавил я. Кость фыркнул и наконец отлип от стены. - Ладно, пойду на смерть. Если не выйду через десять минут - считай меня героем сцены. - Тебе памятник поставят. Прямо возле вешалки с костюмами. Он салютнул двумя пальцами и исчез за дверью, откуда сразу же донеслось: - Да не на меня этот лак распыляйте! Я усмехнулся и двинулся дальше по коридору. Театр после спектакля всегда казался мне странным местом. Ещё полчаса назад здесь гремели трагедии, рушились судьбы, люди умирали под светом софитов, а теперь всё превращалось в усталую бытовуху: скрип тележек с реквизитом, чужой смех, размазанный грим на воротниках, пластиковые стаканчики с остывшим кофе. Будто магию безжалостно вывернули наизнанку.    У служебного выхода толпилось несколько зрителей. Кто-то ждал знакомых, кто-то - артистов ради фотографий и автографов. Стоило мне появиться, как две девушки лет шестнадцати резко зашептались между собой. - Это он? - Да вроде он… - Нет, тот был выше… Я ускорил шаг, надеясь проскочить мимо, но одна всё-таки осмелела: - Извините! Пришлось остановиться. - Вы играли барона? - Допустим, - осторожно ответил я. Она тут же просияла: - Это было просто невероятно! В финале я вас ненавидела. - Спасибо, - хмыкнул я. - Значит, всё получилось. Вторая девушка нервно теребила рукав подруги, а потом вдруг выпалила: - А Удимов правда такой… такой красивый в жизни? Я не выдержал и рассмеялся. - Нет. Это грим, свет и вмешательство высших сил.       Обе захихикали, и напряжение сразу исчезло. Они попросили фото, я машинально согласился. Вспышка телефона на секунду ослепила глаза. Когда девчонки убежали, радостно обсуждая что-то между собой, я остался стоять у двери, глядя в тёмное вечернее стекло. На отражении ещё виднелись остатки сценического образа: подведённые глаза, след бутафорской крови у воротника, усталость, въевшаяся куда глубже грима.       Странное чувство.       На сцене тебя ненавидят, любят, оплакивают. За кулисами ты споришь из-за пакета искусственной крови и мечтаешь о шаурме по дороге домой. А потом какой-нибудь мальчишка хранит твою подпись как реликвию. И ведь самое страшное - в какой-то момент начинаешь верить в эту иллюзию сам. - Вась! - раздался знакомый голос позади. Я обернулся. Удимов стоял в дверях уже без камзола, в чёрной футболке, с влажными после душа волосами. В руке он держал смятый букет роз, половина которых явно пережила сценическую смерть хуже него. - Ты чего застыл тут как вдова на похоронах? - Думаю. - Не идёт тебе, - серьёзно заметил он. - У тебя лицо сразу становится подозрительно умным. Я закатил глаза. - Чего тебе? Он подошёл ближе и сунул мне одну из роз. Тёмно-красную, почти чёрную по краям. - Держи. Из первого ряда прилетело. Мне столько не надо, а ты сегодня тоже был ничего. - Какая щедрость. - Запомни этот день, барон, - Удимов драматично приложил ладонь к сердцу. - Сегодня Дмитрий Удимов признал тебя «ничего». - Потрясающе. Теперь могу умирать спокойно. Он усмехнулся, но потом вдруг затих. Совсем ненадолго. - Слушай… - Дима крутил в пальцах оборванную ленту от букета. - А ведь мы реально когда-нибудь привыкнем к этому. - К чему? - К тому, что нас ждут после спектакля. Что нас помнят. Что кому-то не всё равно. Я посмотрел на него внимательнее. Без сцены, без света, без своей фирменной полуулыбки он вдруг казался просто уставшим парнем лет двадцати трех, который сам до конца не понимал, что делать со всей этой чужой любовью. А потом он снова ухмыльнулся: - Хотя нет. Я-то уже привык. Это тебе ещё расти и расти. - Иди к чёрту, «легенда». - Только после ужина. Ты же вроде подыхал от голода? - До сих пор подыхаю. - Тогда пошли. А то если я ещё минут пять простою у театра, меня либо сфотографируют, либо усыновят. Мы двинулись вниз по лестнице служебного входа. Ночной воздух уже успел остыть; после духоты театра он казался почти ледяным. Где-то за углом шумела дорога, мигали вывески круглосуточных забегаловок, а позади всё ещё хлопали двери - театр медленно выплёвывал наружу своих мертвецов, героев и злодеев. Удимов шёл рядом, лениво вращая в пальцах оставшуюся розу. - Кстати, - вдруг сказал он, - ты сегодня реально был хорош. - Ты уже говорил. - Нет, тогда я издевался. Сейчас почти серьёзно. Я покосился на него. - У тебя температура? - Не порть момент. Он сунул руки в карманы и на секунду стал непривычно тихим. Даже походка изменилась - исчезла эта вечная сценическая размашистость. Словно вместе с камзолом он снял и половину своей личности. - В третьей сцене, - продолжил Дима, не глядя на меня, - когда ты сказал про «золото, которым не выкупить гниль души» … зал вообще замер. - Это потому, что кто-то перед этим переигрывал так, будто умирает не от раны, а от чахотки. - Завидуй молча. - Я и так молчу большую часть времени. - Вот именно. Это и пугает. Я тихо усмехнулся. С ним было невозможно нормально разговаривать - любой разговор неизбежно превращался в перепалку, где сарказм заменял нормальные человеческие эмоции. И, кажется, нас обоих это устраивало. Мы свернули в переулок, где тускло горела вывеска старой круглосуточной шавермы. Удимов тут же оживился: - О-о-о, вот она. Истинная награда артиста. - Не аплодисменты? - Аплодисменты не заворачивают в лаваш. Внутри пахло жареным мясом, специями и чем-то подозрительно острым. За стойкой скучал сонный мужчина, который при виде нас даже не удивился. Видимо, полумёртвые люди с остатками грима здесь были привычным явлением. - Две острые, - сразу сказал Удимов. - И чай. - Мне не ост… - Две острые, - повторил он с мерзкой уверенностью человека, который всё решил за тебя. Я тяжело вздохнул. - Когда-нибудь тебя реально убьют. - Зато красиво. Пока готовили еду, мы устроились у окна. Я машинально разглядывал своё отражение в стекле. Без театрального света грим выглядел уже не эффектно, а просто утомлённо. Тёмные круги под глазами, размазанная подводка, усталость в лице. Удимов поймал мой взгляд. - Знаешь, в чём твоя проблема? - Их слишком много, уточняй. -Ты всё время смотришь на себя так, будто ждёшь подвоха. - А ты смотришь на себя так, будто сейчас выйдет оркестр и начнёт играть гимн. -Потому что внутренне я великолепен. - Внутренне ты идиот. Он расхохотался - громко, свободно, запрокинув голову. Несколько людей обернулись, и я вдруг заметил, как быстро они его узнают. Даже без костюма. Просто по улыбке, по голосу, по этой невозможной манере занимать собой пространство. И, кажется, сам Удимов это тоже заметил. На мгновение его улыбка дрогнула. Совсем чуть-чуть. Будто под всей этой бравадой скрывалась усталость человека, который уже не очень понимает, где заканчивается сцена.       Шаурму нам отдали на пластиковом подносе - обжигающе горячую, завернутую так небрежно, будто повар воевал с лавашом лично. Удимов схватил свою сразу же, даже не дожидаясь чая. - Если я сейчас умру от ожога, - пробормотал он с набитым ртом, - знай: это будет самая жалкая смерть великого артиста. - После фальшивого кинжала тебя уже ничем не унизить. - Неправда. Меня можно убить плохой рецензией. Я усмехнулся и наконец сделал первый нормальный вдох за весь вечер. Горячая еда неожиданно возвращала ощущение реальности лучше любого душа. Будто вместе с остротой и жиром из головы вымывало остатки чужих эмоций, аплодисментов, сценических реплик. За окном медленно моросил дождь. Мелкий, серый, почти прозрачный. Неон вывески растекался по стеклу красными пятнами, похожими на ту самую бутафорскую кровь. - Слушай, - внезапно сказал Удимов. - Мм? - Ты ведь понимаешь, что этот пацан из массовки теперь будет всем рассказывать, что я дал ему совет? - Какой ужас. Теперь тебе придётся соответствовать образу мудрого наставника. - Вот именно! - Дима трагически уронил голову на ладонь. - А я вообще-то морально сомнительный человек. - Это не секрет. Он фыркнул, потом вдруг посерьёзнел. - Но я его понимаю. Я вопросительно поднял бровь. Удимов медленно покрутил стакан с чаем между ладонями. - Когда мне было шестнадцать, я тоже таскался после спектаклей за одним артистом. Ждал у служебки как собака. - Серьёзно? - Ага. Он тогда играл Гамлета. И я, идиот, решил, что хочу жить только сценой. - И как? Не передумал? Дима усмехнулся краем губ, но как-то устало. - Иногда. Повисла короткая тишина. Из кухни доносилось шипение масла, за соседним столиком кто-то лениво листал ленту в телефоне. Обычная ночь. Обычный дешёвый общепит. И почему-то именно здесь его слова прозвучали особенно честно. - Но потом выходишь на сцену, - продолжил он тише, - и всё. Снова как наркотик. Свет в глаза, зал затихает… и тебе кажется, будто ты наконец существуешь по-настоящему. Я отвёл взгляд к окну. Потому что слишком хорошо понимал, о чём он говорит. Это чувство было отвратительным. И прекрасным. Когда десятки людей одновременно смотрят только на тебя. Когда одно движение руки может заставить их замолчать. Когда чужие эмоции вдруг оказываются у тебя в ладонях. Опасная власть. Особенно для тех, кто в обычной жизни чувствует себя никем. - О, нет, - вдруг простонал Удимов. - Что? - У тебя опять это лицо. - Какое ещё лицо? - Философское. Сейчас начнёшь размышлять о природе искусства, а я слишком голоден для экзистенциального кризиса. - Не переживай. Для кризиса ты слишком тупой. -Вот за это я тебя и люблю Ларченко, Фраза прозвучала настолько легко, что я сначала даже не обратил внимания. А потом внутри что-то неприятно дёрнулось. Наверное, потому что Удимов вообще не умел говорить всерьёз. Все его слова всегда были полу-шуткой, полу-игрой. И под этой бесконечной театральностью невозможно было понять, где он настоящий. Он же спокойно доедал шаурму, будто ничего не произошло. Только кончики пальцев у стакана почему-то слегка побелели от напряжения. Я медленно выдохнул и откинулся на спинку стула. - Тебе просто нравится бесить меня. - Это тоже форма любви. - закатив глаза как подросток он откусил кусок шаурмы - Тогда у тебя очень нездоровые чувства. - Я артист. У нас у всех психика с браком. Я покачал головой, но уголки губ всё равно дрогнули. За окном дождь усилился. Театр через дорогу светился в темноте тусклыми окнами, похожий на огромного уставшего зверя, который наконец улёгся спать после представления. А мы всё сидели в дешёвой забегаловке напротив — злодей и герой, уже без костюмов, без софитов, без чужих ролей. Хотя, возможно, именно сейчас играли честнее всего.