Зверь

Заброшенный дом в недрах Республиканского города пах сыростью, затхлостью и землёй. Опутанное гигантскими лианами и ночными тенями здание хранило молчание и надёжно укрывало четвёрку беглецов от погони, даря возможность отдохнуть и восстановить силы для следующего дерзкого шага. Неразборчивые мурлыканья мелких духов звучали, как диковинная колыбельная, но у Минг-Хуа не было сна ни в одном глазу. Проворочавшись полночи на облезлом диване, она так и не смогла задремать. В конце концов, выругавшись про себя, она бесшумно сотворила водяные протезы и тихо ускользнула наружу, навстречу луне. Её серебряный свет отозвался в Минг-Хуа древней магией, наполняющим ощущением силы и приятным, будоражащим холодком. Устроившись на небольшом возвышении, в импровизированном гамаке из лиан, женщина сосредоточенно огляделась вокруг. Какое-то время она выискивала признаки слежки в кустах и обломках неподалёку, прислушивалась к каждому шороху, дабы вовремя уловить гудение полицейского дирижабля, а затем, не обнаружив таковых, просто уставилась в бесконечное небо. Кто бы мог подумать, что заросший, кем-то заброшенный дом сейчас покажется волшебнице воды оазисом тиши и блаженства. «Всё познаётся в сравнении», — колко хмыкнула про себя Минг-Хуа. Её тюрьма была изнуряющей, удушающей, равнодушно палящей агонией. Белый Лотос превзошёл сам себя: соорудили металлическую клетку с головами драконов и подвесили в самом жерле вулкана на каком-то очередном мелком острове Народа Огня. Кругом были только камень, металл и текучая раскалённая магма — невыносимо медленный, тщательно продуманный механизм для того, чтобы не дать опасной пленнице найти воду. Минг-Хуа пошевелила водным потоком, служившим ей и рукой, и оружием, и тот переливчато сверкнул в таинственном, призрачном свете луны. Духи свидетели, она не раз и не два пробовала отыскать влагу в иссушающей её западне. Пыталась добыть собственную воду, но всё было тщетно: и слёзы, и пот, и слюна высыхали мгновенно. Единственной лазейкой к свободе ей виделась кровь. Ещё будучи девчонкой, она слышала страшилки от старших о волшебнице воды по имени Хама — прародительнице магии крови. Попав в плен к развязавшему войну Народу Огня, та смогла открыть совершенно новую технику, подчинить себе с её помощью крыс, а после и человека. Вот только сколько бы Минг-Хуа ни старалась, эта уникальная, животрепещущая магия оказывалась ей не под силу. Раз за разом она злостно прокусывала свои пальцы и губы, однажды даже ударилась лбом о металлический прут, словом, делала всё, чтобы получить тягучую жидкость и хоть как-то пустить её в ход. Но солоноватая, как океан на Южном Полюсе, кровь запекалась быстрее, чем Минг-Хуа успевала её покорить. А использовать охранников, как тренировочную мишень, было во сто крат сложнее: те находились слишком далеко от клетки и даже если приближались, чтобы покормить или временно усыпить, у Минг-Хуа не получалось взять циркулирующую в них жизнь в свою власть. О, в те моменты отчаянья она на все лады проклинала Катару: из-за этой безмозглой трусихи магия крови была несправедливо запрещена, и со временем во всём мире не осталось ни альтернативных источников знаний, ни других носителей этой редкой способности. Так, Минг-Хуа в конечном счёте осталась ни с чем и долгих тринадцать лет влачила жалкое существование коптившегося в вулканической печи зверя. Ей предсказуемо не давали пить. Не давали в одиночку справить нужду. Любые попытки раскачать клетку пресекались незамедлительно. Годами ей приходилось жевать сухой рис, протянутый ненавистной рукой сквозь решётку. Из-за особенности тела она не могла есть сама: приходилось, точно медведесобаке, склонять голову к металлической чашке и давиться, усиленно проталкивать пищу в саднившее горло. Многое зависело от смены её надзирателей: если охранник попадался относительно безобидный, то он снисходительно держал миску, пока Минг-Хуа набивала желудок. Если же стражник мнил себя по меньшей мере Хозяином Огня, а по большей — самим Аватаром, то миска небрежно швырялась на пол или же летела в прямиком лаву, тут уж как покажет свой характер волшебница. В первые годы заточения Минг-Хуа позволяла себе бунтовать. Кипя лютой злобой и ненавистью, она отказывалась от еды, пинала посуду, извергала ругательства так, что те эхом прокатывались по всем стенкам вулкана, а у юных представителей Белого Лотоса от страха коленки тряслись. Тогда она ещё верила в своё скорое вызволение, в то, что друзья непременно придут за ней, с наслаждением представляла, как ловко перережет ледяным лезвием глотки патрульных ублюдков. Всех. Всех до единого. Так, чтобы проклятый орден захлебнулся в крови, обагрился и возродился истинным Красным Лотосом. Однако такие демонстрации неподчинения имели слишком высокую цену: допросы, пинки в живот, чересчур близкое знакомство с магом металла, лишения пищи, угрозы жизням друзей, снотворные дротики в спину… Последние особенно приравнивали Минг-Хуа к неприрученному зверью, поскольку их и без того применяли каждую неделю, чтобы вытащить её из клетки, отмыть, досуха вытереть, милостиво переодеть в чистое и швырнуть обратно вариться. Более унизительную процедуру для пленника сложно придумать, но Белый Лотос умел удивить. Минг-Хуа тогда ещё задавалась вопросом: почему же они её не убьют? Зачем поддерживают в ней жизнь? Не проще ли было бы уморить её голодом или сбросить в кипящую лаву? Она долго пыталась дознаться у своих надзирателей, пока достопочтенная Лин Бейфонг не объявила ей, что сделает всё, чтобы преступника расколоть. «Ты ведь кричала о том, что отомстишь Белому Лотосу, — язвительно бросила шеф полиции в лицо Минг-Хуа. — Что ж, у тебя впереди целая жизнь… Попытайся». Ах да, в самом деле. Минг-Хуа дважды громко заявила о своей ненависти к ордену прямо вождю Сокке в лицо. И если в первый раз она была ещё подростком, и к её словам не отнеслись всерьёз, то во второй раз ей уже спуску не дали. На четвёртом году Минг-Хуа перестала устраивать сцены. Поразмыслила и решила прикинуться паинькой. Стать ручным зверем. Поначалу стражники здорово перепугались, учинили долгий и нудный допрос, всё пытались понять, что за игру «южная ведьма» задумала. А та всего лишь пришла к неутешительному выводу, что информацию о друзьях и о ситуации в мире привычным путём устрашения ей не достать. Было трудно, тошно и мерзко, противно до зубовного скрежета: это шло вразрез с её природой и сутью. Её душа кричала: «Убей!», а тело молча склонялось над миской с едой. И всё же примерное, уступчивое поведение исправно давало плоды. Благодаря этому она узнала, где её друзья и в каких тюрьмах содержатся. Позже ей стали говорить, какой сегодня день и как скоро обед. Один особенно болтливый охранник даже повадился рассказывать ей анекдоты, пока его сослуживцы не слышали. Он задерживался возле её клетки дольше положенного, наверняка полагая, что снискал расположение пленницы, пока Минг-Хуа видела в нём лишь наполненную жидкостью куклу. Она снова и снова пыталась воззвать к его крови, но тщетно: та, как и техники исцеления, не хотела ей покоряться. Тогда Минг-Хуа впервые ощутила надлом. «Я застряла здесь навсегда. Меня не спасут. За мной никто не придёт». Идти на сотрудничество с полицией было никак нельзя: на кону стояло слишком много жизней, которые дороги. А значит оставалось лишь одно — выжить. И не сойти при этом с ума. Тот самый болтливый охранник первым удостоился истории, которую выдумала про него Минг-Хуа. Эти фантазии в дальнейшем помогли ей не просто сохранить остатки рассудка, но и удерживать расчётливый ум на плаву. Она сочиняла самые многообразные, самые невероятные сюжеты, а позже начала бубнить о них вслух, как какой-нибудь поэт или гуру. Ходила по клетке, бормотала рассказы под нос и иногда даже смеялась из-за какой-нибудь отменной, особенно удавшейся шутки. Наблюдать при этом за рожами стражников было бесценно: те коллективно решили, что у неё окончательно «протекла крыша». Допросы постепенно сократились, как и пинки; некоторым представителям ордена даже приближаться к Минг-Хуа лишний раз не хотелось, только бы не слышать витиеватый поток её устного творчества. Помимо скрытого таланта к обстоятельным выдумкам, вскоре Минг-Хуа обнаружила для себя ещё один способ убивать время и поддерживать силы — медитацию. А ведь когда-то она насмешничала над Захиром и его стремлением перемещаться в Мир Духов, однако кое в чём «святоша» всё же был прав: пусть Минг-Хуа так и не сумела оказаться в роще Ксай Бау, зато медитация отлично помогала её телу и разуму не захлебнуться. Третьим же из основных занятий девушки в заключении стали воспоминания. От них ей становилось и легче, и хуже одновременно. Да, она многое перебирала в те долгие годы в своей голове. Спешить было некуда, как и некуда было спрятаться от себя. Надежды на побег уже едва колыхались внутри: она вырвала их, заморозила, отложила в самые глубокие трещины ледяной грудной пустоши. А на смену им Минг-Хуа, сцепив зубы, стала вытаскивать запрятанные ранее чувства — любовь и тоску. С неравной степенью силы они тянулись в три разные стороны. Семья, друзья и… Газан беззвучно выбрался из комнаты и тихо присел рядом с ней на лиану. Луна подсветила его черты, неотвратимо повзрослевшие за их разлуку, и Минг-Хуа позволила себе задержать на них взгляд. Она была зверем, которого освободили из клетки. Её клятва истребить Белый Лотос никуда не исчезла. И всё же кое-что ещё осталось внутри неё. Человеческое. То, что ласковым, неторопливым потоком воды потянулось к Газану и осторожно коснулось его руки.