Fake Trolley

Утро. Задыхающийся, шевелящий что есть сил ногами Камиль добегает до остановки. Успел, вроде успел. На улице удивительно тихо, слышно только грузные вдохи-выдохи из согнутого пополам Камилева тела, и то так, будто не до конца, не по-настоящему. И больше никого не видать, прям совсем. Странненько как-то. Впрочем, какая разница — к остановке, гордо побрякивая рогами, тут же, как на заказ, подъезжает троллейбус. Новенький, совсем свежий, наполовину жёлтый, наполовину синий и буквально сияющий на солнце, он кажется чем-то неебически занебесным. Двери, прямо сзади кабины водилы, приветливо распахиваются, и Камиль уже почти ныряет туда с наскоку, как вдруг… — Эй, ну куда в обуви-то? — Илюха? Илюха есть Илюха. Блядун порядка. — А чё… в тралике нельзя разве? — Камиль пытается возмутиться, но получается как обычно: не получается. — В этом — нет. Раскуй свои копыта, коньч. — Ты… Илюха невинно расфуфыривает чёрно-белые волосы со своего сольного сиденья за кабиной, и тут до Камиля доходит: волосы чёрно-белые. Ну или бело-чёрные, один хуй, а не синие. И чего он тут вообще забыл? — Я, да, я, — слышится почему-то слева, с другого сиденья за шторкой. — Давай уже, ехать пора. Камиль расшнуровывается, сбрасывает кроссы под звук съезжающихся за спиной дверей, поднимает глаза с пола и видит спереди всё того же Илюху, а сбоку — ещё Илюху, выглядывающего из-за шторки. Боковой Илюха обыкновенно русый, в этих своих поблядушных секс-очках, и чуть менее, как бы сказать… вместительный? Секундочку… — Да иди садись, шо завис, Камиль? — пара пухло-непухлых рук протягивается к нему, затягивая глубже в салон. — Или, может, ты лечь хочешь, а? Что скажете, парни? Оказавшийся в проходе между креслами Камиль смотрит вперёд себя — и там Илюхи. Ещё Илюхи. Много Илюх. Молодые, постарше, большие, поменьше, с щетиной, без, в спиритоджерсях всех мастей и просто в своей одёже, древние блондиноволосые, древние синеволосые, древние красноволосые, древние лысоволосые, ещё русые, ещё красные, бело-розовые, ещё лысые, снова русые, чисто белые, длинные, недлинные, завязанные, распущенные, любые. И все глазеют на него, одинаково неодинаково, жарят этими ни с чем не сравнимыми взглядами, будто хотят убить на месте, сожрать, выпить, закопать, а на деле просто… нежно увивают собой отовсюду и пытаются понять, вникнуть в тебя, добраться до самой глубины. Камиль уже впустил Илюху. Давно. И всё равно, даже через годы, от одного такого взгляда в трусах тут же становилось неспокойно — а уж сейчас, когда взгляд нихуя, блять, не один… Камиль стоит, теряет доступ к буквам и чувствует, как из приоткрытого рта по подбородку уже бежит целая струйка слюны. И капает на пол. — Добро пожаловать в фейк такси, — шепчет Илюха-чернобел сзади, мурашечно обнимая за рёбра. — Такси? — Илюха-блонд справа поодаль возражает, с непрошибаемо умным ебалом. — По-моему, всё-таки троллейбус, не? — Ну фейк троллейбус, хуле нет, — руки тихо взбираются по рёбрам выше, и тёплый нос утыкается во впадинку между лопаток. — Камиль, — шёпот сводит с ума, буквально, — чем займёмся по дороге? Ты знаешь, у нас много вариантов, — пиздец… — Только скажи. Камиль не умеет разговаривать. Но знает: без этого ничего не будет. Поэтому роется в высохшем — вся влага ушла в другое место — мозгу, в поисках хоть чего-то, вроде находит, цепляется, вдыхает побольше воздуха, приподнимая Илюхины ладони вздымающейся грудью, и выдыхает, просит: — Хочу всё. И всех. Илюхи улыбаются, все вместе, своими солнечно-маниакальными улыбками. Поднимаются с кресел из лотосных поз, а вдали, на подъёмчике, в самой троллейбусной жопе, незанятые сиденья бесшумно пересобираются в гигантскую кровать. — Ложись, зайка. Будет тебе всё. Илюхин эскорт ведёт Камиля прямо, мимо других стоящих, как на страже, Илюх, до тех пор, пока Камилево тело не раскладывается по постели на спине. Зрелище убивает: Илюхи скапливаются перед ним, пока на дистанции, переглядываются так шкодно, что волосы на ногах восстают, превращаясь в шерстяные валики, и начинают медленно, медленно, неумолимо раздевать друг друга. И засыпать снятыми вещами Камиля, вконец охуевшего, жадно втягивающего все Илюхины запахи. А когда дождь одежд заканчивается, и голые, разогретые, возбуждённые Илюхи уже почти нависают над ним, из головы троллейбуса доносится ещё голос: — Никого не забыли? Это Илюха. Последней модификации. Выбирается из водительской кабины, выбирается из шмоток, встряхивая свежим синим штормом на башке, и присоединяется к… коллегам, встаёт в их главе. — Бля, а… — Камиль уже задыхается, не вывозит, — кто тралик тогда ведёт? — Автопилот, Камиль, — Илюха-последний склоняется над ним, гладит ладошкой пепельные пряди, и остальные Илюхи тут же льнут ближе. — Сегодня мы точно не сдохнем. Камиль не согласен: он точно сдохнет. Только потом, не сразу. А сейчас… сейчас Илюхины руки на нём. Тёплые, мягкие, буквально бесконечные, под футболкой, в штанинах шорт (или в шортинах шорт?). Футболка снимается через верх, шорты, с трусами, через низ, покрова больше нет, и Илюхи, обложившие всю кровать и всего его, берутся за него полностью, целиком. Ладони, языки заласкивают каждый мускул, который вообще существует, каждую клетку кожи, от ступней, выше по икрам, бёдрам, тазу, талии, груди, спине, шее, голове — и им всё мало, всё равно. Илюхи сосутся с Камилем в три рта, сосутся друг с другом, сосут Камилю — нет, не сосут, а прям отсасывают, отсасывают истошно торчащий член во столько ртов, сколько физически там невозможно поместить, но им, конечно, поебать, и на законы физики, и на Камилеву укукуевшую кукуху. Они всего лишь хотят, чтобы Камиль закончился как человек — прямо так, в коконе Илюхиных мясисто-стройных тел, в калейдоскопе разноцветных волос, в килотоннах слюней, губ, улыбок, между рассыпным строем сладко стоящих хуёв, которые все бы высосать, да некак: рот-то один, не то что у них. И за всем этим, где-то по бокам, в щёлочках меж туловищ, видно окна, а за окнами — поля, а на полях — пышные цветущие аегисы, радостно светящие эгидами вслед мчащему вперёд троллейбусу. Камиль не помнит, как кончает. Камиль не помнит, как его кончают. И обканчивают. Он просто лежит, весь в жидкостях, весь взмокший, взнеженный, обнятый всеми Илюхами мира — его мира, — и думает, насколько может думать: вот теперь пора. Глаза закрываются. Свет идёт навстречу, подгоняемый Илюхиными дыханиями, и… Утро. — Тебя там опять всю ночь ебали? Илюхино слегка обеспокоенное лицо встречает Камиля, едва тот распахивает веки. Их кровать, их комната, их квартира. Всё как всегда. — В смысле? — ну, в каком-то смысле да. — Ты стонал как будто. — А, бля… да сон был такой, интересный. — Ха, — Илюхина шелкопрядная бровь чуть подпрыгивает. — Я тебя понял. — Это с тобой было! — и с тобой, и с тобой, и ещё с тобой… — Да ладно, даже если не со мной, я ж не буду ко сну ревновать, я ж не долбоёб, — Илюха цветёт зубатой лыбой и вспархивает с матраса во всей наготе. — Ревность вообще хуйня, для неуверенных. Будешь чего-то? Кофе? Чай? В рот мне накончай? — Давай попозже чутка, а? Я пока поваляюсь… — Ну валяй. Илюха подныривает к изголовью, целует Камиля в губы, мягко и ненавязчиво, на пару секундочек, и уматывает упиваться кофем, пока Камиль с ужасом — ладно, не с ужасом, но с удивлением — вдруг обнаруживает у себя в трусах нечто мокрое. И липкое. Рассказать Илюхе? О том, как он… они… его… туда-сюда. Он может посмеяться — что уже неплохо, Илюхиного дикого смеха много не бывает, — а может… — Илюх! Там, короче, такое дело было… А может и возбудиться. Надо попробовать.