Tender Truths / Нежные истины

Илья, натянув куртку, вышел через заднюю дверь, спустился по ступенькам и свернул за угол к небольшому катку под открытым небом, который был у них на участке. Солнце уже начало садиться, и на улице стало прохладнее, чем пару часов назад, когда Шейн вывел Марию покататься. Пока Илья шёл, его дыхание превращалось в пар. Первым ему на глаза попался Шейн, скользящий на коньках спиной вперед. Его волосы сияли в лучах заходящего солнца. Их дочь, ростом почти в два раза ниже его, неуклюже и агрессивно двинулась вперёд, но всё же умудрилась не упасть. Шейн радостно рассмеялся и кивнул ей, чтобы она развернулась и на этот раз забрала шайбу с собой. Мария заныла, сказав, что устала. Она просто хотела кататься на коньках. Хоккей был слишком сложным. Это был не первый раз, когда Илья слышал подобные протесты. Мария была энергичной, спортивной и считала своих родителей, особенно Шейна, лучшими на свете, хотя он думал иначе. Она любила хвататься за всё подряд, брать на себя больше, чем могла осилить. Ей нравилась идея стать хоккеисткой, как её отцы, и ей нравилось радовать Шейна. Но как только она выходила на лёд, даже если умоляла об этом накануне вечером, тяжёлая работа и тренировки ей надоедали. Ей хотелось сразу и без усилий стать такой же хорошей, какими, по её представлениям, были её отцы. Когда это не получалось, она теряла интерес. — Что, уже? — спросил Шейн. Илья невольно напрягся, готовый выйти на лёд и вмешаться. — Я хочу есть, — пожаловалась Мария, стягивая шлем. Её рука безвольно повисла вдоль тела. Шейн, остановившись, опустил клюшку. — Ужин готов, — выпалил Илья, и они оба посмотрели на него, только сейчас заметив, что он за ними наблюдает. Шейн повернулся к Марии: — Как раз вовремя. Плечи Ильи расслабились. Мария радостно закричала. Когда они подъехали к Илье, Шейн посмотрел на Марию и сказал: — Ты же знаешь, что можешь просто прийти сюда и покататься, да? — Знаю, — ответила Мария, даже не взглянув на него. Её мысли были заняты макаронами с сыром, которые Илья приготовил специально для неё — теми самыми макаронами с сыром, которые Шейн когда-то даже не позволял положить в тележку в супермаркете, не говоря уже о том, чтобы принести их домой. Илья наблюдал за тем, как Шейн помогал Марии сойти со льда. Она цеплялась за его руку, покачиваясь на коньках, а затем села на скамейку, чтобы расшнуровать их. Он опустился на колени, чтобы помочь ей. Илья тяжело сглотнул, наблюдая за ними обоими. — Где твои ботинки? — спросил Шейн. Илья огляделся. Ему потребовалось некоторое время, чтобы найти их дальше по катку, и когда он вернулся с ними, Шейн всё ещё сидел на корточках перед Марией. — Тебе нравится кататься на коньках, правда? — спросил он её. — Да, — ответила она, рассеянно болтая ногами и стаскивая перчатки. — Потому что тебе не обязательно играть в хоккей, — сказал Шейн, звуча так, словно понимал, что говорит что-то не то. — Но я хочу быть похожей на тебя, — широко улыбнулась Мария. Шейн выглядел слишком ошеломлённым, чтобы ответить. — Если хочешь быть похожей на папу, ты должна следить за тем, чтобы еда на твоей тарелке не соприкасалась, — сказал Илья серьёзным тоном. — Или распечатывать маршрут по GPS, чтобы не смотреть на экран за рулём. Или следить за погодой, чтобы расслабиться — да, именно это тебе и нужно делать. Если ты будешь играть в хоккей, то станешь такой же, как любой хоккеист, но если будешь смотреть прогноз погоды, чтобы расслабиться, то станешь похожей на папу. — Я не это имела в виду, глупенький! — воскликнула Мария, радостно хихикая над его подколками, отчего Шейн закатил глаза. — Я хочу иметь такие же большие кубки, как у тебя! — М-м-м… А как насчёт того, чтобы я подарил тебе один из кубков, если ты уберёшь свою комнату? — предложил Илья. — Это гораздо сложнее, чем играть в хоккей. Очень впечатляет. Весь мир будет поражён. — Он прав, — сказал Шейн. — Это очень конкурентный вид спорта. Мария, вскочив, покачала головой: — Мне не нужен кубок за это. — Я знал, что у тебя нет того, что нужно, — сказал Илья, притворяясь разочарованным. — Но всё в порядке. Я всё ещё люблю тебя. — Папа! — заныла Мария, обращаясь к Шейну. Илью она всегда называла «папа». — Ладно, ладно, — сказал Шейн. — Пойдём домой. Твоя еда остывает. — Ты приготовил макароны с сыром?! — взвизгнула Мария, резко повернувшись к Илье. — Тс-с, — заговорщически прошептал Илья, переводя взгляд на Шейна, и добавил по-русски: — Он узнает. Впрочем, Шейн прекрасно его понял, и Мария тоже это знала, но всё равно захихикала. Это был их один из любимых моментов. — Я знаю про макароны с сыром, — подтвердил его догадку Шейн. Илья фыркнул. Конечно, знал. Прежде чем Илья успел что-либо сказать, Мария сорвалась с места и побежала вверх по лестнице к задней двери. — Машенька, Машенька, помедленнее! — крикнул ей вслед Илья. Лестница обледенела, и он боялась, что дочь упадёт. Но она уже скрылась из виду, и они с Шейном остались одни, идя по тропинке к дому. Илья мельком взглянул на мужа. Теперь, когда Марии не было, он нахмурился, а его взгляд стал расфокусированным. Илья глубоко вздохнул. Он знал, что хотел сказать, но даже спустя столько лет это давалось нелегко — говорить обо всём откровенно. Он думал, что это пройдёт, когда они начали встречаться открыто. Потом — когда поженились. Или когда они выйдут на пенсию и им не придётся жить на виду у общественности. Теперь они вместе воспитывали дочь, и это всё равно не прошло. Раньше Илья думал, что это потому, что они столько лет отрицали свои истинные чувства и скрывали их. Он винил НХЛ. Он даже винил Шейна, когда они ещё не смирились со своими чувствами друг к другу — хотя сейчас он ненавидел себя за это. Но чем старше он становился, тем больше ему казалось, что он был обречён задолго до этого. Обречён на то, что никогда не сможет расслабиться после смерти мамы. Он ни разу не смог расслабиться рядом с отцом, даже когда тот был болен и умирал. Со Светланой Илья мог быть самим собой, но только потому, что она сама разрушила эти стены, и всё равно это было непросто. Он мог быть таким и с Шейном, но всё же иногда, как сейчас, ему приходилось делать это осознанно, и от этого у него мурашки бежали по коже. — Ты очень хорошо с ней обращаешься, — сказал Илья, и по его голосу нельзя было понять, чего ему это стоило и как сильно он это имел в виду. — Как? — спросил Шейн, как будто не поверил его словам. Как будто в тот момент думал с точностью до наоборот. — Я знаю, тебе тяжело. Их взгляды встретились. Шейн в замешательстве покачал головой, не понимая, что происходит. — Она не любит хоккей, — пояснил Илья, потому что знал, что Шейну нужно услышать то, что он предпочёл бы оставить невысказанным. — Я знаю, тебе это трудно, но ты не показываешь ей этого. Она не знает, что ты разочарован. Несколько секунд они шли молча. Шейн первым машинально поднялся по лестнице, но когда они снова пошли по дорожке, Илья успокаивающе погладил его по пояснице. — Дело не в этом, — сказал Шейн. Илья резко вскинул голову: — Нет? — Нет, — ответил Шейн, его голос звучал напряжённо. Он смотрел прямо перед собой, его взгляд был расфокусирован. — На самом деле мне всё равно, что ей не нравится хоккей. То есть… мне бы хотелось, чтобы она любила. Когда она была маленькой, я надеялся, что так и будет. Но теперь… я не знаю. Мне просто всё равно. Я чувствую, что должен переживать… но не переживаю… — Это же хорошо, правда? — спросил Илья, когда они оба остановились у двери. Шейн помедлил, почесал затылок и наконец встретился с ним взглядом. — Наверное? Но это не ощущается как что-то правильное. Затем он открыл дверь и вошёл, прежде чем Илья успел ответить. Весь оставшийся вечер Илья не мог отвести от него глаз. Ни во время ужина, ни пока они укладывали Марию спать и смотрели хоккей в гостиной, периодически отвлекаясь на Марию, которая под каким-нибудь предлогом вставала с кровати: чтобы сходить в туалет, попить, взять что-то, что она забыла в гостиной, — ни когда Шейн заснул, прижавшись к Илье на диване и положив голову ему на грудь, а тот гладил его мягкие волосы. Илья всё ещё размышлял над тем, что Шейн сказал ранее. С того момента, как Мария впервые встала на коньки, Илья боялся, что настанет день, когда хоккей будет интересовать её меньше, чем Шейна. Вообще-то он стал бояться этого даже раньше — с тех пор, как они всерьёз заговорили об усыновлении. Илья неоднократно подумывал поговорить об этом с Шейном. Даже пару раз начинал, но разговор складывался так неудачно, что он сдавался. Шейн не понимал, почему его это так беспокоит и при этом ему неважно, хочет ли их дочь играть в хоккей. В последний раз всё закончилось ссорой, во время которой Илья крикнул, что не хочет, чтобы Мария чувствовала то же, что он чувствовал из-за своего отца. Это вырвалось случайно. Илья не собирался этого говорить. Особенно говорить по-русски. Шейн уже достаточно владел языком, чтобы понять слова, но гораздо лучше он понял, что значит для Ильи потерять его английский. Ссора прекратилась мгновенно. С тех пор как Мария начала учиться кататься на коньках, Шейн всегда говорил ей, что она не обязана играть, если не хочет, и неважно, насколько хорошо у неё получается, — главное, чтобы ей было весело. Каждый раз, слыша это, Илья удивлялся, надеясь, что Шейн прислушивается к его словам. Даже сегодня ему казалось, что Шейн заставляет себя говорить ей такие вещи ради него. Но Илья уже видел это иначе в своем воображении. Он всё время представлял себе борьбу. На самом деле, он так сильно боялся, что она есть, что не мог понять, что её нет. Шейн не заставлял себя говорить всё это. Он действительно так чувствовал. Итак, что же изменилось? Илья легонько толкнул его, чтобы разбудить, и Шейн очнулся, потирая глаза и потягиваясь. — Который час? — спросил он. — Время спать, — сказал Илья, взъерошивая его волосы. Шейн фыркнул. Он встал, Илья выключил телевизор, и они вместе на цыпочках пошли по коридору. Подойдя к комнате Марии, Шейн заглянул внутрь, чтобы убедиться, что она спит. В комнате горел ночник, мягко освещая её лицо. Глаза её были закрыты и неподвижны. Мария совсем не походила ни на одного из них, но у неё были веснушки, как у Шейна, и Илья сейчас с нежностью смотрел на них. Шейн взял его за руку, и они направились к их спальне. — Ты завтра снова поведёшь её кататься? — спросил Илья, садясь на край кровати и стягивая футболку через голову. Шейн раздевался, стоя перед корзиной для белья. Сначала он вывернул каждый предмет одежды наизнанку, достал всё из карманов джинсов, а потом сложил всё в корзину стопкой, едва сдерживаясь — Илья был в этом уверен, — чтобы не сложить её аккуратнее. Обычно Илья воспользовался бы возможностью подразнить мужа за это, но сегодня ему хотелось поговорить с ним о другом. — Ну, она попросила, — сказал Шейн. — Я не собираюсь ей отказывать. А что? Ты хочешь с ней пойти? — уточнил он. Илья обычно отказывался. Потому что боялся — что именно он будет слишком строг с Марией, или будет давить на неё, или заставит её чувствовать себя ничтожной и бесполезной, как будто всё, что она делает, никогда не будет достаточно для него… Илья покачал головой, чтобы прояснить мысли, но Шейн, видимо, принял это за ответ. — Я так и думал, — сказал он и, помолчав, добавил: — Знаешь, ей бы это понравилось. Может, она даже захочет поиграть, если ты там будешь. — Хорошо, — кивнул Илья. — Серьезно? — не скрывая своего удивления, спросил Шейн, забираясь на свою половину кровати и укрываясь одеялом. Илья лёг рядом. — Серьезно. Я приду. — Почему? — спросил Шейн, широко распахнув глаза. Он не мог скрыть, как сильно его это радовало. — Ей бы понравилось, — ответил Илья, пожав плечами, словно подтверждая, насколько это очевидно. — Ты не обязан, — тут же пошёл на попятную Шейн, явно опасаясь, что слишком надавил на него. — Если это… если это будет напоминать тебе об отце… — А тебе это напоминает о маме? — спросил Илья, потому что больше не мог сдерживаться. Шейн уставился на него. Они немного помолчали. — С чего ты это взял? — отвернувшись, спросил Шейн. Илья поднял брови. Взгляд Шейна расфокусировался. Они почти никогда не говорили о его маме. Вернее, говорили, и довольно часто, просто не так, как об отце или брате Ильи. Они говорили о том, как он благодарен ей за то, что она была с ним в детстве. О том, как многим он ей обязан. О том, каким хорошим руководителем она была. О том, как им повезло, что Юна — что оба его родителя, по сути, — приняли их и так сильно любили. Но никогда не говорили о том, что к тому времени, когда они были готовы признаться друг другу в своих чувствах, что-то изменилось. Хотя «изменилось» — это не то слово. Появились вещи, которые стало невозможно игнорировать. Примерно в то же время Шейн начал искать способы уклониться от различных обязанностей. Игнорировал сообщения, не отвечал на звонки. Когда он всё-таки отвечал, Илья часто слышал обрывки очень натянутых разговоров. После этих звонков настроение Шейна всегда ухудшалось. Он часто жаловался на маму, иногда даже ссорился с ней. После этого он становился очень тихим и замкнутым. Только однажды Илье удалось заставить его хоть немного открыться. Они были в отеле, на выездной игре. Шейн только что закончил разговор с мамой по телефону. Было уже очень поздно, им стоило ложиться спать, потому что утром у них была намечена игра. Он просто положил телефон на тумбочку у кровати и какое-то время сидел молча. — Шейни, — позвал Илья, но тот не ответил. Илья медленно перебрался через кровать и сел рядом с ним. — Шейни, — повторил он, на этот раз мягче, наклоняясь к мужу и легонько подталкивая его локтём. Илья знал, что это собьёт его с настроя. Хуже того, он знал, что Шейн знал, что это собьет его с настроя, и думал об этом прямо в ту самую секунду. Илью не волновало, проиграют они завтра или нет. А Шейна волновало. Илье нужно было отвлечь его от этой мысли. — Что? — спросил Шейн. — Нет, не разговаривай, — сказал Илья, прижав палец к его губам. Шейн нахмурился и хотел что-то сказать, но Илья покачал головой, цокнув языком: — Я сказал, не разговаривай. Шейн молчал. — Вот что я думаю, — протянул Илья. Шейн бросил на него недовольный взгляд, услышав намёк в его голосе. Илья надеялся, что он не заметил, насколько натянуто это прозвучало. — Я собираюсь трахнуть тебя так сильно, что ты разбудишь людей в соседних номерах. Шейн отпрянул, недоверчиво и возмущенно глядя на Илью, но ничего не сказал, и тот понял, что, как бы Шейн ни был зол в тот момент, он не против. — Но это было бы слишком легко, — сказал Илья. Шейн возмущённо фыркнул, и Илья сделал вид, что не заметил этого. — Слишком просто. Я хочу, чтобы это было непросто. Поэтому я говорю тебе, что ты не можешь говорить. Ты не можешь издавать ни звука. Когда ты разбудишь наших бедных невинных соседей… Шейн уставился на него и открыл рот, собираясь что-то сказать, но Илья зажал ему рот ладонью. Шейн не сопротивлялся. — Так вот, когда ты их разбудишь — а ты их разбудишь, — это будет потому, что даже Бог не смог бы тебя остановить, — закончил Илья и начал целовать его шею. Он почувствовал, как Шейн вздрогнул, и ухмыльнулся. Это его Шейн. — Хорошо, а теперь раздевайся. Шейн подчинился, и Илья понял, что разговор с мамой уже забыт. После того, как Илья успешно справился с задачей — хотя Шейн настаивал, что он преуспел только благодаря какой-то дурацкой формальности, придуманной им самим, потому что он не кричал, а просто стонал и стучал рукой по изголовью кровати, цепляясь за что-то, чтобы не упасть, — они приняли душ. Сначала они молча мыли друг другу головы. Потом они просто стояли под горячей водой. Илья обнял Шейна сзади, и тот наконец заговорил. — В детстве я думал, что всё будет совсем не так, — сказал он. — Что? — спросил Илья, целуя его в плечо. — Трахаться? Спорим, что нет. Шейн усмехнулся и покачал головой. — Нет. Хоккей. В детстве я и подумать не мог, что быть профессиональным хоккеистом так тяжело. Илья мгновенно стал серьёзным. Что ж, ему не удалось отвлечь Шейна от этой мысли, по крайней мере, надолго. И всё же его сердце дрогнуло от осознания того, что, скорее всего, это была единственная возможность заставить Шейна поговорить об этом. Он не может его спугнуть. — Что ты имеешь в виду? — Что хоккей — это не про хоккей. — А, — выдохнул Илья, положив голову Шейну на плечо и крепче обхватив его за талию. Он всегда знал, что хоккей будет таким. С самого детства. Для него хоккей никогда не был чем-то особенным. А для Шейна был. Когда-то очень давно. — Я скучаю по этому, — сказал он. — Когда хоккей был просто хоккеем? — уточнил Илья. — Да, — сказал Шейн, — я скучаю… я скучаю по тем временам, когда… когда… Он замолчал и откашлялся. Илья был уверен, что он плачет. Ему хотелось развернуть Шейна к себе, чтобы вытереть ему слёзы, но он сдержался, как бы больно ни было этого не делать, потому что знал: это заставит Шейна снова замкнуться. Шейн ненавидел плакать. Ему было нелегко расплакаться, но он плакал чаще, чем Илья. Илья почти никогда не плакал. В детстве он мог делать это только рядом с мамой. А став взрослым — только наедине с Шейном, и, как и ему, Илье было трудно это делать. Это противоречило всем инстинктам. Шейн всегда сопротивлялся этому, как думал Илья, чтобы дисциплинировать себя. Слёзы были предательством. Сдерживая их, он пытался вернуть себе контроль. Это ничем не отличалось от той абсурдной диеты, на которой он сидел все эти годы. Илье потребовалась целая вечность, чтобы отговорить его от неё. — Я скучаю по маме, — наконец прошептал Шейн еле слышно. — Я скучаю по тем временам, когда мама была просто моей мамой. То есть… когда она была… — Просто твоей мамой, а не твоим менеджером, — закончил за него Илья. Он знал, что Шейн добавил это только потому, что чувствовал себя виноватым, говоря, что его мама больше не его мама. Это было правдой, но ему было слишком больно это говорить. — Да, — сказал он. Помолчал немного, а потом беспомощно повторил: — Да. Прежде чем Илья успел что-либо сказать, он вытер глаза и резко обернулся. — Прости. Мне не следовало говорить об этом… — Прекрати. Тебе не нужно извиняться, — тут же возразил Илья. Они давно прошли через это, но Шейн всё равно чувствовал себя виноватым каждый раз, жалуясь на свою маму, когда мамы Ильи уже не было в живых. Илья обхватил его лицо ладонями и поцеловал в лоб, щёки и губы. — Она твоя мама. Она знает, что ты любишь её, — сказал он. — Однажды только это будет иметь значение. Илья внимательно посмотрел на Шейна, проверяя, понял ли он, что Илья хотел ему сказать. Он имел в виду, что Шейну не нужно чувствовать себя виноватым из-за обиды на свою маму. Это не делало его неблагодарным. Это не делало его плохим сыном. Он не называл её плохой матерью. Такова природа семьи. Однажды он перестанет быть хоккеистом, а его мама перестанет быть его менеджером. Она снова станет его мамой, и он сможет оставить всё это в прошлом. Илья вспомнил своего отца в последние месяцы его жизни, когда тот даже не узнавал своего сына. Отец наводил на него ужас, когда Илья был ребёнком. Он был жесток. Он разрушил его детство и преследовал во взрослой жизни. Он довел его мать до самоубийства. Но Илья играл для него в хоккей. Когда отец заболел, Илья оплачивал его счета и следил за тем, чтобы он получал лекарства. Когда он умер, Илья купил ему могилу рядом с могилами его родителей. Илья отдал ему всё, что мог, при жизни и после смерти, а всё, что не смог, изо всех сил пытался дать. И всё равно чувствовал себя виноватым за то, что не сделал больше. Потому что, несмотря ни на что, Григорий был его отцом. Ничто не могло быть важнее этого. Взгляд Шейна стал мягким, а выражение лица — серьёзным. Он поцеловал Илью. Слава богу. Илья не знал, как смог бы объяснить всё подробнее, если бы это понадобилось. Теперь Илья слишком поздно понял, что надо было оставить всё как есть, еще тогда, в душе отеля. — Чёрт, — сказал он, — не отвечай. Забудь, что я что-то сказал. Шейн покачал головой: — Нет, ты прав. Думаю, всё так и есть. Если Мария собирается играть в хоккей, я хочу, чтобы для неё это был хоккей. Я хочу, чтобы это оставалось для неё только хоккеем. Я хочу, чтобы всё, что она делает, было связано с хоккеем и оставалось им. Никто из них не сказал ничего вслух, но Илья знал, что они оба это чувствуют. Они хотели быть ей отцами. Просто отцами. Это всегда было для них непростой задачей, учитывая их карьеру. Они никогда не были просто её отцами в глазах других людей. Мария всегда будет знать их как знаменитых хоккеистов. Единственное, что Шейн мог контролировать, — это то, будет ли он вести себя просто как её отец. Откажется ли он быть менеджером, тренером, инструктором — кем угодно. Если бы они оба так делали. Илья кивнул, понимая и соглашаясь. — Но каждый раз, когда я… каждый раз, когда я говорю ей: «Тебе не обязательно играть в хоккей» или… что-то подобное, я думаю о своей маме, — сказал Шейн, тяжело сглотнув. — Я… я делаю это из-за своей мамы. Я делаю это, чтобы не быть таким, какой была она, когда я… когда она впервые поняла, насколько я хорош. Просто мне кажется… Он оборвал себя на полуслове и слишком часто заморгал. — Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал Илья, чтобы Шейну не пришлось ничего объяснять. Это было неблагодарно. Стыдно. Словно он предал свою мать. Илья тоже испытывал нечто подобное, но верность отцу никогда ничего не меняла. Ничто из того, что он делал, никогда не заставило бы его отца гордиться им. Шейн был в другом положении. Он мог заставить свою маму гордиться им. Он мог быть похожим на неё, мог делать то, что делала бы она, и заслужить её одобрение. Илья хорошо знал Юну. Она часто присматривала за их дочерью. Она обожала Марию и готова была ради неё на всё. Но теперь, когда она перестала быть менеджером Шейна, стало очевидно, что она скучает по тем временам, когда вся её жизнь вращалась вокруг хоккея. Она казалась потерянной и часто говорила, как скучно на пенсии. Хоккей по-прежнему оставался единственным способом, которым она умела общаться с Шейном, и становился единственной темой для разговоров с Марией. Хоккей был её жизнью. Очевидно, она мечтала стать менеджером хоккеиста, а то, что этим хоккеистом был её собственный сын, превзошло все ожидания. Будь у неё такая возможность, она поступила бы с Марией так же, как с Шейном. Илья сразу это понял, и Шейн тоже. Со временем, когда Мария подрастёт и сможет начать серьёзно играть в хоккей, соблазн будет только усиливаться. Илья думал, переживает ли Шейн, что его мать попытается управлять и Марией или ждёт, что он сам будет это делать. — В любом случае, тебе всё равно не стоит переживать, — сказал он как ни в чем не бывало. Шейн вопросительно посмотрел на него. Илья кивнул в сторону комнаты Марии. — Как бы сказать? Машенька не унаследует мой талант. Я не хотел говорить тебе об этом, но она приёмная. Шейн посмотрел на него с непроницаемым выражением лица. Илья улыбнулся. — Твой талант? — спросил Шейн. — Или твою скучность, слава богу, — ответил Илья, на что Шейн закатил глаза. — Что?! Хорошо, что она бездарна. Она будет просто ребенком, а мы будем просто отцами, и твоей маме не останется ничего другого, как стать просто бабушкой, как и положено. Мне не нужна талантливая дочь, мне нужна счастливая дочь. — Я был счастлив, когда был ребёнком, знаешь ли, — возразил Шейн, поддавшись инстинктивному желанию в очередной раз защитить свою маму. — Видишь? Я прав. Бездарные дети могут быть счастливыми. — Пошёл ты, Розанов, — фыркнул Шейн и, потянувшись к лампе на тумбочке, выключил её. Илья тоже выключил свою лампу и подвинулся ближе, обняв мужа за талию и положив подбородок ему на плечо. Они молчали. Илья закрыл глаза, наслаждаясь теплом его тела и запахом шампуня. Шейн взял его руку, лежащую у него на животе, и погладил большим пальцем костяшки пальцев. — Ну что ж, — сказал Илья, как будто они всё ещё разговаривали. — Я горжусь тобой. Машеньке повезло, что у неё есть ты. Шейн сначала не ответил, но потом сжал его руку. — Спасибо, — наконец сказал он, и даже в темноте Илья понял, что тот слишком часто моргает.