Эффект Байерса

Квартира Майка Уилера пахла застоявшимся воздухом и чем-то кислым, возможно, забытой на столе едой, возможно, им самим. Он сидел перед ноутбуком уже пятый час. Экран горел ослепительно-белым, курсор мигал в начале чистой страницы, и Майк смотрел на него с такой концентрацией, будто пытался загипнотизировать, но текст не появлялся, слова не приходили. Внутри было пусто, как в этой квартире, когда он ее снимал, ему казалось, что она вдохновляет, но теперь она только давила. Он не помнил, когда в последний раз нормально ел, в холодильнике нашлась бы только плесень, если бы он осмелился его открыть, но он не осмелился. Не потому, что боялся, а потому, что открыть холодильник означало признать, что он все еще должен функционировать как человек: есть, спать, отвечать на звонки. Стив Харрингтон звонил четырнадцать раз за последние три дня. Майк видел уведомления, но не поднимал трубку. Что он мог сказать? «Привет, я в порядке, просто не могу заставить себя написать ни строчки уже два месяца, и мне кажется, что из меня вынули все мысли вместе с желанием жить». Нет. Лучше просто не брать. Телефон завибрировал снова. Майк скосил глаза – на экране высветилось имя «Нэнси». Он отложил телефон экраном вниз. Нэнси приезжала неделю назад, стучалась в дверь минут пятнадцать, потом кричала, что если он не откроет, то она вызовет полицию. Он открыл, в дверях стоял худой неухоженный, в растянутой футболке, которую не менял черт знает сколько, и говорил ровным голосом: — Я в порядке, серьезно, просто у меня дедлайн. — Ты бросил колледж, Майк, какой дедлайн? — Нэнси пыталась заглянуть ему через плечо, и он машинально сузил проход, перекрывая вид на бардак внутри. — У меня есть проект, сборник рассказов, издатель ждет. Ложь. Издатель ждал год назад, теперь он даже не отвечал на письма Майка. Нэнси уехала, мама звонила, а отец прислал одно сообщение: «Ты взрослый человек, но мог бы хотя бы отвечать». Он собирался прожить свою жизнь иначе. Не так, как его родители, чопорно, фальшиво, в четырёх стенах, где каждый ужин был маленьким спектаклем. Он хотел писать настоящие истории. Про монстров, про мир, который никогда не был простым, про мальчиков, которые выживали там, где не должны были. Но теперь, когда он наконец был один, на расстоянии тысячи миль от всего, что его душило, слова исчезли. Будто вместе с домом он оставил там способность чувствовать. Майк закрыл ноутбук. Не выключил, просто захлопнул крышку, как захлопывают дверь комнаты, в которую больше не хотят заходить. Потом лёг на диван, свернулся калачиком и уставился в стену. За окном смеркалось. Он не помнил, когда в последний раз выходил на улицу. Может, три дня назад за хлебом. Или четыре. Стук в дверь он сначала принял за часть сна, какой-то смутный звук из другого измерения реальности. Но стук повторился. Настойчивый и короткий. Не как у Нэнси, не истеричный, не требовательный. Майк не шевельнулся. — Майк? Голос заставил его сердце сделать лишний удар, а потом еще один. Уилл. Этого не могло быть, Уилл уехал. Они переписывались, ну, то есть Майк переписывался минут пять, когда ему было не слишком погано, а Уилл писал длинные сообщения, на которые он отвечал односложно. Но последний раз они говорили по телефону… Майк не мог вспомнить, два месяца назад? Три? Уилл звонил, но Майк сбрасывал. —Майк, я знаю, что ты там. — Голос звучал устало, но мягко, слишком мягко для человека, который получил в ответ на свою заботу только молчание. — Пожалуйста, мне правда нужна твоя помощь. Эта фраза — словно ледяная вода, Майк не был готов к «нужна помощь» от Уилла. Он сел на диване, пошатнулся от резкого движения, голова кружилась. Чертов голод. И побрел к двери, замок щелкнул и он открыл дверь. В дверях и правда стоял Уилл. Таким Майк его ещё не видел. Не то чтобы он видел его много в последние годы — после школы их пути разошлись так же, как и всех остальных. Лукас пошёл в армию, Макс уехала в Калифорнию, Дастин вкалывал в каком-то научном лагере для гениев. Они собирались на Рождество, иногда созванивались, но с каждым годом реже. А Уилл... Уилл поступил в художественный колледж. Майк видел его работы в соцсетях, они были потрясающие, пугающе живые вещи, от которых хотелось отвести взгляд и одновременно разглядывать часами. Сейчас Уилл выглядел не так, как на своих художественных фото. Он был бледнее, под глазами залегли тени, и он нервно оглядывал светлую клетчатую рубашку, мятая, будто спал в ней. За плечом — рюкзак, явно переполненный, и спортивная сумка, которую, судя по всему, он тащил не один квартал. — Уилл, — голос прозвучал хрипло, как будто он не пользовался им несколько дней. Так оно и было, если не считать разговора с Нэнси. — Ты... что ты здесь делаешь? Уилл сделал вдох, и по тому, как он сжал лямку рюкзака, Майк понял: сейчас будет что-то трудное. — Меня выгнали. — Что? — Из общежития. Ну, не совсем выгнали. — Уилл усмехнулся, но улыбка была кривая. — У меня были... разногласия с соседом по комнате. Он подал жалобу, сказал, что я «создаю нездоровую атмосферу». А декан сказала, что я могу остаться, если найду другую комнату, но... — Он провёл рукой по волосам. — Все места заняты. И денег на отдельную квартиру у меня нет. А родители сейчас не в лучшем положении, чтобы помочь. Джонатан пытается, но у них с Аргайлом свой бизнес, и... Майк колебался. Уилл видел, как его взгляд скользнул за плечо — внутрь квартиры, где, должно быть, царил хаос. На лице Майка промелькнуло что-то — стыд? страх? — Не очень хорошее время, — выдавил Майк. — Я не на экскурсию. — Уилл постарался, чтобы голос звучал легче, чем было на самом деле. — Мне правда нужно пару недель пожить. Я буду спать на полу. Убирать за собой. И за тобой, если понадобится. Майк моргнул. — Я не... — Ты никогда не умел убираться, — перебил Уилл. — У тебя в комнате вечно были горы одежды. Помнишь, я приходил, и мы играли в ДНД, и ты не мог найти миниатюру демогоргона, потому что она лежала под твоими кроссовками? Что-то мелькнуло в глазах Майка. Что-то тёплое, очень далёкое. — Уилл, я... — Пожалуйста, — тихо сказал Уилл, и это было честнее всего. — Пожалуйста. И ты... мне кажется, тебе тоже не помешает компания. Дверь открылась шире. Запах ударил первым — спертый, кисловатый, запах закрытого помещения, где кто-то давно забыл проветривать. Запах пустых коробок, старого кофе и чего-то ещё, чему Уилл не смог подобрать названия. Запах одиночества. Майк стоял на пороге, втянув голову в плечи. Он был слишком худым — футболка висела мешком, джинсы держались на одних бёдрах. Под глазами — лиловые круги, волосы сальными прядями падают на лоб. — Заходи, — сказал Майк, отступая в полумрак. — Но я предупреждал. Не очень хорошо. Уилл ничего не сказал. Это было хуже всего. Если бы он сказал «ничего себе, Майк, во что ты превратил свою жизнь», это было бы даже легче. Но Уилл Байерс, который умел молчать так, как никто другой, просто поставил свою сумку у стены и спросил: — Можно я поставлю чайник? У тебя есть чайник? — перебил сразу же Уилл, и его тон не оставлял места для возражений. — Где-то был. — Майк почесал затылок. Он вдруг почувствовал себя невероятно глупо. — В шкафу, наверное. На кухне. Уилл кивнул и направился на кухню. Майк остался стоять в коридоре, чувствуя, как подошвы его ног прилипают к полу, он не мыл его, кажется, с прошлого месяца. На кухне загремели кастрюли — Уилл открывал шкафчики. — У тебя нет ничего, кроме засохшего риса и трёх пакетиков чая с истекшим сроком, — донёсся его голос. — Прости. — Майк. — Уилл высунул голову из кухни. В его глазах было что-то тёплое и одновременно обеспокоенное. — Перестань извиняться. Я просто констатирую факт. Майк замолчал. Он смотрел, как Уилл методично, с каким-то жутковатым спокойствием, открывает сначала чайник, потом находит небольшую кастрюльку, потому что чайник, судя по всему, сломан, и ставит воду на плиту. Уилл двигался так, будто делал это всю жизнь. В какой-то момент он стащил с кухонного стола (который давно превратился в склад бумаг) стопку журналов и аккуратно переложил их на пол. — Садись, — сказал он, указывая на освободившийся стул. Майк сел. Ноги подкосились сами собой. Уилл нашёл кружки — две одинаковые, с выцветшим рисунком «Звёздных войн», которые Майк привёз из дома пять лет назад. Налил кипяток. Пошарил в ящике, ложка нашлась, завалявшаяся. Сахара не было, мёда тоже. Уилл вздохнул и поставил перед Майком кружку. — Пей. Майк обхватил кружку ладонями. Тепло проникло в пальцы, потом в запястья, потом куда-то выше. Он не пил горячего уже... он не помнил. Уилл сел напротив. Свою кружку он не трогал. Смотрел на Майка, внимательно, как смотрят на картину, которую пытаются понять. — Ты не ешь, — сказал он наконец. Не вопрос. Утверждение. — У меня был творческий кризис, — ответил Майк, и это прозвучало жалко даже для него самого. «Творческий кризис» — хорошее название для того, что Майк переставал быть человеком. Он не писал. Не читал. Не спал нормально — или спал по четырнадцать часов, просыпаясь разбитым. Он забывал поесть до тех пор, пока не начинала кружиться голова. Он смотрел в стену часами. А иногда — в последнее время всё чаще — у него в голове проносились мысли, которых он раньше никогда не допускал. Мысли о том, что, может быть, весь этот эксперимент с жизнью был ошибкой. Может быть, он просто недостаточно хорош. Может быть, никогда и не был. Уилл, казалось, прочитал это по его лицу. — Сколько ты не выходил на улицу? — спросил он тихо. — Не знаю. — Майк пожал плечами. — Четыре дня? Пять? — А ел, когда последний раз? — Я... — Майк задумался. Это было страшно — то, что он не мог вспомнить. — Вчера? Позавчера? Я взял пиццу на вынос. — Одну пиццу? За два дня? — Там была большая. Уилл закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них было что-то твёрдое. — Значит, так. — Голос Уилла изменился — в нём появилась та самая упрямая нотка, которую Майк помнил ещё с детства. Нотка человека, который выжил в изнанке и не собирался позволить никому просто так рассыпаться. — Я поживу у тебя пару недель. Может, месяц. Пока не найду работу и не встану на ноги. Я не прошу тебя меня развлекать или общаться. Я просто прошу не выгонять. — Я не собираюсь... — И, — Уилл поднял палец, — я буду готовить. Потому что если я буду есть то, что лежит в твоём холодильнике, мы оба отравимся. Я буду убираться, и я не буду лезть в твои дела, если ты не захочешь. Майк смотрел на него, и на языке вертелось сто возражений. «Тебе не обязательно». «Я справлюсь сам». «Я не хочу, чтобы ты видел меня таким». Но Уилл сидел напротив, уставший, со своей спортивной сумкой у порога, и в его глазах была такая знакомая смесь заботы и боли, что Майк почувствовал — если он сейчас откажет, он потеряет не просто друга. Он потеряет что-то, чего уже почти не помнил. Ладно, может быть, он всё-таки потерял это давным-давно. В подвале Уилеров. В машине по дороге из Лесной Сторожки. В миллионе моментов, когда он смотрел на Уилла, но не говорил того, что нужно было сказать. — Хорошо, — выдохнул Майк. — Пару недель. Уилл кивнул, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку. Но не радостную — скорее, облегчённую. «Я в порядке», — сказал тогда Майк Нэнси. Он не был в порядке. И почему-то именно сейчас, глядя на Уилла Байерса, который наливал ему чай в затхлой, грязной, разваливающейся на части квартире, он первый раз за долгое время почувствовал, что, может быть, когда-нибудь, он действительно будет в порядке. Первое утро Уилла в квартире Майка началось с того, что Майк не проснулся до полудня. Уилл проснулся раньше, непривычный свет из незадёрнутой щели в шторах ударил в глаза. Он сел на полу, где соорудил себе постель из найденных в шкафу пледа и пары подушек. Майк пытался отдать ему диван, но Уилл отказался. Диван был «местом работы» Майка, так он сказал, и Уилл не собирался нарушать этот странный ритуал. Сейчас Майк спал на диване, свернувшись в позе эмбриона, и выглядел ужасно. Уилл смотрел на него несколько минут, просто сидя на своём пледе. В детстве он часто видел Майка спящим – в палатках, в фургоне, рядом со свой кроватью, но тогда Майк был другим. Сейчас он был... сломан. Не физически, что-то внутри. Как будто пружина, которая держала его вместе, лопнула, и он просто ссыпался в кучу на этом продавленном диване. Уилл осторожно поднялся. На кухне было тихо. Он нашёл мусорные мешки в кладовке (забитой хламом до потолка) и начал убираться. Он делал это медленно, почти медитативно. Собирал пустые коробки из-под пиццы, складывал их стопкой у двери. Выбросил засохшие огрызки из миски, которую нашёл под столом. Протёр столешницу. Открыл холодильник и чуть не зажмурился. То, что он там увидел, не поддавалось описанию. Уилл закрыл холодильник, глубоко вздохнул и написал себе мысленную заметку: «Купить продукты». Когда он мыл посуду, из комнаты донёсся звук — негромкий, похожий на стон. Уилл выключил воду и прислушался. Тишина. Потом — шорох, и голос Майка, хриплый со сна: — Уилл? — Я на кухне, — позвал Уилл, стараясь говорить спокойно. — Кофе хочешь? Я нашёл кофеварку, тут просто надо было почистить фильтр... Майк появился в дверях кухни, щурясь от света. Он спал в той же футболке, что и вчера. Волосы торчали во все стороны. Он смотрел на вычищенную столешницу, на стопку мусорных мешков, на Уилла, стоящего с посудной губкой в руках, и его лицо медленно менялось — от сонного недоумения до чего-то, что Уилл не мог прочитать. — Ты это... — Майк обвёл рукой кухню. — Ты не обязан. — Знаю. — Уилл повернулся к плите, чтобы Майк не видел его лица. — Я делаю яичницу. У тебя были яйца — ну, в смысле, я проверил, они не протухли. Чудо какое-то. — Яичница, — повторил Майк, как будто забыл, что это слово значит. — Садись. Майк сел. Уилл поставил перед ним тарелку — горячую, с двумя яйцами, поджаренными ровно так, как он помнил, что Майк любил. С жидким желтком. Подсолил чуть-чуть. Рядом положил кусок хлеба, который нашёл в холодильнике — чудом сохранившийся. Майк смотрел на еду, как на врага. — Просто попробуй, — мягко сказал Уилл. — Один кусочек. Если не понравится, я не буду обижаться. Он сел напротив со своей тарелкой. Свою яичницу он почти не трогал — смотрел, как Майк поднимает вилку, как отрезает маленький кусочек, как подносит ко рту. И когда Майк начал жевать, Уилл почувствовал, как у него внутри ослабевает какая-то тугая пружина. — Хорошо? — спросил он. Майк кивнул. Он не сказал «спасибо», но Уилл и не ждал. Он просто повернулся к своей тарелке и наконец-то поел сам. За завтраком они молчали. Майк съел половину — больше, чем Уилл ожидал. Потом отодвинул тарелку и уставился в стену. Уилл убрал посуду, вытер стол и сел рядом. — Я пойду в магазин, — сказал он. — Тебе что-нибудь нужно? Майк покачал головой, потом замер, подумал и сказал: — Бумага. Для принтера. У меня... у меня закончилась. Уилл кивнул. Потом тихо спросил: — Ты пишешь? — Пытаюсь. — Голос Майка был пустым. — Ничего не выходит. Он сказал это так просто, как говорят о погоде. Но Уилл видел, как дрогнули его пальцы, лежащие на коленях. — Может быть, тебе нужно отдохнуть от этого, — осторожно заметил Уилл. — Иногда, когда слишком давишь, оно не идёт. Майк резко поднял голову, и в его глазах мелькнул знакомый огонь — тот самый, который Уилл помнил с детства. — Ты не понимаешь, — сказал Майк, и голос его стал жёстче. — Это не «отдохнуть». Это всё, что у меня есть. Если я не пишу, я никто. Уилл знал это чувство. Знал его слишком хорошо. Сколько раз он смотрел на пустой холст и чувствовал, как внутри засыхает всё, что делает его им? Он хотел сказать Майку, что он не «никто», даже если никогда больше не напишет ни строчки. Но он знал — сейчас эти слова будут фальшивыми. Майк не поверит. — Тогда, — сказал Уилл медленно, — может быть, тебе нужно писать о чём-то другом. Не о том, что ты должен. О том, что чувствуешь. Майк усмехнулся — невесело, почти зло. — Я ничего не чувствую, Уилл. Вот в чём проблема. Уилл промолчал. Он знал, что это неправда. Он видел десятки чувств на лице Майка за последние сутки — стыд, страх, усталость, нежность, когда тот смотрел на кружку с чаем, даже проблеск надежды, когда он жевал яичницу. Но Майк Уилер всегда был плох в распознавании собственных эмоций. Он чувствовал их всем телом, всем нутром, но называть их отказывался. — Ладно, — сказал Уилл, поднимаясь. — Я в магазин. Посиди пока. У двери обернулся. Майк всё так же сидел за столом, глядя в пустоту, и был похож на здание после урагана — внешне целое, но внутри разрушенное до основания. Уилл вышел в коридор, прикрыл дверь и прислонился к стене. Закрыл глаза. Он знал, что влез не в своё дело. Знал, что у него самого полно проблем — нет жилья, нет денег, нет чёткого плана. Но когда он звонил Майку вчера в последней отчаянной надежде и не услышал в ответ голоса короткое «алло», сказанное хриплым звуком, он понял: всё. Он едет. Неважно, что скажет Майк. Неважно, сколько раз он не брал трубку. Потому что Уилл Байерс любил Майка Уилера так давно, что эта любовь стала частью его ДНК. Он научился жить с этим. Научился не ждать ответа. Научился радоваться тому, что Майк вообще рядом, даже если рядом — это в разных городах, с редкими звонками и ещё более редкими встречами. Но увидеть Майка таким — сломленным, исчезающим — было больнее, чем любое «просто друзья», которое он слышал от него за все эти годы. Уилл открыл глаза. Выдохнул. Пошёл в магазин. Он вернулся через час с двумя полными пакетами. Майк всё сидел за столом в той же позе, но, когда Уилл вошёл, он вздрогнул и повернул голову. — Ты купил... — начал он и замолчал, увидев содержимое. Уилл выложил два пакета продуктов на стол, и в самом низу пакета, завернутую в бумажный пакет, розовую гидрангею. Майк уставился на цветок. — Это... зачем? Уилл пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботно. — Я подумал, что тебе не помешает что-то живое в этой квартире. Майк смотрел на гидрангею, и на его лице происходило что-то странное. Брови сошлись к переносице, губы приоткрылись. Он протянул руку и осторожно коснулся лепестка. — Она пахнет, — сказал он тихо. — Цветы обычно пахнут, да. — Нет, я... — Майк покачал головой. — Я забыл. Как пахнут цветы. Я не выходил так долго, что забыл. Уилл почувствовал, как у него что-то сжалось в груди. Он отвернулся и начал разбирать пакеты. — Тогда хорошо, что я купил. Поставлю на подоконник. Он нашел банку и поставил туда гидрангею. Поставил на кухонное окно, где солнечный свет падал на неё почти весь день. И пока Уилл занимался этим, Майк смотрел ему в спину и молчал. Вечером Уилл приготовил ужин — пасту с сыром, потому что это было быстро и сытно, и он не был уверен, что желудок Майка выдержит что-то более сложное. Майк съел почти всю порцию. Потом, когда Уилл мыл посуду, он подошёл к раковине и тихо сказал: — Спасибо. — Не за что, — ответил Уилл, не оборачиваясь. Ночью Уилл лежал на полу, на пледе, и смотрел в потолок. С дивана доносилось неровное дыхание Майка. Уилл не спал. Он думал о том, что пару недель — это, возможно, слишком мало. Что Майку нужен кто-то, кто останется дольше. Что, возможно, этот кто-то — он, Уилл, всегда был рядом, просто Майк не замечал. Но сейчас было не время для этих мыслей. Сейчас нужно было, чтобы Майк просто выжил. А всё остальное — потом. На третий день Уилл заметил, что Майк почти не пьёт воду. Он видел, как тот отхлёбывает чай, когда Уилл ставит кружку прямо перед носом, но за весь день сам, по своей воле, Майк не взял стакан ни разу. Уилл начал оставлять воду на столе, на диване, даже на подоконнике рядом с ноутбуком. Майк проходил мимо, не замечая. И тогда Уилл стал просто брать стакан и вкладывать его Майку в руку. — Пей, — говорил он, и звучало это не как просьба, а как констатация факта. Майк пил. Иногда смотрел на стакан, как будто удивляясь, откуда тот взялся. Уилл позже заметил, что Майк не мылся. Волосы слиплись, запах стал сильнее — не агрессивным, а каким-то горько-сладким, запахом человека, который сдался. Уилл молчал, надеялся, что Майк решится сам. Но тот сидел на диване перед закрытой дверью ванной, сжавшись в комок, и смотрел на дверную ручку так, будто за ней был не кафель, а бездна. — Майк, — позвал Уилл, садясь рядом с ним. — Расскажи. Майк сглотнул. Пальцы его левой руки безостановочно тёрли шов на джинсах. — Я боюсь раздеваться, — сказал он наконец. — Смотреть на себя в зеркало. Я знаю, что там — другой человек. Не я. Худой, бледный, с провалившимися глазами. Я не хочу его видеть. — Тогда закрой зеркало полотенцем. — Не поможет. — Майк покачал головой. — Я всё равно буду знать, что оно там. И я буду знать, что под одеждой… под одеждой я — омерзительный. — Почему омерзительный? Майк замолчал. Уилл ждал. Тишина затянулась так, что стало слышно, как за окном чирикает одинокий воробей. — Потому что я позволял себе гнить, — выдохнул Майк. — Я не ел, не мылся, не вставал с дивана. Я превратил себя в то, от чего другие отворачиваются. И теперь, когда я смотрю на своё тело, я вижу только это — разложение. Я знаю, что это моя вина. И я не знаю, как перестать себя ненавидеть за это. Уилл почувствовал, как что-то сжалось у него в горле. — Это не твоя вина, — сказал он. — Моё тело — моя вина. — Тогда давай так. — Уилл повернулся к нему всем корпусом. — Если ты не можешь помыть себя сам — позволь мне помочь тебе. Майк резко поднял голову. — Что? — Я просто… я вымою тебя. Без осуждения, без отвращения. Потому что ты — не отвратительный. Ты просто человек, которому сейчас нужна помощь. — Это… это странно, — сказал Майк, но в его голосе не было отказа. — Ты не должен. — Я хочу. — Уилл встал, протянул руку. — Если ты согласен. Майк смотрел на его ладонь долгую минуту. Потом медленно, очень медленно вложил свою. — Я попробую, — сказал он. — Но, если я скажу «стоп» — ты остановишься. — Обещаю. Они вошли в ванную вместе. Уилл закрыл зеркало полотенцем — накрепко, примотав края к раме. Майк стоял посреди кафельного пола, дрожа. Свет Уилл сделал тусклым — включил только ночник, который нашёл в шкафчике. — Сядь на край ванны, — сказал Уилл. — Не надо раздеваться сразу. Майк сел. Уилл включил воду, подождал, пока станет тёплой. Потом взял мочалку, налил на неё геля, нейтрального, без запаха. — Я намочу тебе волосы сначала. Ты можешь закрыть глаза. Майк закрыл глаза. Уилл осторожно, пригоршнями, смочил его спутанные, грязные волосы. Пальцами, без мочалки, начал мыть — аккуратно отделяя колтуны. Майк вздрагивал при каждом прикосновении, но не отстранялся. — Больно? — спросил Уилл. — Нет. Странно. Я забыл, как это — когда кто-то прикасается ко мне. Уилл продолжил. Майк сидел с закрытыми глазами, и его лицо постепенно разглаживалось, переставая похожим на маску боли. — Теперь футболку, — сказал Уилл после того, как смыл пену. — Можешь её снять? Или помочь? Майк открыл глаза. В них был ужас — не фантомный, а настоящий. — Я не хочу, чтобы ты видел меня без неё. — Я смотрел на тебя каждый день. На твои руки, на твою шею, на твоё лицо, которое ты прячешь. Я знаю, что ты похудел. — Уилл говорил ровно, без сентиментальности. — Это не пугает меня и не вызывает отвращения. Это вызывает только одно, желание накормить тебя и укутать в плед, чтобы ты перестал дрожать. Майк дрожал. Но он медленно стянул футболку через голову — не глядя на Уилла, глядя в стену. Уилл сжал губы, чтобы не выдать эмоций. Грудная клетка Майка была похожа на решётку, ключицы торчали остро, живот ввалился. Кожа имела сероватый оттенок — свидетельство того, что солнце и нормальная еда не посещали его очень давно. Но Уилл не сказал ни слова. Он взял мочалку, намылил гелем и начал мыть Майка — спину, плечи, грудь. Без лишних движений, без стеснения. Как если бы это было самым обычным делом на свете. Майк плакал. Молча. Слёзы смешивались с водой и стекали по щекам. Майк ощутил такие далекие, но знакомые чувства, то самое тепло рук, нежность, которая всегда была присуща Уиллу, он будто бы вернулся назад, туда, когда все было в порядке. — Всё хорошо, — сказал Уилл. — Ты молодец. — Я трус, — прошептал Майк. — Я не могу даже помыться сам. — Ты слаб. А слабость — не порок. Уилл обошёл ванну, чтобы помыть ему ноги. Майк не сопротивлялся. Позволил провести мочалкой по икрам, по коленям, по ступням. Когда всё было кончено, Уилл выключил воду. Протянул большое полотенце. Майк даже пожалел, что руки Уилла его отпустили, ему казалось, что это его руки — это единственное безопасное место. — Уилл. — М? — Спасибо, что не сбежал. Уилл подошёл, взял его за плечи. — Я никогда не сбегу. Майк переоделся и устроился на диване, откинув голову на спинку, закрыв глаза. Рядом сел Уилл. Наступила тишина. Не та, давящая, к которой Майк привык за месяцы одиночества. Другая — тёплая, текучая, как вода в ванной, из которой он только что вышел. И вдруг Майк понял, что его рука лежит в руке Уилла. И что он не хочет её убирать. Больше того — ему хочется, чтобы Уилл обнял его. Не как друга, помогающего встать с дивана. А как-то иначе. Как будто он может просто взять и уткнуться ему в плечо, и это не будет странным. — Уилл, — сказал он, не открывая глаз. — М? — Твои руки… — Майк запнулся, подбирая слова. — С ними я чувствую себя… в безопасности. — Он произнёс это и сам испугался собственной честности. Открыл глаза, посмотрел на Уилла. Тот сидел, замерший, с чуть приоткрытыми губами, и в его взгляде было что-то, чего Майк не умел читать. Майк чувствовал, как краснеют его щёки. Он не краснел со школы. Ему было неловко, стыдно, странно. Но при этом внутри, глубоко, росло другое чувство — что он имеет право этого хотеть. — Обними, — сказал он еле слышно. Уилл медленно, не говоря не слова, словно давая Майку возможность передумать в любую секунду, протянул руку. Обхватил его за плечи. Притянул к себе. Майк уткнулся носом в его шею. И замер. Руки Уилла лежали на его спине — тёплые. Одна — между лопаток, вторая — чуть ниже, на рёбрах. Там, где кожа была тонкой и чувствительной. Майк не думал, что объятия могут быть такими... безопасными. Не сдавливающими, не требовательными. Просто удерживающими. — Ты не против, что я… — начал Уилл. — Не говори ничего, — перебил Майк, зарываясь лицом глубже. — Просто… подержи меня так. Ещё минуту. Уилл замолчал. Но его правая рука начала медленно гладить Майка по спине — круговыми движениями, как успокаивают перепуганного ребёнка. Майк всхлипнул — не от боли, не от страха, а от облегчения. От того, что кому-то можно доверить своё тело, когда оно такое — худое, чужое, почти не своё. — Ты ляжешь со мной? — спросил Майк. Откуда у него столько смелости? — Лягу. Они устроились на тесном диване — Майк спиной к Уиллу, потому что смотреть в лицо было ещё слишком страшно. Уилл обнял его со спины, положил ладонь поверх его ладони. Майк сжал его пальцы — так, что белели костяшки. — Спокойной ночи, — прошептал Уилл ему в затылок. — Спокойной… — Майк замолчал, потом выдохнул: — Я не засну. — Заснёшь. Ты чистый, сытый и в безопасности. — Откуда ты знаешь? — Потому что я рядом. Майк не ответил. Но через десять минут его дыхание выровнялось, плечи расслабились, пальцы разжались — он спал. Уилл лежал, боясь пошевелиться, чувствуя, как тепло их тел смешивается под одним пледом, и думал о том, что сегодня они перешли черту, после которой возврата к «просто друзьям» уже не будет. К концу первой недели произошло три события. Первое: Уилл сходил на собеседование в кофейню неподалёку. Его взяли стажёром — на полставки, но хотя бы с перспективой. Когда он вернулся домой, Майк сидел на диване с бумагой и ручкой — впервые за долгое время не с ноутбуком. На листе было написано три предложения. — Это... — Уилл остановился в дверях, боясь спугнуть. — Я не знаю, — сказал Майк, не поднимая головы. — Это просто слова. Они не имеют смысла. Уилл подошёл ближе. Прочитал. — Это имеет смысл, — тихо сказал Уилл. — Это очень даже имеет смысл. Майк поднял на него глаза— удивлённые, как у ребёнка. — Правда? — Правда. Продолжай. Майк посмотрел на бумагу, потом на ручку, потом снова на Уилла. И написал ещё одну строчку. Медленно, выводя каждую букву, будто забыл, как это делается. Уилл сел рядом на диван. Он не хлопал, не говорил «как здорово», не делал ничего, что могло бы сломать хрупкую магию момента. Он просто сидел рядом, пока Майк писал. Второе событие: на восьмой день позвонила Нэнси. Майк взял трубку. Это было шоком для них обоих и для Нэнси, которая, судя по голосу, ожидала услышать автоответчик, и для Уилла, который замер с полотенцем в руках. — Да, Нэнси. — Голос Майка был усталым, но не пустым. — Нет, я не болен. — Пауза. — Уилл здесь. Да, он поживёт некоторое время. — Ещё пауза. — Потому что он мой друг, и ему нужна помощь, а я... — Майк запнулся, посмотрел на Уилла. — А я нуждаюсь в его помощи тоже. Уилл отвернулся, делая вид, что складывает полотенце. — Всё нормально, Нэнси. Да, я передам. Пока. Майк положил трубку. — Она сказала, что скучает. Уилл слышал, как он вздохнул — глубоко, освобождающе. Третье событие случилось на десятый день. Уилл вернулся со смены в кофейне открыл дверь ключом, и... Квартира была чистой. Вся квартира. Полы вымыты, пыль протёрта, одежда сложена и убрана в шкаф. Шторы раздвинуты, окна открыты — в комнату врывался свежий, холодный воздух, пахнущий приближающейся осенью. Посреди комнаты стоял Майк. В руках он держал мусорный пакет, полный, судя по всему, старого хлама. — Ты... — начал Уилл. — Ты делаешь это каждый день, — перебил Майк. Голос его звучал хрипло. —Ты встаёшь в шесть утра, убираешься, готовишь завтрак, идёшь на работу, возвращаешься, готовишь ужин, моешь посуду, стираешь мои вещи, потому что я даже не замечаю, что они грязные, и ты... ты не жалуешься. Ни разу. — Майк... — Я не мог смотреть на это. — Майк поставил мусорный пакет у двери. — Я не мог смотреть, как ты тащишь на себе нас двоих. Это нечестно. Уилл закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Он смотрел на Майка — на этого человека, который две недели назад не мог поднять головы от пола, а сейчас вымыл всю квартиру и стоял перед ним, злой, смущённый, живой.

***

Майк проснулся от того, что рядом никого не было. Они с Уиллом спали вместе, после того дня, когда Уилл помыл его. Майк боялся спать один, он боялся, что если ляжет без Уилла, все вернется в то ужасное состояние. Он всегда просыпался и видел рядом Уилла, а если нет, то он был на работе, но сегодня выходной. Он сел на диване, резко, с застучавшим сердцем, плед упал на пол. В комнате было серое утро, шторы едва пропускали свет, и тишина стояла такая, что слышал, как кровь бьется в висках. — Уилл? — позвал он и голос сорвался. Никто не ответил. Кухня была пустая, ванная открытая, куртка Уилла не висела на вешалке, его рюкзак, который всегда стоял у стены — исчез. Майк почувствовал, как пол уходит из-под ног. «Он ушел, я ему надоел». Дыхание перехватило. Майк вскочил, подбежал к окну — внизу, на улице, были чужие люди, машины, никакого Уилла. Он заметался по комнате, хватая вещи, роняя их, не зная, куда бежать, что делать. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами поплыли чёрные точки. — Нет-нет-нет… — твердил он, сжимая руками голову. Он не заметил, как открылась дверь. — Майк? Уилл стоял на пороге с пакетами продуктов. В лёгкой куртке, раскрасневшийся от уличного холода. Он смотрел на Майка — на его побелевшее лицо, на дрожащие руки, на расширенные зрачки — и в ту же секунду всё понял. — Ты… — Майк выдохнул так, будто его ударили в грудь. — Ты уходил. — Я в магазин. — Уилл медленно поставил пакеты на пол, не делая резких движений. — Всего на полчаса. Ты спал, я не хотел тебя будить. — Я проснулся, а тебя нет. — Голос Майка дрожал, срывался. — Я подумал… я подумал, что ты ушёл. Что ты бросил меня. Что ты понял, какой я… — Он не договорил. Слёзы хлынули — не тихие, ночные, а настоящие, громкие, отчаянные. Майк закрыл лицо руками и зарыдал, сотрясаясь всем телом. Уилл подошёл к нему медленно, как к раненому зверю. Не касаясь, просто встал рядом. — Майк, — сказал он, и голос его был твёрдым, но не жёстким. — Сядь. Пожалуйста. Я не ухожу, но нам нужно поговорить. Майк опустился на диван, как подкошенный. Всё ещё плакал, всхлипывая, вытирая лицо рукавом. Уилл сел рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы Майк чувствовал его тепло. — Послушай меня, — начал Уилл. — Я — не твой спасатель. Я не жду, когда ты «починишься», чтобы получить награду и уйти. Я здесь, потому что я хочу быть здесь. Не из жалости. Не из чувства долга. А потому что ты — Майк. Тот самый, который держал меня за руку в фургоне и говорил, что монстры боятся нас сильнее, чем мы их. Тот самый, который придумал целый подземный мир, чтобы я не боялся темноты. Ты — мой лучший друг. И я люблю тебя. Не как друга. Не как брата. Я люблю тебя так, что у меня внутри всё переворачивается, когда ты улыбаешься. Даже сейчас, когда ты плачешь, я всё равно люблю тебя. И я не уйду. Не завтра. Не через месяц. Не тогда, когда ты встанешь на ноги. Потому что я хочу быть рядом, когда ты будешь смеяться, писать свои рассказы, выходить на улицу без страха. И не только тогда. Я хочу быть рядом всегда. Если ты позволишь. Майк поднял на него залитое слезами лицо. Губы его дрожали, он открывал и закрывал рот, не в силах вымолвить ни слова. — Ты… — наконец выдавил он. — Ты не можешь меня любить. Я — никто. Я ничего не написал за полгода. Я превратил себя в… — Перестань. — Уилл взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты не никто. Майк всхлипнул, прижался лбом к плечу Уилла. — Я боюсь, — прошептал он. — Я так боюсь, что ты однажды проснёшься и поймёшь, что тебе это не нужно. — Я не уйду, — сказал он в его макушку. — Слышишь? Даже если ты вылечишься, даже если ты станешь знаменитым писателем и у тебя будет толпа поклонников — я никуда не уйду. Я Люблю тебя. Больного, здорового, злого, грустного, весёлого — любого. — Я тоже тебя люблю. — Голос Майка был тихим, хриплым, но в нём не было прежней пустоты. — Я, кажется, всегда любил, просто боялся. — Я знаю, — сказал Уилл. — Я подождал. Майк тихо засмеялся — первый раз за долгое время без горечи. — И долго бы ждал? — Всю жизнь, — ответил Уилл и поцеловал его в макушку. Он осторожно, кончиками пальцев, убрал прядь волос с лица Майка. Потом провёл большим пальцем по его скуле — по влажным дорожкам от слёз. И вдруг наклонился, и поцеловал его в лоб. Так легко, что Майк сначала не понял. Но Уилл уже отстранился, покрасневший, смущённый, но не останавливаясь. — Что ты делаешь? — выдохнул Майк. — Целую тебя, — ответил Уилл. — Не против? Майк не успел ответить, Уилл уже поцеловал его в переносицу. Коротко, почти стеснительно, будто боялся сделать больно или нарушить что-то хрупкое. Потом, в уголок левого глаза, где ещё блестела непросохшая слеза. Следующий поцелуй пришёлся на щеку, правую, чуть выше ямочки, которая появлялась, когда Майк улыбался. Но сейчас он не улыбался, он просто сидел, раскрасневшийся, с широко открытыми глазами, и смотрел на Уилла так, будто тот делал что-то невероятно смелое и невероятно правильное. Он поцеловал Майка в уголок губ, туда, где кожа была особенно мягкой. Потом в подбородок, чуть ниже нижней губы. Потом в щеку, снова, но с другой стороны. Майк сидел не дыша. Каждое прикосновение отзывалось в нём чем-то, чего он не чувствовал годами — теплом, которое не требовало ничего взамен. Уилл не ждал ответа, он просто дарил. А потом Уилл отстранился. Слегка покрасневший, смущённый своей смелостью, он опустил глаза и начал закусывать губу — старый нервный жест, который Майк знал с детства. — Извини, — тихо сказал Уилл. — Я, наверное, переборщил. Ты не просил… — Уилл, — перебил Майк. Уилл поднял взгляд. Майк чувствовал, как горят щёки, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы дрожат. Ему было страшно. Не так, как перед панической атакой — иначе. Этот страх был вязким, сладким, заставляющим всё тело напрячься, как перед прыжком в воду. Он не был готов. Он никогда не был готов. Но если не сейчас, то когда? Если не он, то кто? — Ты целовал меня везде, — сказал Майк, и голос его сел. — Кроме одного места. Уилл замер, он открыл рот, чтобы ответить, но Майк его опередил. Майк потянулся вперёд. Неуклюже, сбивчиво, почти вслепую, потому что боялся, что если будет думать, то остановится. Он зажмурился в последний момент, сильнее, чем нужно, и прижался своими губами к губам Уилла. Это было не идеально. Майк промахнулся чуть в сторону, попал в уголок, дёрнулся, поправился. Губы были сухими, дыхание сбитым, а в груди гремело так, что он почти ничего не чувствовал, кроме этого грома. Уилл выдохнул — прямо в поцелуй, тёплым, дрожащим звуком и его рука легла на затылок Майка. Губы Уилла оказались мягкими, такими мягкими, что это казалось невозможным. Они пахли чаем и чем-то ещё, очень личным, очень Уиллом. Поцелуй длился недолго. Может быть, пять секунд, может быть, целую вечность. Когда они отстранились, Майк открыл глаза. Уилл смотрел на него с нежностью, с изумлением, с чем-то таким глубоким, что у Майка перехватило дыхание. Майк не знал, куда деть руки, куда деть взгляд. —Я хотел… это было правильно? — Более чем. Уилл улыбнулся и взял лицо Майка в ладони. — Ещё? — спросил он. Майк кивнул — быстро, испуганно. И Уилл поцеловал его сам. Медленнее, увереннее, аккуратнее. В губы. По-настоящему. Без спешки, без страха. Когда они оторвались друг от друга, в комнате было тихо. За окном давно рассвело, солнце пробивалось сквозь шторы, и гидрангея на подоконнике казалась розовой от этого света.

***

Квартира больше не пахла застоявшимся воздухом. Теперь здесь пахло кофе — свежесваренным, с корицей, потому что Уилл научился пользоваться старой кофеваркой и даже полюбил этот процесс. Пахло красками — Уилл устроил себе маленький уголок у окна, где стоял мольберт, а на полу лежали заляпанные тряпки. И пахло гидрангеей — она пережила пересадку в горшок побольше и теперь пышно цвела на подоконнике, розовая, наглая, совершенно счастливая. Майк сидел за столом. Не на диване — за настоящим столом, который они вдвоём отскребли от пятен и застелили льняной скатертью. На столе стоял ноутбук, но сейчас Майк писал от руки — в толстой тетради в кожаном переплёте, которую подарил Уилл на «выход из творческого кризиса», как он это назвал. Ручка быстро скользила по бумаге. Майк почти не задумывался, слова приходили сами, складываясь в предложения, предложения, в страницы. Он писал уже час, не отрываясь, и на его лице было то выражение сосредоточенного счастья, которое Уилл научился распознавать. Уилл оторвался от наброска, он рисовал Майка за работой, в который раз, но каждый раз получалось по-новому. Майк поднял голову, перехватил взгляд Уилла. Уилл встал из-за мольберта, подошёл к столу, наклонился и поцеловал Майка в макушку, просто так, потому что мог. Майк потянулся к нему, поймал его руку и переплёл их пальцы. Несколько секунд они сидели так, не шевелясь, чувствуя тепло друг друга. Уилл обнял его со спины, положив подбородок на плечо. Майк откинул голову назад, чувствуя тепло чужого тела, и закрыл глаза. Гидрангея стояла рядом, и её тень падала на подоконник, живая, прекрасная. И в этой маленькой квартире, где когда-то пахло смертью и одиночеством, теперь пахло домом. А за окном падал снег, первый снег в новой жизни, которую Майк Уилер наконец-то разрешил себе начать.