Дурман проклятой луны

А будет ли что-то? А будет ли драма? А будет ли смерть? А будешь ли ты? Луна... Луна и кругом обелиски дурмана. Луна... А кругом, а кругом А кругом суета. А будет ли небо? А будет ли счастье? А будет ли радость? А буду ли я? Там, где в ночи непокорная сладость. А было ль это? Было ль это? Была ли кровь на письменах? А был ли в небе там луч солнца, где собирались впопыхах? Напрасны были ли молитвы? Иль может просто я глупа? А были ли вообще могилы? И целовал ли он меня? Ах, к чёрту, к чёрту! Право, к чёрту! Пусть даже не было всего! Пусть даже это мне приснилось! Луны дурманом поднялось! А боль?... Была ли боль? Иль просто это бредни и мираж? Была ли юность или свежесть? Иль это лишь судьбы шантаж? Был ли талант? Была ли муза? А будет ли потом всего? Плевать. Уже плевать мне, честно. Я просто жду. Абстрактного "чего". Маша плакала. Вторую ночь подряд она беззвучно всхлипывала в подушку, стараясь, чтобы её никто не услышал. Всё, что окружало, стало казаться отвратительным. Не хватало сил думать ни об ответе Лизе, ни о поступлении в колледж, ни о чём-либо ещё. Её больное и измученное воображение рождало лишь обрывочные осколки мыслей, которые не могли сложиться в целую мечту, что терзало её ещё сильнее. Она могла сосредоточиться лишь на одном: на том, чему её натаскивали. Как не завалить ОГЭ, как получить высокие баллы. Оценки стали для Маши всем, абсолютно всем. Именно они определяли отношение к ней родных. Хотя родителей у неё давно не осталось, они превратились в безликие тени. В силуэты, каждое утро кричащие на неё из-за того, что вчера она легла поздно, сделав уроки в последний момент, и якобы не смогла собраться. Они с безжалостной страстью перетряхивали портфель, изымая всё, что хоть как-то связывало её с внешним миром. Выбрасывали блокноты со стихами и прочее. Оставляли лишь тетради и учебники. Не разрешали даже взять яблоко, ссылаясь на школьный буфет и столовую, где и так можно прекрасно поесть. Телефон, отнятый ещё накануне вечером, ей возвращали только перед выходом из квартиры. И по геолокации, транслируемой с устройства, безликие тени чётко отслеживали, как Маша садится в автобус или спускается в метро, идёт пешком до школы и точно так же возвращается обратно. Вернувшись, девушке вновь приходилось обслуживать эти призраки: после того как она вызубрит все уроки и исписывает бесконечное количество черновиков для лучшего запоминания материала, ей нужно было чистить им картошку, мыть полы и оттирать кухонную раковину. Какао ей уже давно не давали. Банку заперли в самом дальнем левом шкафу над микроволновкой, а ключ хранился у отца. Точнее, у безликой тени, которой было по большей части всё равно. Но существовала и другая. И несмотря на то что обе фигуры казались безликими, у второй всё же проступал облик. Это был образ хаоса, крика, отчаяния и тотального контроля. Это была мама Марии. Именно она запретила ей общаться с Лизой. Порой Маша гадала: не померещилось ли ей всё это, не привиделись ли то море, те качели, прогулки и стихи? Но нет, они не могли присниться, ведь от Лизы регулярно приходили письма — писать по телефону теперь было нельзя. Однако эти послания даже Маше прочитать не давали: стоило маме открыть почтовый ящик и увидеть конверт, она читала его сама и не отдавала. Почему запретили дружбу с Лизой, почему подготовка к экзаменам становилась всё тяжелее — оставалось абсолютно неясным. Раньше учёба, походы в школу, общение с друзьями и товарищами были весёлыми и увлекательными. Но сейчас… сейчас всё сломал этот никчёмный экзамен. Это паршивое испытание, и колледж, куда она должна была поступить абсолютно против своей воли. Ей бы хотелось прорваться к Лизе, в столицу, в Москву. Но вместо этого приходилось гнить в провинции, потому что, как утверждали две тени, в Москве для неё нет никакого места. Тьма сгущалась. Две другие книги, о которых она даже не догадывалась, лежали на полке в мамином шкафу, и давать их никому было строго запрещено. Луна словно освещала внутренний мир Маши, полный боли от сломанной юности и несбывшейся любви в искажённой реальности. Девушка перестала плакать, встала с кровати и бесшумно подошла к окну. Она спала в одной комнате с матерью, и это делало её положение ещё более пугающим: если бы мама проснулась и увидела, что дочь стоит у окна, поднялся бы на уши весь дом и все соседи. Но, к счастью, мать не очнулась. Отодвинув штору, Маша посмотрела на небо. Там сияла полная, бледная луна, которая манила. Она притягивала странной и необъятной тоской, точно так же, как когда-то манил тот школьник. Мысли о нём давно притупились, потому что измученное воображение больше ни на что не было способно. Чтобы воспринимать огромный поток бессвязной серой каши, вывалившийся на неё в школе, ей пришлось пожертвовать собственным восприятием мира. Теперь она видела всё вокруг как скопище серых, непонятных, вязких демонов и тварей. Но среди них светились два ангела: Лиза и тот самый юноша. На деле Маша понимала, что называть его ангелом нельзя, ведь то, что он совершил, в её восприятии было абсолютным злом. Но, тем не менее, он был так прекрасен, так нежен, так долго потом извинялся. А затем… снова исчез. Пропал и раньше. Три дня она металась в беснующейся горячке. Звонила Лизе, пока это ещё было разрешено, рыдала, а после снова кричала. Он не учился в их школе. Пришёл вместе с другой на сводный бал. Но всё равно чем-то необъяснимо притягивал. И каждый день она вновь надеялась: он напишет, вернётся. Но эти надежды были наивны и глупы, словно сама исковерканная и поломанная юность. Юность, которой с детства внушали ложные понятия: семья — это не опора, где тебя поддержат и взрастят, а место, где ты должен подчиняться правилам, установленным людьми, руководствующимися лишь своими детскими неудачами. Они не смогли достичь ничего в молодости, добились всего лишь в зрелом возрасте, и их уязвлённое самолюбие теперь требовало, чтобы потомки страдали так же, как они, лишённые свободы в детстве. Этой больной, искажённой юности втолковывали, что школа и образование — это не место, где тебя ценят, слышат и профессионально спорят с твоим мнением. А пространство, где на тебя выливают поток ненужных сведений, не давая ни жизненных навыков, ни практических знаний, а лишь готовые шаблоны для заполнения несчётных экзаменационных бланков. Ей внушали, что экзамены — апогей умственного развития, и готовиться к ним нужно не через понимание, а через зубрёжку. Именно зубрить. Зазубривать всё подряд. И только так можно добиться успеха. Но на деле это было ложью. Всё внушённое с треском разобьётся о реальность. Маша интуитивно чувствовала этот надлом, но не могла осмыслить его, ведь жила как раб этой системы. Лиза пыталась вытащить её, но не хватало поэтической силы, расстояния, а главное — возможности просто постучать в дверь и буквально увести её оттуда. Лизина система была шире, но в её рамках она тоже не могла нарушать правила и вырваться из круга. Но сейчас эти размышления не занимали Машу. Она просто смотрела на Луну. Вспомнила стихотворение, которое Лиза когда-то посвятила ей, где-то сохранила и даже переписала от руки. Хотела поискать его в дневнике, но вспомнила о спящей матери. Вспомнила про безликие тени, про тварей и демонов. Потом перед глазами возник одноклассник, сосед по парте, который вечно к ней клеился, а она его постоянно отшивала. Во-первых, потому что любила другого. Имя возлюбленного она никому не раскрывала, даже Лизе назвала не настоящее. Настоящее знала лишь она одна. Но не только поэтому она отталкивала соседа. Он на переменах строил глазки всем девушкам в классе, и те отвечали ему взаимностью с кокетливым интересом. Машу это выводило из себя. В школе у неё было две или три подруги, но они не шли ни в какое сравнение с Лизой хотя бы потому, что не писали стихов. Рисовали, да. Маша рисовать не умела, но они не рифмовали строки. Квартира представляла собой две комнаты. Одна была «Машина», как сказали родители при переезде, но по сути это была комната матери. Родители не спали вместе: у них стояли две кровати, но был отдельный мамин шкаф, который трогать запрещалось. В нём находились стеклянные полки, запираемые на ключ, специально загороженные внутри книгами, чтобы скрыть содержимое. Единственное, что принадлежало Маше, — журнальный столик с несколькими средствами гигиены: шампунем, кондиционером для волос и лаком для ногтей. Красить лицо ей категорически запрещали, утверждая, что макияж в юности — признак стремления к разврату и пороку, которых она должна избегать. Если же ей вдруг вздумывалось перед школьной фотосессией или балом зайти к подруге и накраситься, с ней потом неделю не разговаривали, лишь удваивая и утраивая наказания. А наказывали часто: отбирали телефон, часы, сидели рядом и молча наблюдали, как она делает уроки. Просто сидели и смотрели холодным, ледяным, строгим взглядом. Именно тогда Маше начинало казаться, что это тени, окружающие её лишь затем, чтобы молча ждать, когда она сойдёт в их мир. Мир таких же призраков, которым плевать на всё происходящее вокруг и на людей. Маша вернулась в кровать. В соседней комнате спал отец. Там же располагались гостиная и кухня. В гостиной стоял диван, напротив — телевизор, чуть дальше — стол, затем кухонная зона и узкая ванная. Санузел был на троих, с унитазом и душевой кабиной. Она закрыла глаза, пытаясь уснуть, но сон не шёл. Вторую ночь подряд мучила бессонница. Плакала Маша очень тихо, мать её не слышала. Хотелось рыдать, но уже не так остро, и она решила перетерпеть. Спать всё же надо было: завтра снова вставать в 6:30, чтобы ехать в школу. Девушка попробовала привычные методы. Начала представлять море, прогулки по воде, любимый город, его горы. Но стоило вспомнить Лизу, как желание воображать пейзажи пропало. Попыталась считать овец, но не могла сосредоточиться. Тогда стала придумывать длинные слова и подбирать к каждой букве ещё десяток таких же. Это погружало в лёгкую дремоту, но не давало полного сна. В конце концов она решила прекратить, и, раз уж не спится, подумать о чём-то глобальном. Она любила разговаривать с собой на отвлечённые темы, ведь это хоть на секунду приоткрывало щель за рамки системы, в которой функционировала как элемент. Сегодня Маша задумалась: почему люди врут сами себе? Первое, что пришло в голову: попытка оправдать собственную совесть и предстать в своих глазах лучше, чем есть на деле. Обманывая других, ты выставляешь себя в выгодном свете, это даётся легко, и вскоре становится нетрудным обмануть и себя. Она углубилась в рассуждение. «Но если мы обманываем себя, — подумала Маша, — то совершаем двойную ошибку, ведь каждый знает, в чём грешен. Зачем скрывать это от того, кто и так всё знает? Наверное, это делается… — пыталась она понять с какой целью. — Быть может, чтобы в дальнейшем заручиться силой не врать и стать лучше». Человек часто говорит неправду даже о самом себе, или, находясь в одиночестве, убеждает себя в чём-то. Маша мыслила категориями своей системы, поэтому пример пришёл соответствующий: «Вот я сделал уроки, сейчас пойду и прочитаю письмо от подруги». Но на деле он не сделал задания. Открыл тетрадь, взглянул и решил, что это не тот день, когда можно отложить на вечер. И развлекается до ночи, потом обманывает родителей, говоря, что всё готово, а вечером осознаёт, что ничего не сделано. Приходится метаться в потёмках, пока об этом не узнают взрослые. Дальше думать расхотелось: представлять очередные наказания мерзких тварей больше не было сил. Маша задумалась над другим: почему её бросил тот, чьё имя она избегала называть? Хотя почему бы не произнести его мысленно? «Как же его звали?» Она попыталась вспомнить, но имя уже стёрлось из памяти. Остались лишь улыбка, внешность, голос. Голос был страстным, глубоким, тихим и одновременно громким, завораживающим, как эта луна, ангельским. Он взывал к ней, заклинал, молил. Нежно успокаивал. А запах? От него всегда пахло лёгкими весенними цветами, теплом и хлебом. Иногда сквозила нота крови и пота, но всё перебивало ощущение витающей в воздухе искренности, лёгкого утреннего тумана. А как он брал её за руку, как смотрел в глаза! Ой, этот взгляд! В нём отражалось всё сразу: от страсти до боли. Они гуляли по центральной улице раз в три дня, когда мама её отпускала. Тогда он покупал Маше всё, на что она только смотрела, ведь своих денег у неё никогда не было. Родители не выдавали. «Как же его зовут? А, точно. Филипп. У него был младший брат, Эдвард. И этот Эдвард смотрел на Машу не менее влюблённо, чем старший, но ему было двенадцать, а старшему — шестнадцать. Что может двенадцатилетний мальчик?» Маша очень мило к нему относилась, часто рассказывала шутки, и он смеялся. Был довольно обаятельным и харизматичным. Но оба брата учились в другой школе. Если бы они, или хотя бы Эдвард, ходили в Машину школу, она бы сто раз могла всё вернуть. Но Филипп сейчас не отвечал. Она пыталась звонить, даже на школьных переменах, потом удаляла историю вызовов, но это не помогало: отец каждый вечер пробивал номер по базе и спрашивал, кому звонила. Там было видно, что звонила именно она. И каждый вечер следовали крики, наказания, лишения. Поэтому она просто перестала набирать номер. Маша балансировала между прекрасным сном и мрачной реальностью отчаяния. А ведь Филипп говорил, что её глаза имеют необычайное сходство с луной. Вот, мол, луна в ночи, полная, на которую она только что глядела, и её глаза — такие же серые и красивые. Маша не верила в эти бредни. Казалось, он говорит просто ради комплимента, от лукавого, либо чтобы призвать её, либо выпендриться. Чего он хочет, ей самой было непонятно. В конце концов сон всё-таки опутал её, связал голову тяжёлым дурманом, и Маша погрузилась в него. Ей снилась Лиза. Будто они стали принцессами в двух королевствах, но те находились далеко друг от друга. А потом приснился он — Филипп. Приехал как бедный странник, но оказался принцем. Машу хотели выдать за старого генерала, но он увёз её в последний момент из дворца. По пути они встретили Эдварда, и все втроём направились в Лизино королевство. Там Маша повенчалась с Филиппом, а Эдвард — с Лизой. Сон был очень красивым и счастливым, и как он привиделся, учитывая всё происходящее, было совершенно непонятно. Но настало утро. Очередное мерзкое утро, очередной отвратительный день, в который надо было жить просто… просто потому, что кто-то так решил. А Маше, если честно, жить уже не хотелось. Она часто представляла ситуации, которые даже в мыслях рисовать нельзя. Но втайне её терзала какая-то непонятная, страшная радость и гордость, когда она фантазировала, как на её могилу придут родители и станут плакать. Хотя рассудок твердил, что этого не будет. Точнее, это внушало её абсолютно искривлённое сознание, в котором она уже стала никому не нужна. Раньше, в детстве, стоило маме начать кричать, да даже просто что-то предложить, Маша воздействовала на неё, падая на кровать, дрыгая ногами, крича и плача. Мать отступала. Затем это перестало работать, и она молча, покорно делала всё, что велела мать. А вечером с работы возвращался отец, Маша плакала, и он за неё заступался. Но потом, видимо, понял, что заступаться бесполезно, иначе достанется и ему. Родители сплотились и стали единым злом. Папа, правда, был меньшим злом, так как по большей части всегда стоял за Машу и пытался смягчить наказание, но в последнее время и этого не делал — он очень много работал. Мама тоже устроилась, стала трудиться до изнеможения, приходить по вечерам уставшей, и вот они, измотанные, срывались на крик, на эти резкие, яркие, но в то же время бледные и непонятные призывы, доходившие до дома как страшные тёмные угрозы. Наконец-таки проклятый и мерзкий день с очередной школой, криками и воплями закончился. Вечером, когда родители вышли на пятнадцать минут сходить в магазин или прогуляться, Маша поняла: она больше этого не выдержит. Открыла стол, достала тетрадь и решила написать дневник, выплеснуть всю боль и отчаяние, всё, что сливалось внутри и некуда было деть. Ведь она не могла ни позвонить Филиппу, ни Эдварду, ни написать Лизе, ни рассказать школьным подругам или учителям. Об этом знала лишь подушка, а теперь — бумага в тетради. «Вчера вечером меня что-то сильно рассердило. Это чувство было детским, наивным — словно кто-то снова попытался вмешаться в мои планы, разрушить то, что я выстраивала. Но, оглядываясь назад, я понимаю: всё произошло не случайно. Не случись то знакомство, я бы никогда не пришла к этому. Всё началось с песни. Я слушала *Imagine* и была уверена: это гениально. Вы спросите: „Почему именно *Imagine*? Это же песня Джона Леннона, а не The Beatles. Почему ты полюбила всю группу из-за одного солиста?“ Честно? Я просто решила: чтобы понять Леннона, нужно сначала по-настоящему узнать The Beatles. Я хотела „познакомиться“ с ними лично, через музыку, а потом уже углубиться в Джона. И в итоге я влюбилась в Леннона, но это пришло позже. А до этого… До „Битлз“ мой мир был простым. Моя настоящая жизнь началась с музыки. Иногда я ловлю себя на мысли: Фредди Меркьюри не существует. Физически — нет. Но я верю, что его энергия, его „наблюдение“ за нами никуда не делось. Он не „рождён“ заново, он вечен. Знаете, в чём моя главная мысль? В судьбу нужно верить, но не стоит её испытывать. Это опасно. Не играйте с огнём. Это может стоить жизни. Моя личная „религия“ часто не даёт мне правильных ответов. Я не умею быть милой, когда нужно. У меня всё получается, только когда я действую не по плану. Ведь никто не знает, что случится через минуту. Я верю в хаос и спонтанность. Рок-н-ролл расставляет всё по местам. Он даёт свободу проявить себя, расслабиться. Моё поведение изменилось, когда я пошла в ту новую школу. Честно? Мои одноклассники казались какими-то слишком серьёзными, закрытыми. Парни вообще неприятные. Они, черти, уже зовут меня снова идти в это „гнусное заведение“ завтра. Я чувствовала себя чужой. Шли дни, и я поняла: буквально за 6 минут урока жизнь может перевернуться. Это странно — быть школьницей в таких условиях. В наших классах никто не знает, что будет через секунду. Я тоже не знаю. Но мы цепляемся за любую возможность выжить.* *Кроме музыки, я живу творчеством. Почти все мои стихи — о моей подруге. Я так сильно грустила, хотела убраться, привести всё в порядок. Я хочу делать сюрпризы не по плану. Я хочу писать стихи для себя. Всё было отлично, пока я не завела этого „знаменитого“ знакомого (или кумира?), когда в игре всё только начиналось. Жизнь — очень странная штука.»