Игрушка для Пожирателя альф

В Портовой Мафии Дазая Осаму называли «Пожирателем альф». За три года он отправил на тот свет семерых высокопоставленных хищников. Каждый из них уходил с улыбкой на лице, в собственной крови, с документами о добровольной передаче активов организации. Официальная версия всегда звучала одинаково: «Несчастный случай на фоне эмоционального перенапряжения». Никто не говорил вслух правду. Тела всегда находили в странных позах — один сжимал в руке собственный отрезанный палец, другой застыл с молитвенно сложенными ладонями, третий улыбался так широко, что потрескавшиеся губы прилипли к зубам. Корнеры мафии списывали это на агональные судороги. Но те, кто видел Дазая вживую, знали: эти позы — не хаос. Это послания. Каждая — насмешка над тем, кем альфа хотел быть. Дазай не носил блокаторов, не подавлял запах, не надевал ошейник. Он ходил по городу, как ходячая провокация — высокий, худой, вечно в грязных бинтах, с улыбкой, которая не касалась глаз. Его феромоны пахли ландышем и горелым миндалём, но в этом аромате не было и намёка на привычную сладость течки. Это был запах пустоты. Запах библиотечной пыли, старой крови и чего-то слишком умного, чтобы подчиняться инстинктам. Альфы сходили с ума от него не потому, что хотели. А потому, что не могли понять: почему не хотят? Омега, который не пах желаньем, ломал их картину мира. Их мозг, привыкший к чёткой иерархии — запах = объект = подчинение, — давал сбой. И они бросались «исправлять» это. Сначала с любопытством, потом с одержимостью, потом — с животным ужасом, когда понимали, что не могут остановиться. Дазай наблюдал, как их разум пожирают инстинкты, записывал в блокнот последние слова и отправлял пальцы с кольцами родственникам с запиской: «Ваш герой умер от любви. Как банально». Чуя Накахара впервые увидел его на месте седьмого убийства. Они тогда работали на разные кланы — Чуя на Мори, Дазай как внештатный диверсант, чья лояльность стоила дороже золота. Операция по перехвату груза провалилась: кто-то слил координаты. Команду Чуи вырезали за две минуты — аккуратно, профессионально, без лишнего шума. Чуя тогда задерживался на двадцать минут из-за пробки на мосту, и когда он ворвался в складской док, единственным живым существом в помещении была фигура на карнизе под потолком. Дазай сидел, болтая ногами, на стальной балке. В одной руке — пистолет, из которого только что убили людей Чуи. В другой — блокнот и ручка. Он что-то писал, не поднимая головы. Трупы лежали полукругом. Чуя заметил это сразу — не хаотично, а по радиусу, как будто их специально разложили, чтобы фигура на балке видела их всех одновременно. Дазай сидел в центре воображаемой сцены. Зритель. Режиссёр. Палач. — Ты следующий? — спросил он, не оборачиваясь. Голос — спокойный, почти скучающий, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который только что проснулся. Чуя замер. Опустил пистолет — медленно, демонстративно, чтобы этот странный омега видел: он не боится, он выбирает. В его жизни было много омег. Тех, кто пах карамелью и отчаянием. Тех, кто умолял о защите, сворачиваясь в гнезде из краденых футболок. Тех, кто пытался манипулировать через жалость, через боль, через обещания. Но этот... Чуя принюхался. Ничего. Только холод, горечь и странная музыкальность в запахе — слои, которые не должны были существовать: сначала ландыш, потом миндаль, потом... плесень старых книг? Или так пахнет кровь, которая уже начала разлагаться, но её обладатель всё ещё дышит? — Нет, — сказал Чуя, не отводя взгляда. — Я тот, кто не ведётся на дешёвые провокации умственно отсталого омеги. Тишина. Целых пять секунд. Дазай медленно повернулся. Он двигался как марионетка, у которой часть нитей оборвана — дёргано, но при этом грациозно. У него были глаза утопленника — тёмные, глубокие, бездонные. Но в момент, когда он посмотрел на Чую, зрачок на секунду стал вертикальным, как у змеи, заинтересовавшейся добычей. Чуя видел это только у альф в состоянии предгона — когда инстинкт уже проснулся, но разум ещё держится. Но Дазай был омегой. Или нет? — Ой, — протянул Дазай, и в этом «ой» было столько слоёв, что Чуя потерял счёт. Ирония. Удивление. Скука, которая вдруг сменилась интересом. И что-то ещё — тёплое, почти человеческое, мгновенно спрятанное. — Альфа с тормозами. Редкость. Я думал, альф выводят только с одной скоростью — «вперёд и трахать». Он спрыгнул с балки. Приземлился бесшумно, как кошка — но не грациозно, а жутковато: ноги согнулись слишком сильно, позвоночник прогнулся, как у тряпичной куклы, на секунду показалось, что он сломал щиколотки. Но он выпрямился. Улыбнулся. И сделал шаг вперёд. И ещё один. И ещё — пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от Чуи. Запах ландыша стал удушающим — но не потому, что стал сильнее, а потому, что пространство вокруг Дазая будто сжалось, и воздуху стало меньше. — И что ты сделаешь, альфа? — Дазай наклонил голову, обнажая длинную бледную шею. На коже — россыпь старых шрамов, не от бритвы, а точечных, как от игл. Чуя насчитал семь, прежде чем отвёл взгляд. Никаких желез, блокирующих феромоны. Никакого подчинения. Только вызов. — Ударишь меня? Свяжешь? Трахнешь? Он произнёс последнее слово с интонацией, которую Чуя не мог расшифровать. Это было не приглашение, не угроза... Скорее — вопрос на экзамене. «Как ты ответишь, альфа? От этого зависит, будешь ли ты жить». Чуя выдержал его взгляд. Не моргнул и не отступил. Он смотрел в эти тёмные глаза и видел там не страх, не желание, не ненависть. Он видел пустоту, которая притворяется человеком. И это его... зацепило. — Я пойду пить кофе, — сказал он, спокойно, как будто обсуждал сейчас погоду. — А ты убирайся с моего склада, пока я не решил, что твои мозги стоят дороже, чем репутация твоего нанимателя. Он медленно развернулся. Контролируя каждое движение — ни одного резкого жеста, ни одной демонстрации силы. Потому что Чуя знал: с такими, как Дазай, нельзя показывать, что они тебя задели. Он ушёл, не оборачиваясь. За спиной — тишина. А потом — смех. Не просто смех. Это была какофония: сначала тихое хихиканье, как у ребёнка, который нашёл сломанную игрушку и решил, что это смешно. Потом — громкий, надрывный хохот, от которого эхо разносилось по всему доку и отражалось от железных балок, умножаясь. Потом — всхлипы, которые могли быть продолжением смеха или началом плача — Чуя не мог различить. Дазай смеялся так, что, наверное, разбудил всех крыс в радиусе километра. Он смеялся первый раз за полгода настоящим смехом, не театральным, не для публики. И в этом смехе не было ни капли веселья — только холодное, хищное узнавание. «Ах, альфа, — подумал он, вытирая слёзы, которые почему-то потекли из глаз, хотя он не плакал. — Ты даже не знаешь, что только что подписал себе смертный приговор или приговор поважнее». Нижний бельевой ящик в его квартире был полон досье на альф, которые ему когда-то нравились. Четыре папки ушли в корзину. Три — на сожжение. Их лица были вырезаны из фото, обведены красным, подписаны: «Скучно», «Слишком предсказуемо», «Пахнет как все». Для Чуи Накахары Дазай достал чистую красную папку. Новую, кожаную, с застёжкой. На титульном листе он написал: «Игрушка. Не ломать. Пока». И ниже, другим почерком, более нервным, почти детским: «Пахнет морем и чем-то, чего я не знаю. Надо узнать».

***

Первые три недели Дазай не появлялся. Тишина была такой полной, что Чуя почти забыл о странной встрече. Почти. На двадцать первый день, утром, секретарь Чуи нашла в его кабинете коробку. Она стояла ровно на том месте, где Чуя обычно ставил локти, когда читал документы. Никто не видел, как её принесли. Камеры в тот час не работали — во всём здании, одновременно, без видимых причин. Система просто выключилась на четырнадцать минут, а потом включилась снова, и в логах не осталось никаких следов взлома. Коробка была перевязана зелёной лентой — шёлковой, дорогой, с маленькой биркой, на которой было написано: «Для хороших альф». Чуя открыл её. Внутри, на чёрном бархате, лежала отрубленная кисть человека. Срез был идеально ровным — профессиональный, хирургический. Вен и артерий не было видно: их аккуратно прижгли, чтобы кровь не испачкала упаковку. Пальцы ещё сохраняли тепло — Дазай отрезал руку не больше часа назад. Чуя взял кисть, повертел в руках. Узнал татуировку — якорь на указательном пальце. Это был Танака, перекупщик оружия, который полгода назад обманул Чую на крупной сделке. Документы, которые Накахара искал три месяца — те самые, с подписями, датами и суммами, — лежали в коробке же, свёрнутые трубочкой и засунутые в мёртвую ладонь. К пальцам был привязан клочок бумаги. На нём — красными чернилами: «Ты искал. Я нашёл. Пустяк для хорошей игрушки. P.S. Он просил передать привет своей жене. Я сказал, что передам. Передал». Чуя сжёг записку. Кисть сдал в криминалистику «для опознания», хотя прекрасно знал, чья она. И решил, что это совпадение. Подарок от информатора. Мафия есть мафия. Через неделю он понял, что ошибся. Это случилось в четверг. Чуя сел в свою машину, повернул ключ зажигания. Двигатель завёлся с полуоборота — как всегда. Ничего подозрительного. Но на пассажирском сиденье лежал диктофон. Маленький, чёрный, с наклейкой в виде ландыша. Надпись на наклейке: «Слушать ночью. В одиночестве. И не забудь выключить свет». Чуя включил запись. Первые пять минут — тишина. Он уже хотел выключить, подумать, что это шутка. А потом услышал своё дыхание. Ровное, глубокое — дыхание спящего человека. Диктофон записал два часа. Два часа того, как Чуя дышит во сне. Иногда — скрип кровати, когда он переворачивался. Однажды — его собственный голос, бормочущий что-то неразборчивое. И в самом конце — шёпот, такой тихий, что пришлось сделать звук на максимум: «Ты спишь так красиво, когда не притворяешься сильным. Я хочу вырезать этот звук и вставить себе в грудь вместо сердца. Тогда я смогу дышать как ты. Спокойной ночи, моя игрушка». Запись резко оборвалась. Чуя прослушал последние десять секунд три раза. Потом выключил диктофон, положил на пассажирское сиденье и вышел из машины. Он стоял на парковке, сжимая ключи так, что металл впивался в ладонь, и впервые за долгое время чувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Не от страха. От осознания. Дазай проник в его квартиру. Не просто проник — он провёл там три ночи. Стоял или сидел рядом с кроватью, смотрел, как Чуя спит, и записывал его дыхание. Ничего не украл. Ничего не сломал. Не оставил следов взлома — ни царапины на замке, ни отмычки в двери, ни отпечатков на подоконнике. Он просто был там. Три ночи. Рядом с Чуей. И сам Чуя не проснулся ни разу. Это было не нападение. Это было сообщение: «Я могу быть где угодно. Я могу быть рядом с тобой, когда ты спишь. Ты — мой. Ты просто ещё не понял». В сообщении не было прямой угрозы. В этом и был ужас.

***

Чуя сменил замки и поставил сигнализацию с датчиками движения. Нанял охрану — десять человек, все альфы с боевым опытом, проверенные лично. Через день охрана уволилась. Коллективно. Чуя застал их внизу, у выхода из здания. Они стояли кучкой, бледные, потные, с расширенными зрачками. Один — здоровый альфа-боец, который в одиночку брал штурмом склад конкурирующего клана — трясся как осиновый лист. — Что случилось? — спросил Чуя. Боец посмотрел на него с таким ужасом, будто увидел призрака. — Тот омега, — прошептал он. — Он... он приходил сегодня ночью. Мы не видели его. Мы никого не видели. Но на каждом посту утром лежала записка. На моей было написано: «Ты носишь сорок второй размер обуви. У тебя маленькая дочь. Она любит розовые банты. Прекрасный вкус». — У всех, — добавил другой охранник, ломающимся голосом. — Он знал наши адреса. Имена детей. Размер обуви, одежды и написал в конце: «Уходите или в следующем письме будут не слова». Чуя напряжённо молчал. Потом вздохнул и кивнул. — Уходите. Я сам разберусь. Охраны в его доме больше не было.

***

Следующий «подарок» пришёл по почте. Обычный конверт, без обратного адреса, с маркой, которую Чуя не узнал. Внутри — фотография. Снимок могилы его матери. Чуя знал это место — заросшее плющом кладбище на окраине города, куда он не приезжал уже два года. Слишком больно. Слишком много воспоминаний. Но на фото могила была идеально чистой. Плющ аккуратно обрезан, старый памятник вымыт, на нём не осталось ни пятна мха. Вокруг — свежая земля, кто-то посадил хризантемы. Живые хризантемы, с каплями воды на лепестках. И маленькая табличка из чёрного дерева, которой раньше не было: «Спи спокойно. Я присмотрю за твоим сыном. Честное слово психопата». На обороте фотографии — знакомый почерк: «Я забочусь о том, что принадлежит тебе. Твоя мать теперь под моей защитой. Твои враги — под моим прицелом. Твоя квартира — под моим наблюдением. Скоро ты поймёшь, что и ты принадлежишь мне. Твой Дазай. P.S. Ландыши на твоём столе — от меня. Поставь в воду, они живые. Я проверил». Чуя медленно опустил фотографию и повернул голову. На его прикроватной тумбе стояла ваза. Простая, стеклянная, которую он купил на прошлой неделе в магазине через дорогу. Внутри — свежие ландыши, перевязанные зелёной лентой, как на той самой коробке с отрубленной рукой. Он не покупал эти цветы. Никто не заходил в его спальню, кроме него. Дверь была заперта. Сигнализация не срабатывала. Ландыши пахли так же, как Дазай. Чуя понюхал их. Потом взял вазу, вышел на балкон и вылил воду в раковину. Цветы выбросил в мусорное ведро. Но запах остался. Запах ландышей витал в спальне ещё три дня, смешиваясь с его собственным — морем, металлом, кожей. Странный коктейль, который пах... домом. Чуя выругался сквозь зубы, лёг спать — снова с пистолетом под подушкой — и не выключил свет до самого утра.

***

Информатор с Чёрного рынка продал координаты Дазая через неделю. Цена была астрономической — годовая зарплата старшего офицера мафии. Чуя заплатил, не моргнув глазом. Координаты привели его в подземные тоннели старой канализации, которые ещё в прошлом веке переоборудовали в бомбоубежище, а потом забросили. Туда не совались даже крысы — слишком темно, слишком сыро, слишком много странных звуков. Чуя шёл с одним фонариком и пистолетом. Тоннели пахли сыростью, ржавчиной и... ландышами. Запах становился сильнее с каждым шагом. Через двадцать минут блужданий по лабиринту он вышел в огромный круглый зал. И замер. Пол был расчерчен мелом. Не просто пентаграммы — целая картография безумия: геометрические фигуры, вписанные друг в друга, иероглифы, которых Чуя никогда не видел, математические формулы, астрологические символы. Свечи — чёрные и белые, расположенные по кругам, как на древнем алтаре, — догорали, оставляя лужицы воска на бетоне. В центре зала стоял Дазай. Но не один. Вокруг него, аккуратно расставленные по радиусу, как экспонаты в музее, стояли предметы. Чуя присмотрелся и понял, что это за «экспонаты». Красная папка с именем «Хидака Такаси». Открытая и внутри неё — фотографии альфы, которого убили полтора года назад. Его волосы в пробирке. Его дневник, исписанный признаниями в любви к «незнакомцу в бинтах». Его обручальное кольцо, которое Дазай отрезал вместе с пальцем. Рядом — серая папка «Сато Кэнго». Внутри: вырезанные глаза из фото. Список всех мест, где Кэнго бывал в последние три месяца жизни. Расписание его день в день — с точностью до минуты. И письмо, написанное рукой Дазая, но с подписью Кэнго: «Я убиваю себя сам. Он не виноват. Я просто не смог жить без его запаха, которого не существует». Дальше — зелёная «Ямамото Дайсукэ». Самодельная кукла из одежды альфы, проткнутая иглами. Чуя насчитал тридцать две иглы. На каждой — бирка с датой и описанием: «День, когда он впервые на меня посмотрел», «День, когда он улыбнулся мне», «День, когда я решил, что он умрёт». — Нравится моя коллекция? Голос раздался справа. Чуя повернулся. Дазай сидел на бетонном выступе, поджав колени к груди. Он выглядел иначе, чем на складе. Без обычной весёлой маски, без театральной улыбки. Под глазами — тёмные круги, как у человека, который не спал несколько суток. Пальцы нервно перебирают чётки — чёрные, с маленьким черепом вместо креста. — Ты хранишь их вещи, — сказал Чуя. Голос звучал ровно, но внутри всё сжалось. Не от страха, а от понимания. — Я храню не вещи, — тихо ответил Дазай, не поднимая глаз. — Я храню осколки того, что они чувствовали ко мне. Для них это была любовь. Для меня — улики. Я коллекционирую одержимость, Накахара. Это единственное, что я могу потрогать. Он спрыгнул с выступа. Подошёл к красной папке — папке Чуи, которую Накахара только сейчас заметил. Она стояла на отдельном пьедестале из кирпичей, обтянутых чёрным бархатом. На обложке — надпись: «Игрушка номер восемь. Накахара Чуя. Начало коллекции — 21 октября. Особые приметы: не пахнет страхом, не впадает в гон, пьёт чёрный кофе без сахара, спит на левом боку, во сне иногда шевелит пальцами — играет на невидимой скрипке». — Ты собирал на меня досье, — сказал Чуя. — Я собирал на тебя жизнь, — поправил его Дазай. Он открыл папку. Внутри — не фотографии, не вырезки. Внутри — факты. Тридцать страниц: любимый сорт вина (Chateau Petrus 1989), размер обуви, цвет глаз (темно-синий, переходит в фиолетовый при ярком свете), привычка чесать затылок, когда злится, список всех его бывших любовников (семь человек, все живы, но Чуя не знал, что Дазай проверил каждого из них лично), имена всех, кого Чуя убил за последние два года (сорок три человека — Дазай не пропустил ни одного). Чуя перелистнул страницу. Последняя была пустой, только один вопрос, написанный красным, с нажимом, почти прорвавший бумагу:

«Почему ты не боишься?»

Он закрыл папку. Посмотрел на Дазая. — Ты пришёл, — прошептал омега, и в его голосе не было обычной насмешки. Только усталость. Только странная, детская растерянность. — Я верил, что ты придёшь. Я молился всем богам, в которых не верю. И я боялся. Каждую минуту. Каждую секунду. Я боялся, что ты не придёшь. — Почему? — Чуя шагнул вперёд, переступая через меловые линии. Пентаграммы под его ногами размазывались, но Дазай не остановил его. — Почему я? Дазай поднял голову. В его глазах — не безумие. Только странная, прозрачная пустота, в которой впервые за много лет появился крошечный огонёк. — Потому что ты первый, кто посмотрел на меня и не захотел меня починить. Все остальные видели сломанного омегу и бросались спасать. А ты... ты сказал: «я пойду пить кофе». Ты разрешил мне быть сломанным. Ты не потребовал, чтобы я пах как надо, чувствовал как надо, подчинялся как надо. Он приблизился. Запах ландышей стал резче — не сладким, не манящим, а горьким, почти ядовитым. — Ты разрешил мне быть собой, — прошептал Дазай. — И теперь я хочу присвоить это разрешение. Я хочу засунуть тебя в стеклянную банку и смотреть на тебя каждый день. Я хочу, чтобы ты был моим. Моей игрушкой. Моей вещью. Моим доказательством, что я существую. Чуя смотрел на него. На этого странного, высокого, смертельно опасного омегу, который коллекционировал трупы альф, как бабочек, и ухаживал за могилой его матери. Который воровал его дыхание по ночам и рисовал пентаграммы на полу. — Ты болен, — сказал Чуя. — Да, — кивнул Дазай. — Я знаю. — Ты никогда не вылечишься. — Я и не хочу быть здоровым. Я хочу, чтобы ты был рядом с этим больным. Чуя протянул руку — и схватил Дазая за воротник рубашки. Рывок, и омега оказался прижат к нему, лицом к лицу. — Слушай сюда, — голос Чуи был тихим, но в нём не осталось ни капли мягкости. — Я не твоя игрушка. Я не твоё доказательство. Я не твоя банка. Я — человек. Я — альфа, который может убить тебя одним ударом. И если ты втянешь меня в свою коллекцию, я сожгу её дотла вместе с тобой. Понял? Дазай не отвёл взгляд. Наоборот — его глаза загорелись. Не от страха. От восторга. — Да, — выдохнул блаженно он. — Да... Именно так. Именно это. Ты угрожаешь мне, когда любой другой умолял бы. Ты не боишься. Ты — идеальная моя игрушка. Чуя оттолкнул его. Дазай отшатнулся, споткнулся о меловую линию, упал на колени, но продолжил улыбаться — той самой жуткой, искренней улыбкой. — Убирайся отсюда, Накахара, — сказал он, не вставая. — Убирайся, пока я не решил, что ты останешься со мной навсегда. Чуя развернулся. Сделал три шага к выходу и резко остановился. — Если придёшь в мою квартиру без моего ведома ещё раз, — сказал он, не оборачиваясь, — я не вызову полицию. Я вызову священника для проведения обряда экзорцизма. И он ушёл. А Дазай остался сидеть на полу, в центре своих пентаграмм, окружённый коллекцией мёртвых альф, и сжимал в руке чётки так сильно, что его костяшки жутко побелели. — Священник, — повторил он, усмехаясь в пустоту. — Он сказал «священник»... Не полицию, не мафию, не убийц... Священника. Дазай откинул голову назад и рассмеялся. Тихо, без истерики, почти нежно. — Господи, как же я тебя хочу, — прошептал он. — Чуя... Моя игрушка... Мой священник... Мой... — он замолчал, не сумев подобрать слово. И в тишине подземелья, где не было никого, кроме крыс и теней, Дазай Осаму впервые за восемьнадцать лет почувствовал, как в груди что-то кольнуло довольно больно и тепло. Он не знал, как правильно называется это чувство. Но решил, что узнает.

***

Клан Чуи узнал о его связи с Дазаем через месяц. Слухи ползли быстро — как чума, как лесной пожар, как тот самый запах ландышей, который, казалось, пропитал всю одежду Чуи. «Накахара переметнулся к Пожирателю альф», — шептались в коридорах. «Они делят постель», — сплетничали в курилках. «Дазай сделал из самого сильного боевого альфы ручную собачку», — завидовали враги. Чуя не опровергал. Он просто продолжал работать — проводил переговоры, подписывал контракты, ломал кости должникам. Иногда Дазай появлялся на этих переговорах. Без приглашения. Садился на край стола, болтал ногами и смотрел на собеседников с таким видом, будто решал, чей палец отрезать первым. — Это твой...? — однажды спросил переговорщик из конкурирующего клана, кивая на Дазая. — Моя обуза, — ответил Чуя, не поднимая глаз от контракта. — Твой омега, — вставил Дазай, улыбаясь своей жуткой улыбкой. — Лучший, который не продаётся. Переговорщик побледнел. Чуя вздохнул и продолжил сделку.

***

Дома было сложнее. Дазай появился у него на пороге через три дня после последней их встречи. Без стука. Открыл дверь ключами — Чуя так и не понял, где он их взял. Просто открыл дверь, вошёл, разулся (обувь аккуратно поставил у порога — Чуя заметил, потому что это было до жути нормально для такого ненормального человека), и направился на кухню. Чуя сидел за столом с документами, когда услышал, как зашипела турка. — Ты не представился, — сказал он, не оборачиваясь. — Я Дазай. Я сейчас буду пить кофе. Я буду жить у тебя неделю. Потом уйду. Потом вернусь. Не спрашивай почему — я сам не знаю. Чуя отложил бумаги. Встал и зашёл на кухню. Дазай стоял у плиты, в его собственной футболке — Чуя не знал, где он её нашёл, — и в трусах. Босой. Спутанные волосы падали на лицо. В руке — турка. — Ты влез в мою одежду. — Она пахнет тобой, — ответил Дазай, не оборачиваясь. — Моя пахнет катакомбами. Ты предпочитаешь запах вони и грязи? — Ты не можешь просто так прийти и жить у меня. — Могу. Я уже здесь. Чуя подошёл ближе. Оказался у Дазая за спиной — омега напрягся, но не отшатнулся. Чуя наклонился к его уху, медленно вдохнул. Запах ландышей — но теперь смягчённый, с примесью кофе и чего-то тёплого, почти домашнего. — Ты пахнешь страхом, — сказал Чуя. — Впервые. Боишься, что я выгоню тебя? — Боюсь, — прошептал Дазай, и в этом признании не было стыда. — Боюсь, что ты не выгонишь. Боюсь, что останусь. Боюсь, что привыкну. Боюсь, что перестану быть собой. — А кто ты? — Не знаю. Я никогда не был самим собой без игрушки. Может, без тебя я никто. Чуя развернул его к себе. Положил ладони на лицо — жёстко, но не больно. Посмотрел в глаза. — Тогда найди себя. У тебя есть неделя. — А если не найду? — Останется твоё дело для ищеек. Дазай замер. Потом вдруг рассмеялся — тем смехом, который Чуя уже начал узнавать. Испуганно-восторженным. — Ты странный альфа, — сказал он. — А ты странный омега. Мы квиты.

***

Всё пошло не по плану на сорок первый день их странного сожительства. Глава конкурирующего клана — старый, умный, жестокий — решил, что Дазай не возлюбленный Чуи, а его слабость. «У каждого альфы есть ахиллесова пята, — говорил он своим подчинённым. — У этого рыжего — сумасшедший омега». Они подготовились тщательно. Следили за Дазаем три недели, выучили его маршруты, привычки, уязвимости. Узнали, что по четвергам он ходит в одну и ту же лавку за бинтами — старую, с деревянной дверью, без камер. Там его и взяли. Семь человек. Альфы-боевики, накачанные подавителями феромонов, чтобы не поддаться на возможную течку (которой не было). Оглушили, скрутили, надели блокирующий ошейник — особую модель, которая давила на гортань при любой попытке говорить. Дазай не мог даже вдохнуть полной грудью, не то что позвать на помощь. В подвал его бросили через час. Подвал был без окон, с бетонным полом, покрытым старой кровью — здесь пытали до него. Ошейник сжимался при каждом ударе сердца, оставляя на коже красные полосы. Дазай сидел в углу, прислонившись спиной к стене, и ждал. Он не боялся. Он был спокоен той особенным, трупным спокойствием, которое приходило к нему в моменты опасности. Внутри — холодная, ясная пустота. «Если они убьют меня, — подумал он, — Чуя найдёт их трупы. Всех. До седьмого колена. Это будет красивым зрелищем». Он почти улыбнулся, но ошейник сжался, и улыбка превратилась в гримасу боли. Генерал вошёл через два часа после заточения Дазая. Он был огромен — не ростом, а массой, присутствием. Его феромоны пахли диким, неконтролируемым гоном, смешанным с медикаментами: специальные инъекции усиливали его инстинкты, делая из человека зверя. Генерал не пользовался подавителями — он гордился своей силой, своей яростью, своей способностью насиловать разумом. — Знаменитый Пожиратель альф, — усмехнулся он, нависая над Дазаем. — А выглядишь как дохлая рыба. Я ожидал большего. Дазай поднял голову. Ошейник сжался — он всё равно попытался улыбнуться. Получилось криво, с кровью — ошейник порвал кожу на шее. — А я ожидал, что меня убьют красиво, — прохрипел он. — А здесь — бетонный подвал и мужик с перегаром. Сплошное разочарование. Генерал не ударил. Он наклонился, схватил Дазая за подбородок, сжал так, что хрустнули челюсти. — Ты пахнешь... ничем, — сказал он, принюхиваясь. — Это бесит. Но у меня есть лекарство на этот случай. Он достал шприц. Жидкость в нём была мутно-розовой — индуктор течки, запрещённый во всех кланах. Вещество, которое заставляло омегу впадать в течку даже с атрофированными рецепторами. Цена — полное выжигание обоняния и высокий риск сердечного приступа. — После этого ты будешь пахнуть как настоящий омега, — усмехнулся Генерал. — А потом я покажу тебе, что делают с такими, как ты. Дазай смотрел на шприц. Внутри — не страх. Только усталость. «Ну что ж, — подумал он. — Похоже, эксперимент окончен. Жаль. Не успел узнать, что болит в груди, когда смотрю на того альфу». Он закрыл глаза. И в этот момент дверь подвала взлетела на воздух. Чуя Накахара вошёл в облаке бетонной пыли и кровавого тумана — охранники у двери были живы ровно до того, как он прошёл мимо. Он не дрался. Он уничтожал. Без криков, без рыка, без инстинктов — он был тихим, страшным, вычислительным. Генерал обернулся. Его зрачки заметно сузились. — Игрушка пришла спасать омегу? — усмехнулся он. — Как трогательно. Чуя прошёл в центр подвала. Встал между Генералом и Дазаем. Небольшой — на фоне Генерала он казался подростком, но в его позе было столько силы, что даже воздух сгустился. — Отойди от моего омеги, — сказал он. Голос — ровный, холодный, почти скучающий. Точно такой же, как у Дазая при первой встрече их на складе. Генерал замер, а потом дико расхохотался. — Твой омега? Ты посмотри на него! Он не пахнет, не чувствует, не умеет любить. Он — бракованная кукла. Выбрось его, Накахара или я выброшу его за тебя. Чуя сделал шаг. Медленный. Его глаза — тёмно-синие, почти чёрные. — Знаешь, в чём разница между тобой и мной? — спросил он. — Ты видишь в нём брак. А я вижу в нём единственного человека, который не пытался сделать меня нормальным. Он ударил первым. Бой длился недолго. Генерал был сильнее — его феромоны давили, как пресс, заставляя альфу входить в гон. Но Чуя не впадал в гон. Он был трезв, холоден и взбешен одновременно. Он бил по суставам — туда, где броня не защищает. По горлу — коротким рубящим ударом, от которого Генерал захрипел. По виску — локтем, вложив вес всего тела, и Генерал пошатнулся, но не упал. Он упал, когда Чуя сломал ему колено. Один удар — ногой, с разворота, вложив в него всю злость, которую Чуя копил месяц, пока Дазай спал на его диване, воровал его футболки и пах ландышами в его постели. Генерал рухнул на колени. Чуя подошёл вплотную, взял его за волосы, заставил смотреть вверх. — У тебя есть десять секунд, чтобы сказать своё последнее слово. — Ты... ты не посмеешь меня убить, — прохрипел Генерал. — Мой клан объявит войну... Начнется охота на тебя... — Я не буду тебя убивать, — сказал Чуя. — А вот он будет. Накахара отпустил Генерала и повернулся к Дазаю. Омега сидел в углу, обхватив колени руками. Ошейник всё ещё давил на шею — кожа вокруг была красной, воспалённой, кое-где сочилась сукровица. Но глаза... глаза горели. Не от страха, а от дикого восторга. — Ты пришёл, — прошептал он будто в бреду. — Ты пришёл за мной. — Ключи от ошейника, — сказал Чуя, протягивая руку. — В моём левом кармане. Чуя наклонился, достал ключ, отстегнул ошейник. Ошейник упал на пол с тоскливым звоном. На шее Дазая осталась багровая полоса — след от металла, въевшийся в кожу. — Больно? — спросил Чуя. — Не знаю, — ответил Дазай. — Я перестал различать боль и все остальные чувства. — Сейчас различишь. Чуя протянул руку. Дазай не взял её — он вцепился в рукав куртки Чуи, как утопающий в спасательный круг, и прошептал: — Ты не поставил мне метку. — Что? — Ты мог... Когда у Генерала был гон, ты мог войти в ответный гон и поставить на мне метку. Законную. Насильную. Никто бы не осудил. А ты не сделал. — Потому что я не хочу тебя метить, — сказал Чуя. — Я хочу, чтобы ты оставался со мной по своей воле. Дазай посмотрел на него. Долго. Пристально. Так смотрят на лекарство, когда не знают, вылечит оно его или убьёт. — Ты опасен, Накахара, — прошептал он. — Знаю. Чуя поднял его на руки. Дазай был выше — ноги волочились по полу, голова свисала, одно колено упиралось Чуе в живот, — но Чуя держал его так, будто вес не имел значения. Он нёс его через подвал, мимо стонущего Генерала, вверх по лестнице, сквозь дым и запах крови. — Куда мы идём? — спросил Дазай, зарываясь лицом в чужую шею. Запах Чуи — море, металл, порох — забивал ландыши. Впервые Дазаю не хотелось быть одному. — Домой, — ответил Чуя. — Будем разбираться, что у тебя там болит в груди. — А если это раковая опухоль? — Тогда умрёшь на моих руках. Я люблю кровавые концовки. Дазай усмехнулся — слабо, почти беззвучно — и закрыл глаза.

***

Они не поехали домой сразу. Чуя завёз Дазая в круглосуточную клинику — подпольную, мафиозную, где не задают вопросов. Врач, старый омега с седыми волосами, обработал раны на шее, сделал укол антибиотиков и объявил: — Ошейник был настроен на удушение при попытке говорить. Ещё два часа — и гортань была бы раздавлена. Ваш омега — везунчик. — Он не мой омега, — сказал Чуя. — Я его игрушка, — поправил его Дазай с кушетки. — Или он моя. Мы ещё не определились с ролями. Врач посмотрел на них, вздохнул и выписал обезболивающее. В машине по дороге домой Дазай молчал. Смотрел в окно на мокрый асфальт, на отражения фонарей в лужах. — Ты не входил в гон, — сказал он наконец. — Я видел, как генерал давил феромонами как прессом, а ты даже не пошатнулся. Как? — Контроль, — ответил Чуя, не отрывая взгляда от дороги. — Учился с пятнадцати лет. Альфа, который не контролирует свой гон — не альфа, а тупое животное. — А ты — не животное? — Я — монстр. Но монстр с тормозами. Дазай повернул голову. Посмотрел на Чую в профиль — резкие скулы, сжатая челюсть, глаза, которые смотрят прямо перед собой, потому что если он посмотрит на пассажира, то может врезаться в столб. — Покажи мне свой гон, — попросил его Дазай. — Нет. — Почему? — Потому что если я войду в гон рядом с тобой, я тебя трахну. Не спрашивая. Не раздумывая. А потом буду ненавидеть себя за это. Ты этого хочешь? Дазай задумался. — Не знаю, — честно ответил он. — Часть меня — да. Часть, которая хочет чувствовать что угодно, даже боль. Но другая часть... — Другая? — Другая хочет, чтобы ты трахнул меня без гона. Просто потому, что я тебе нравлюсь. А не потому, что природа так приказала. Чуя резко выдохнул — как будто его ударили под дых. — Ты просто невыносим, — сказал он. — Я знаю. Они доехали до дома в тишине.

***

Дома Чуя обработал ссадины на шее Дазая. Смыл кровь. Сделал укол успокоительного — обычную дозу для омеги, но Дазай редко пользовался лекарствами, и его разморило почти сразу. — Не спи, — пробормотал он, лёжа на диване в чужой футболке и трусах. Чуя сжёг его одежду — она пахла генеральским потом, и это вызывало у альфы тошноту. — Я хочу... не терять сознание. Боюсь, что проснусь, а тебя нет. — Я здесь, — Чуя сел на пол рядом с диваном. Прислонился спиной к мягкому подлокотнику. — Ты сплошной идиот. Омега, который боится одиночества, но убивает всех, кто рядом. Ты противоречишь сам себе. — В этом вся прелесть, — вздохнул Дазай. — Я — живое противоречие. А ты... ты единственный, кто на это купился. Он протянул руку вниз — и запустил пальцы в волосы Чуи. Перебирал их медленно, неумело, как человек, который никогда никого не гладил по голове. — Твои волосы пахнут шампунем, — сказал он. — И морем. Я не знаю, как шампунь может пахнуть морем, но он пахнет. — Это мой запах. — Альфы не пахнут морем. Альфы пахнут мускусом, потом и желанием. А ты пахнешь... отпуском. Как будто я никогда не был в отпуске, но если бы был, то пахло бы так. Чуя молчал. Пальцы Дазая скользили по его затылку, лениво, успокаивающе. Чуя не отстранялся. — Ты не боишься, что я задушу тебя во сне? — спросил Дазай сонным голосом. — Ты не задушишь. Тебе будет скучно без меня. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже коллекционирую. Только не пальцы. А моменты, когда ты не притворяешься. Дазай замер. Потом его пальцы сжались — не больно, почти ласково. — Какие моменты? — Когда ты спишь. Когда ты варишь кофе и думаешь, что я не смотрю. Когда ты вчера утром улыбнулся, потому что я назвал тебя «Осаму». Впервые. Дазай убрал руку. Зарылся лицом в подушку. — Отстань, — глухо сказал он. — Не отстану. Ты сам пришёл. — Я уже жалею об этом... — Врёшь. Дазай не ответил. Он заснул, свернувшись калачиком, сжав кулаки у груди, и проспал без снов восемь часов. Чуя просидел рядом до утра.

***

Это случилось через три дня после боя с Генералом. Дазай пришёл к Чуе в спальню сам. Он стоял в дверном проёме, закутанный в чужой халат, босиком, с бинтами на запястьях, и смотрел в пол. — У меня нет течки, — сказал он. — Совсем. Мой организм не вырабатывает достаточно феромонов для полноценного цикла. Я — пустышка. Бракованный Омега. Чуя отложил книгу. — Ты пришёл сказать мне то, что я и так знаю? — Я пришёл... — Дазай запнулся. Провёл рукой по волосам — нервный жест, который Чуя уже выучил. — Я пришёл попросить тебя поставить на мне метку. Чуя медленно сел на кровати. — Объясни. — Метка изменит мои рецепторы. Феромоны начнут работать иначе. Возможно, я смогу чувствовать. Хотя бы твой запах. Хотя бы что-то. — Метка — это не лекарство. Это кабала. — Для нормальных омег — да. Для меня — это шанс стать чуть менее мёртвым внутри. Чуя встал и спокойно подошёл к Дазаю. Взял его за подбородок — мягко, без силы — и заставил смотреть в глаза. — Ты не мёртвый, — сказал он. — Ты боишься. А это совершенно разные вещи. — Я не боюсь. — Боишься. Ты боишься, что без метки я оставлю тебя. Что я найду нормального омегу, который будет пахнуть чем-то приторно сладким и просить защиту у меня... Что я устану от твоей беспросветной пустоты... Дазай дёрнулся, пытаясь вырваться, но Чуя держал крепко. — Я не устану, — сказал Чуя. — Я уже устал от нормальных омег. Ты — первый, кто не пытается меня приручить. Ты — первый, кто пахнет не желанием, а вопросом. «Почему ты не боишься?» — вот чем ты пахнешь, Осаму. И это самый красивый запах, который я когда-либо нюхал. Дазай замер. Его глаза расширились. — Ты... ты чувствуешь мой запах? — Я чувствую не запах. Я чувствую тебя. Это разные вещи. Дазай выдохнул. Судорожно, как человек, который тонул и вдруг коснулся дна ногами. — Тогда... тогда трахни меня. Без метки. Без узла. Просто будь во мне. — Ты уверен? — Я никогда ни в чём не уверен. Но с тобой... с тобой я хочу попробовать. Чуя поцеловал его. Впервые за их знакомство — по-настоящему, не коротко, не в лоб, а глубоко, медленно, изучающе. Дазай не умел целоваться — он замер, открыл рот слишком широко, дышал слишком часто. Чуя учил его — языком, губами, дыханием. — Расслабься, — прошептал он прямо в губы. — Ты не на задании. Ты дома. Дазай всхлипнул и расслабился. Чуя раздел его медленно — сантиметр за сантиметром. Не как любовник, а как археолог, который раскапывает древний артефакт: осторожно, благоговейно, с пониманием, что каждый новый слой может быть последним. Тело Дазая было картой боли. Шрамы — не только на запястьях, но и на груди, на животе, на бёдрах. Точечные, как от игл. Линейные, как от лезвия. Один — длинный, через всё левое ребро — похожий на след от удара чем-то тупым и острым одновременно. — Кто? — спросил Чуя, проводя пальцем по самому старому шраму. — Я сам, — ответил Дазай, не отводя взгляд. — В пятнадцать. Хотел проверить, чувствую ли я боль. Оказалось — да. Но только физическую. — А эмоциональную? — Не знаю. Никто никогда не пытался её причинить. Чуя наклонился и поцеловал шрам. Дазай вздрогнул. — Что ты делаешь? — Лечу, — сказал Чуя. — По-своему. Он целовал каждый шрам. Каждый рубец. Каждую отметину. Дазай лежал неподвижно, тяжело дыша, и не понимал, почему его глаза становятся мокрыми. Он не плакал. Слёзы текли сами, без его ведома. — Остановись, — прошептал он. — Нет. — Пожалуйста. — Нет. Чуя дошёл до низа живота. Поцеловал линию трусов. Замер. — Скажи мне «нет», и я уйду. Обещаю. Без обид. Дазай схватил его за волосы — сильно, до боли. Притянул к себе. — Не смей, — прошептал он. — Никогда. Ты слышишь меня? Никогда не уходи. Чуя улыбнулся. Жёстко, нежно, безумно. — Договорились. Он стянул с Дазая трусы — медленно, чтобы тот мог его остановить в любой момент. Дазай не остановил. Чуя подготовил его пальцами — долго, терпеливо, смазывая слюной и лубрикантом, который держал в тумбочке на всякий случай. Дазай ёрзал, стонал, царапал простыни. Он не привык к нежности. Он не знал, что делать с теми звуками, которые вырывались из его горла. — Не сдерживайся, — сказал Чуя. — Я не умею... не сдерживаться. — Научишься. Чуя вошёл в него медленно. Дюйм за дюймом. Дазай выгнулся, вцепился в плечи Чуи, оставляя следы ногтей. — Больно? — спросил Чуя. — Да, — выдохнул Дазай. — Но... хорошо. По-другому. — Как? — Ты... ты не пытаешься причинить боль. Ты пытаешься сделать приятно. Я не знаю, что с этим делать. — Просто чувствуй. Не анализируй. Чувствуй. Чуя начал двигаться. Медленно, глубоко, глядя Дазаю в глаза. Омега смотрел в ответ — непривычно открыто, без масок, без ширм. В его взгляде не было желания. Не было страсти. Было что-то другое. Что-то, для чего у Дазая не было названия. — Поцелуй меня, — попросил он. Чуя наклонился — и поцеловал. Долго, глубоко, пока дыхание не закончилось. Они двигались в унисон — как будто практиковали этот танец годами. Дазай больше не царапался, не кусался, не пытался контролировать. Он просто лежал, разметавшись по простыням, и позволял Чуе делать с ним что угодно. — Я... — начал он и замолчал. — Что? — Я чувствую. Не твой запах. Не феромоны. Я чувствую тебя. Твои руки. Твои губы. Твоё дыхание. Чуя ускорился. Дазай застонал — громко, не стесняясь, как будто впервые разрешил себе быть громким. — Можно мне... — прошептал Чуя, — можно мне войти в тебя полностью? Не узел. Просто... до конца. — Да, — выдохнул Дазай. — Чёрт возьми, да. Чуя вошёл до конца — и замер. Не двигался. Просто стоял на коленях между ног Дазая, тяжело дыша, и смотрел на него. Дазай был прекрасен. Несмотря на шрамы, на бинты, на усталые глаза. Он был прекрасен тем, как он сдавался — не врагу, не системе, а человеку, который не требовал от него быть другим. — Ты кончишь? — спросил Дазай. — Не в тебя. Без твоего разрешения — нет. — Я разрешаю. — Ты уверен? Дазай взял лицо Чуи в ладони. Посмотрел в глаза. — Я никогда не был так уверен ни в чём. Кончи в меня. Сделай меня своим. Без метки. Без узла. Просто... своим. Чуя кончил. Судорожно, глубоко, с тихим стоном, который застрял в горле. Дазай почувствовал, как тепло разливается внутри — и заплакал. Впервые за десять лет — не от боли, не от манипуляции, а от того, что его приняли. Чуя упал рядом. Тяжело дыша, потный, сбитый. Обнял Дазая за талию и притянул к себе. — Ты как? — спросил он. — Живой, — ответил Дазай. — Впервые за долгое время — живой.

***

Они лежали в темноте. Дазай прижимался спиной к груди Чуи, а сам Чуя перебирал его волосы, расчёсывая спутанные пряди пальцами. — Ты не поставил мне метку, — сказал Дазай в тишину. — Ты не хотел. — Я хотел. — Ты хотел проверить, сделаю ли я это. Проверил. Я не сделал. Дазай повернулся и посмотрел Чуе в лицо — слабый свет из окна падал на скулы, делая тени глубже. — Ты меня не присвоил, — прошептал он. — Почему? — Потому что ты уже мой, — ответил Чуя, закрывая глаза. — Метка — это для чужих. А ты — не чужой. Ты — моя самая любимая игрушка, Дазай Осаму. Ты мой. Без метки. Без узла. Навсегда. Дазай прижался лицом к его груди. Вдохнул запах моря, металла, пота — смесь, которая пахла домом. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что не испугался. За то, что не сломал. За то, что позволил мне быть сломанным рядом с тобой. Чуя не ответил. Он просто обнял крепче и провалился в сон. Дазай не спал. Он слушал, как бьётся сердце Чуи — ровно, сильно, как барабан войны. Считал удары. 72 в минуту. Спокойный, уверенный ритм. И в груди у Дазая снова кольнуло — тепло, больно, странно. «Кажется, — подумал он, переплетая свои пальцы с пальцами Чуи, — я нашёл то, что искал. Не метку. Не игрушку. Не коллекцию. А...» Он не договорил. Он ещё не умел говорить такие слова. Но он решил, что научится.

***

Прошёл год.

Дазай не перестал быть ужасом мафии. Он по-прежнему взрывал склады, похищал документы и смеялся в лицо врагам. Но теперь у него было место, куда он возвращался после каждого подвига — квартира на седьмом этаже, где всегда горел свет, потому что Чуя боялся темноты (никогда не признавался, но Дазай заметил на третий день). Чуя не перестал быть идеальным альфой. Он по-прежнему вёл переговоры, ломал кости и пил вино в одиночестве на балконе. Но теперь рядом всегда стояла вторая кружка — с пережжённым кофе, который Дазай варил каждое утро и каждый раз пробовал, кривился, но пил, потому что хотел научиться его делать для Чуи. Они не носили меток. Не надевали ошейников. Не говорили «я тебя люблю» — только «ты моя игрушка» и «пошёл нахер чёртов псих». Но каждую ночь Дазай сворачивался на груди Чуи, а Чуя гладил его по волосам, перебирая спутанные пряди, и думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Когда рядом с тобой человек, который не требует от тебя быть лучше. Которому ты нравишься таким, какой есть — сломанным, опасным, нечувствительным. — Система проиграла, — сказал однажды Дазай, глядя на звёзды через открытое окно. — Про какую систему ты говоришь? — не понял его Чуя. — Я говорю про ту, которая говорит, что омеги должны быть тихими, а альфы — главными. Я — самый громкий омега в этом городе. А ты — альфа, который слушается свою игрушку. Чуя усмехнулся. — Я не слушаюсь. Я выбираю. — Разница? — В выборе есть свобода. В подчинении — нет. Дазай долго подумал. Потом сел, посмотрел на Чую своими тёмными, колючими глазами и улыбнулся — той улыбкой, которую никто не видел, кроме Чуи. Растерянной, почти нежной, совсем не похожей на маску. — Тогда я выбираю остаться, — сказал он. — Каждый день вплоть до самого конца. Даже если это сломает меня. Чуя обнял его — нежно, почти бережно, как самую дорогую и страшную игрушку в своей жизни. — Уже сломался, — прошептал он. — И починился по-своему. За окном горел город. Где-то взорвался склад — Дазай забыл предупредить, что заложил новую бомбу. Чуя вздохнул и взял телефон — звонить подчинённым, чтобы убирали следы игр Дазая. А сам омега зарылся лицом в его шею, вдыхая запах моря, металла и дома. И в груди у него болело. Но теперь он знал, как это называется.