Немерено

Илья не мог точно сказать, когда всё это началось. Казалось, он родился с этим чувством глубоко внутри, и оно ждало момента, чтобы явить себя. Как таймер. *** Привкус металла обволакивает его язык неприятной ржавой плёнкой, и Илья несколько раз пытался с концами проглотить его, но вкус только сильнее въедался в нёбо. В желудке в один липкий плотный ком сжался весь его несуществующий завтрак. Его сейчас вывернет этим ебаным йогуртом. Что он вообще пытается этим доказать? На общей кухне G2 можно было услышать звон падающей булавки и скрип ложки о пластиковые стенки. Йогурт здесь как вода. Илья пытается поставить ложку прямо, но она снова падает на бок и пачкается. Отвратительно. Он берёт ложку за самый краешек и пытается сделать вид, что предыдущие четыре попытки не закончились так же. Илья подносит её ко рту и ждёт секунду, будто сейчас что-то изменится и йогурт перестанет быть на вкус как замешанный в сточной воде мел. Он даже ничем не пахнет. Дома он хотя бы пах химозными ягодами, в составе которых букв больше, чем в условиях соглашения Google. Его маме так или иначе никогда не нравилось то огромное количество сахара, которое кладут внутрь всех этих творожков и ряженок. Глаза у неё были цепкие, как у орла, и она всегда едва заметно хмурила брови, вчитываясь в мелкий текст на обороте. Наверное, для неё все эти буквы с циферками что-то да значили. Илья вспоминал, как она вертела упаковку йогурта в руках лишние пару минут, прежде чем наконец уложить её в тележку и взять его за руку. Возможно, холод молочного отдела супермаркета напоминал ей больницу. Она могла покинуть рабочее место после семи вечера, но работа никогда не покидала её даже по выходным. Возможно, он просто скучает по холоду её рук. Свои у него всегда слишком горячие. Шестнадцать лет — много на словах. И он на словах для себя решил, что ему много и его много. Много было мыслей. Много было длинных конечностей, которыми сложно управлять, и они несуразно делают всякие глупенькие вещи. Например, в одиночку сухо пикают мид на эко-раундах, кидают смоки не под правильным углом. Пакуют чемоданы в Берлин. Йогурт удалось проглотить только с третьей попытки. Упаковка полетела в ведро почти вслепую и, спасибо боже, приземлилась внутрь. Этого бы всё равно никто не увидел, но ему так не хотелось вставать ради второй попытки — его ноги затекли в идеальном положении. Илья не решался включить свет, потому что лампа прямо над их столом была слишком яркой. А солнце ещё даже не встало. Да и он не вставал. Он даже и не ложился, чтобы вставать. Тишина ласково давила ему на плечи. И он, следуя ей, утекал вниз, на слегка прохладную поверхность столешницы, скользя по ней худыми сухими локтями. Кончик носа неловко уткнулся в гранит. Почти как дома. Дома была скатерть. В таком положении он бы давно задел сахарницу макушкой. Или хлебницу плечом. Он тянется к ней, чтобы, как обычно, поковырять прутья слишком коротко стриженными ногтями, подцепить уже облюбованный неровный край, где подушечками пальцев можно продавить маленькое углубление. Андрей хлопнет его по руке и цокнет. «Слышь, мелочь, чего мы тут сырость наводим? Окно открыто, заболеешь ещё». Спину сразу перестало обдувать. Стол слегка скрипнул. Брат навис над ним сверху, опёрся рукой, и под ней хрустнула скатерть в мелкий синий горошек. Ладони Андрея были широкие и шершавые. Илье даже не надо было поднимать голову, чтобы понять, что брат уставился на его криво стриженый затылок. Казалось, он горел. Даже неловко. Он и сам прекрасно знает, что отец неудачно его постриг. А Андрей молчит на секунду дольше положенного, чтобы Илье не казалось, что он сейчас глупенько улыбается, глядя на этот торчащий перьями позор. Аж бесит. — Да блин, отстань, видишь, я драму развожу, устал. Андрей откуда-то сверху аж задохнулся от возмущения, но как-то по-доброму. Если бы брат действительно разозлился, ему бы уже прилетел шлепок по плечу и: «Ай, чего ж ты такой костлявый, ешь давай нормально». Но Андрей так ничего и не сказал. Илью это устраивало. Андрей в целом никогда не был многословным по утрам. Да и как быть общительным, когда всю ночь провёл перед монитором и глаза щиплет как-то особенно противно. Он, наверное, голодный. Сейчас сцапает у него вторую упаковку йогурта и уйдёт обратно в свою комнату. И ложку Ильи прихватит. Потому что все оставшиеся где-то беспорядочно перемещались в кипе столового серебра глубоко в полке. Тёплая ладонь прошлась по затылку Ильи вверх, но ей было не за что зацепиться. Кровь мгновенно хлынула с лица Ильи, и он дёргано поднял тяжёлую голову со столешницы. Но рассветное солнце не ударило в глаза. Ох. Никола. Ковач легонько похлопал Илью по голове, и его губы сложились во вроде как виноватую улыбочку. В одной руке он держал пустую бутылку с водой. Вторая всё так же лежала на его растрёпанной макушке, будто приклеенная, и его пальцы мелко разглаживали спутанные короткие прядки. По шее растёкся спазм. Щёки Ильи вспыхнули, как будто к ним приложили стакан с кипятком. Между «блин, голова же грязная» и «хочу спать» его сердце замерло на «стыдно». Стыдно, что Никола нашёл его вот так вот, а не за компьютером, за практикой уничтожения всего живого на сервере. Илья должен был аннигилировать всё движущееся, а не движущееся — двигать и доминировать. Пока получилось только опозориться перед суперзвездой в футболке с пятном и тремя открытыми недоеденными йогуртами перед ним, один из которых ещё и перевернулся и сейчас растекался жалкой маленькой лужей. У неё с Ильёй много общего, вау. Нико так ничего и не сказал. Поставил бутылку на стол и исчез из поля зрения Ильи. Замечательно. Он непослушными руками запихал в рот ложку. Её бок неприятно прошёлся по зубам и нёбу. Илью мелко передёрнуло от отчётливого «клац» металла о его зубы. Никола вернулся с кипой бумажных салфеток и уставился на Илью слишком многозначительно, по его мнению. Илья действительно пытался делать вид, что он крайне увлечён йогуртом перед ним, но желудок внезапно скрутило. Блять, слишком кислое. Тонкое урчание пронеслось эхом, кажется, по всей кухне. — Ты, наверное, голодный, да? Никола не спеша отодвинул всё в сторону и принялся обмакивать лужицу салфеткой. Методично и медленно. Раз салфетка. Два. Три. Илья отложил ложку и виновато уставился на руки Ковача. Они такие...реальные? Илья убрал свои ладони на коленки. А время продолжало тянуться. Нико куда-то уходил, возвращался. Перед глазами Ильи было только неразборчивое месиво из образов. Жалюзи на окнах белые. Столешница серая. Фикус в углу искусственный. Крышечка от йогурта знакомая, голубая, похожая на домашний. У него болит голова. Он хочет нормально поесть. Он не чувствует ногу. Никола Ковач забирает у него ложку и тянется попробовать ею околомолочную бурду, которую он мучает уже час. Никола Ковач морщится и откладывает ложку обратно. Да что, блин, происходит? Он смотрит, как Нико вываливает йогурт в чашку, и до него доносится только тихое ворчание: — Ne možeš ovo jesti… ukus kao cement. Звучит как сербский. По факту — пиздец. Он ничего не понимает. Нико сейчас его поругал, Илье не показалось ведь? Нико хмурится и цокает. По спине Ильи бегут мурашки. Он точно злится на него. В чашку летит сахар и какие-то орехи. Илья уже потерял аппетит, но увести глаза стыдно. Нико мешает, пробует, докладывает. Пробует. Вздыхает. По кругу. Снова и снова и снова. И внезапно Нико останавливается. Машинально вытирает ложку салфеткой. Она снова оказывается в руках Ильи. Белая жижа становится чуть менее белой, и эта бесконечная белизна засасывает его внутрь. Что ему с этим делать? Сначала попробовать или потом поблагодарить? Или сначала поблагодарить, а только потом попробовать? Ему нужно что-либо говорить? А ему можно это есть? А Нико смотрит в упор. Как будто Илья его сейчас загрызёт. Нико всегда умел хмурить брови так жалостно, что сказать ему «нет» бывает физически больно. Илья непослушными пальцами берёт ложку и наспех проглатывает немного. Сахара в нём хватит, чтобы отправить на тот свет несколько людей с диабетом. И одного дантиста. Он слегка хрустит на зубах. Но это определённо съедобно. — Спасибо большое... очень вкусно. Илья хочет провалиться сквозь землю. Он едва-едва говорит на английском. Его акцент отвратителен, Нико, наверное, ничего не понял. Он мог только мысленно понадеяться, что Нико на него всё равно. Он сейчас уйдёт, и Илья сможет скрыться в своей комнате и молча пережить свой позор. Ну пожалуйста. В воздухе зависла тишина. На секунду Нико приоткрыл рот, но, будто опомнившись, только улыбается. — Не за что, Илья. Поешь, хорошо? Нико мягко улыбается, и Илье кажется, что рассеянный из-за жалюзи свет позади него бьёт по глазам больнее. Его тяжёлая рука снова ложится на плечо Ильи и легонько сжимает его. Илья почему-то очень хочет прижаться к этой руке щекой. Но только опускает напряжённые плечи со вздохом и молча кивает. Нико, видимо, собирался на пробежку, и он не смеет задерживать его ещё на дольше. Илья хочет перевернуть всю кухню и прикинуться смертельно голодным. Лишь бы Нико остался. Желудок скручивает в узел после третьей ложки. Но он доедает всё.