Смерть пришла

Дождь шёл третий час. Это был мелкий, неприятный дождь — не ливень, а та затяжная морось, что проникает под одежду и остаётся в костях даже спустя сутки после того, как тучи рассеиваются. Вестчестер тонул в сером мареве, и аллеи школьного парка превратились в тёмные зеркала, отражающие низкое небо. Питер стоял на крыльце особняка Ксавьера и смотрел на дорогу, хотя смотреть было не на что. Просто он не знал, куда ещё деваться. Прошло три дня. Или три недели. Он не считал. Когда теряешь человека, время ведёт себя странно. Оно растягивается, как жвачка, прилипшая к подошве, и отдельные моменты — те, которых больше никогда не будет, — вдруг набухают значением. Последний разговор. Последний смех. Последнее прикосновение. Память прокручивает их снова и снова, с жестокостью киноплёнки, заевшей в проекторе, пока изображение не прогорает до дыры. Питер мог бы прокручивать их на своей скорости — тысячу раз в секунду, — но он не хотел. Он вообще больше не хотел двигаться быстро. Её звали Эйвери. Эйвери Грин. Обычное имя для необычной девушки, хотя, когда он впервые сказал ей это — необычная, — она рассмеялась и ответила, что её способность настолько бесполезна, что ей должно быть стыдно называться мутантом. Она умела чувствовать ложь. Не распознавать, не анализировать — именно чувствовать, физически, как прикосновение холодного пальца к позвоночнику. Когда кто-то врал рядом с ней, у неё начинали зябнуть руки. Вот и всё. Никаких лазеров из глаз, никакой телепатии. Только вечно холодные пальцы в мире, где люди врут постоянно. Питер никогда ей не врал. Это было одним из условий их отношений — негласным, но непреложным. С ней это было легко. С ней вообще всё было легко. Они познакомились в столовой. Он стащил у неё яблоко с подноса — просто потому что мог, — а она даже не обернулась на звук его шагов. Просто сказала в пустоту: «Верни на место, пока я не замерзла». Он вернул. И остался. Воспоминание об этом дне — их первом дне — сейчас казалось ему выцветшей фотографией, найденной в чужом альбоме. Неужели это было с ним? Неужели он когда-то умел смеяться так беззаботно, не чувствуя этой свинцовой тяжести в груди? Дверь за его спиной скрипнула. Он не обернулся. — Питер, — голос Чарльза Ксавьера был мягким, но в нём слышалась та особая интонация, которая появляется у людей, переживших слишком много потерь. Профессор знал, о чём говорил. — Ты не спал вторые сутки. Прошу тебя, зайди в дом. — Я не хочу, — ответил Питер. Его голос был плоским, лишённым своих обычных модуляций. — Я знаю. Но это необходимо. — Вы не знаете. Профессор помолчал. Его инвалидное кресло тихо жужжало сервоприводом — единственный звук в промозглой тишине утра. — Я знаю, что такое винить себя за смерть того, кого любил, — сказал он наконец. — Я знаю, как это разъедает изнутри, как заставляет думать: Если бы я был быстрее, умнее, сильнее. И я знаю, что ты думаешь именно это, Питер. Потому что я был на твоём месте. Питер закрыл глаза. Перед внутренним взором снова вспыхнула та сцена. Они были на задании. Рутинная операция, если можно так назвать вылазку против вооружённых людей, торгующих мутантами. Ничего особенного — очередная ячейка, очередной подвал, полный клеток. Питер двигался быстрее пули, обезвреживая охранников, пока остальные прикрывали его на дистанции. Эйвери была с ними — не как боец, а как детектор. Её способность чувствовать ложь была незаменима при допросах. Она не должна была находиться в зоне огня. Она вообще не должна была там находиться. Но один из охранников оказался умнее остальных. Или глупее — это зависит от точки зрения. Он спрятался в нише, которую не заметили разведчики, и держал в руках гранату. Когда Питер пронёсся мимо, вырубая его товарищей, этот человек выдернул чеку. Он не целился в мутантов. Он просто хотел похоронить всех под завалами — и своих, и чужих. Взрыв произошёл в долю секунды. Для Питера мир замер: он видел, как расширяется огненный шар, как летят осколки, как начинает рушиться потолок. Он мог уйти. Он всегда мог уйти — это было его благословением и проклятием. Но Эйвери стояла в десяти метрах от эпицентра, и за те доли секунды, которые у него были, он не мог унести всех. Выбор был простым и чудовищным: спасти пятерых пленников-мутантов, находившихся ближе к выходу, или одну Эйвери, которая стояла в глубине коридора. Он выбрал их. Вернее, выбор сделал не он. Выбор сделала она. Она встретилась с ним взглядом через застывшее пространство — единственный человек, который не был для него статуей в его скоростном мире, потому что он всегда, всегда замедлялся ради неё, — и он увидел, как её губы шевелятся. Она произнесла одно слово. Нет. И всё. Мир взорвался. Когда Питер вернулся, потолок уже обрушился. Её тело нашли через час. Она всё ещё держала в руке выключенный фонарик — как будто надеялась, что свет поможет ей выбраться. Хэнк сказал, что она умерла мгновенно и не мучилась. Хэнк вообще много говорил в тот вечер — о гидравлическом ударе, о мгновенной потере сознания, о том, что она ничего не почувствовала. Его мягкий, интеллигентный голос журчал, как вода в ручье, и Питер слушал его, не слыша ни слова. Потому что Хэнк врал. Он не знал этого наверняка, но хотел утешить. И Питер чувствовал, как от этих слов веет холодом — тем самым холодом, который чувствовала Эйвери каждый раз, когда кто-то говорил неправду. Если бы она была рядом, у неё бы озябли руки. Но её не было рядом. И теперь он стоял на крыльце и смотрел на дождь, и мир вокруг него двигался с чудовищной, невыносимой медлительностью. Каждая капля, падающая с карниза, висела в воздухе целую вечность. Каждый порыв ветра длился час. Время, которое раньше было его слугой, стало его тюремщиком — оно не желало ускоряться, не желало проматывать вперёд эту боль, пустоту, молчание. Питер Максимофф, самый быстрый человек на планете, не мог убежать от одного-единственного воспоминания. Скотт и Джин приходили вчера. Они сидели в гостиной и говорили приглушёнными голосами — теми самыми, какими говорят с тяжело больными. Питер слушал их из своей комнаты, — он всегда всё слышал, хотел того или нет, — и не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения. Они произносили правильные слова: «она была замечательной», «она не хотела бы, чтобы ты так страдал», «ты сделал всё, что мог». Штампы. Пустые звуки. Никто из них не знал, что такое — держать в руках её холодные пальцы и греть их своим дыханием. Никто не знал, как она смеялась — закидывая голову назад, совершенно не заботясь о том, как выглядит со стороны. Никто не знал, что по утрам она пила чай без сахара и всегда оставляла кружку на подоконнике, чтобы видеть пар, поднимающийся над улицей. Никто не знал, что в последнюю ночь перед заданием они лежали на крыше школы, и она сказала: «Знаешь, я никогда не боялась смерти. Я боялась только, что умру раньше, чем скажу тебе всё, что хотела». Он тогда рассмеялся. Сказал что-то вроде: «Ты слишком драматичная». Он не спросил, что она хотела сказать. Он был уверен, что у них ещё будет время — у них, в конце концов, была вся жизнь впереди. Она потянулась и поцеловала его в лоб. Они не занимались любовью в ту ночь. Просто лежали рядом, и её пальцы перебирали его волосы, а он слушал её дыхание и думал, что это и есть счастье — вот такое, простое, тихое, лишённое спешки. Теперь он не мог вспомнить её лицо без усилия. Это пугало его. Прошло всего три дня, а черты её лица уже расплывались, как акварель, попавшая под дождь. Он помнил отдельные детали: тёмная родинка над левой бровью, которую она всегда пыталась замаскировать косметикой; маленький шрам на подбородке — подарок от кошки, жившей у неё в детстве; уголок губ, всегда чуть приподнятый, даже когда она злилась. Из этих деталей он пытался собрать целое, как мозаику, но фрагменты не хотели складываться. Лицо ускользало от него, и это исчезновение было второй смертью — может быть, даже более страшной, чем первая. На третий день он перестал двигаться быстро. Это произошло неосознанно. Он просто проснулся утром и понял, что не может. Нет, физически его способность никуда не делась — он всё так же мог обогнать звук, если бы захотел. Но желания не было. Скорость требовала воли, требовала внутреннего импульса, а внутри у него было пусто. Представьте себе двигатель, в котором закончилось топливо: все поршни на месте, все шестерёнки целы, но он не заведётся. Вот таким двигателем был теперь Питер. Он ходил медленно. Говорил медленно. Ел медленно, когда вообще вспоминал про еду. Его комната, где раньше всё вибрировало от его неуёмной энергии, теперь была наполнена тишиной — той особенной, плотной тишиной, что бывает только в домах, где кто-то умер. На пятый день он поехал к её родителям. Они жили в маленьком городке в двух часах езды от школы — пожилая пара, которая так и не поняла до конца, что за мир открылся их дочери, когда её способности пробудились. Эйвери была их единственным ребёнком. Мать, невысокая женщина с такими же тёмными волосами, как у дочери, открыла дверь и сразу всё поняла по его лицу. Она не закричала, не упала в обморок — просто прижала ладони к губам и медленно опустилась на стул в прихожей, как будто из неё разом выпустили весь воздух. Отец стоял в дверях гостиной и смотрел на Питера пустыми глазами, и во взгляде его был немой вопрос, на который Питер не мог ответить. Он пробыл у них два часа. Пил чай, к которому, честно говоря, почти не притронулся. Рассказывал о том, как они познакомились, опуская подробности, о её учёбе в школе, о том, как она помогала другим мутантам. Он не говорил о задании. Он не говорил про подвал, про гранату, про то, как она сказала «нет» вместо «да». Родителям не нужно знать детали. Им нужно знать, что их дочь была героем, и это, по крайней мере, не было ложью. Когда он уходил, мать взяла его за руку. У неё были холодные пальцы — совсем как у дочери. — Вы заходите к нам, — сказала она тихо. — Когда сможете. Она всегда так тепло о вас говорила. Питер кивнул. Он знал, что не придёт. На обратном пути он сидел в автобусе и смотрел в окно. Мимо проносились поля, леса, маленькие городки — все эти пейзажи, которые раньше он пересекал за секунды, теперь двигались мимо него с нормальной, человеческой скоростью. И впервые в жизни он не чувствовал потребности их обогнать. Смерть делит людей на две категории: тех, кто был рядом с умершим, и всех остальных. Для всех остальных Эйвери Грин была просто именем в газетной заметке, строчкой в отчёте о потерях, ещё одной жертвой в бесконечной войне мутантов за выживание. Для Питера она была вселенной. И эта вселенная схлопнулась в одну точку, оставив после себя вакуум, который не могли заполнить ни друзья, ни Профессор, ни время. Через неделю он вернулся на задания. Не потому что был готов — он не был готов и знал, что не будет готов уже никогда. Просто бездействие оказалось страшнее риска. Когда ты самый быстрый человек на планете и у тебя есть свободное время, ты неизбежно начинаешь думать. А думать о ней было всё равно что прикасаться к открытой ране — снова, и снова, и снова, с какой-то болезненной, саморазрушительной одержимостью. На заданиях было легче. Когда ты уворачиваешься от пуль и выносишь товарищей из-под огня, в голове не остаётся места для мыслей. Только инстинкты. Только движение. Хэнк заметил перемену первым. Он пришёл к нему в комнату вечером — постучал, дождался ответа, — чего раньше никогда не делал, — сел на край кровати и сказал: — Питер, я знаю, что тебе тяжело. Но то, что ты делаешь — это самоубийство. — Я не делаю ничего особенного, — ответил Питер, не глядя на него. — Просто работаю. — Ты берёшь самые опасные миссии, ты лезешь под пули, ты не спишь и не ешь. Я не телепат, но я вижу разницу между храбростью и желанием умереть. — Я не хочу умирать. — А чего ты хочешь? Вопрос повис в воздухе. Хороший вопрос. Чего он хотел? Вернуть её? Это невозможно. Забыть её? Этого он не хотел. Найти виноватых и наказать их? Но виноватых не было — кроме того охранника с гранатой, который умер на месте. Отомстить было некому. Оставалось только жить — бессмысленное, механическое существование, в котором каждый новый день был просто повторением предыдущего, без вкуса и без цели. — Я хочу, чтобы это прошло, — сказал он наконец. — Вот это. — он коснулся груди в районе сердца. — Это... оно всё время здесь. Как камень. Я не могу дышать, Хэнк. Я не мог дышать с того самого момента, как услышал взрыв. Хэнк положил ладонь ему на плечо. Ладонь была тёплой и тяжёлой. — Не пройдёт, — сказал он тихо. — Я не буду тебе врать, Питер. Такое не проходит. Оно остаётся с тобой навсегда. Но со временем эта тяжесть станет частью тебя. Ты привыкнешь. Ты научишься носить её, как носят старые шрамы — они не исчезают, но перестают болеть при каждом движении. — И сколько времени это займёт? — Больше, чем тебе хотелось бы. Питер кивнул. Он ничего не ответил, но где-то глубоко внутри — там, где ещё теплилась искра жизни, — он понимал, что Хэнк говорит правду. Не ту правду, от которой зябнут руки, а настоящую, твёрдую и неудобную, как камень в ботинке. Боль не пройдёт. Она станет его частью. Но, может быть, в этом и есть смысл — носить её с собой, как носил он когда-то её фотографию в нагрудном кармане, ближе к сердцу. Он встал и подошёл к окну. Дождь заканчивался. Сквозь облака начало пробиваться солнце — робкое, неверное, но всё же солнце. Парк перед школой блестел от влаги, и капли на ветках сверкали, как осколки стекла. Мир продолжал существовать — равнодушный, прекрасный в своём равнодушии. И Питер продолжал существовать в нём. Питер глубоко вдохнул. Впервые за неделю он почувствовал, что лёгкие наполняются до конца, что воздух доходит до самого дна. Это было похоже на пробуждение. Медленное, болезненное, нежеланное — но пробуждение. — Хэнк, — сказал он, не оборачиваясь. — Спасибо. — Не за что, — ответил тот, поднимаясь. — И, Питер... если захочешь поговорить о ней — не о том, как она погибла, а о том, какой она была, — я всегда здесь. Дверь закрылась. Питер остался один. Он стоял у окна и смотрел, как солнце разгоняет тучи, как тени становятся короче, как мир наполняется светом — тем самым светом, который она так любила. Много позже, когда его спросят об этом дне, он скажет: «Я умер тогда же, когда и она. Просто моё тело ещё не знало об этом». И это будет почти правдой — той самой, от которой у неё не озябли бы руки. Он выжил. Он продолжал дышать, двигаться, смеяться — со временем даже смех вернулся, хотя и стал чуть тише, чуть сдержаннее. Он спас ещё множество жизней и разрушил ещё множество планов злодеев. Он стал легендой, одним из столпов, на которых держалась школа. Но внутри, где-то очень глубоко, осталась комната, в которую он больше не входил. Комната, где на подоконнике стояла кружка с остывшим чаем, а на кровати лежала раскрытая книга, которую она так и не дочитала. В тот день умерли двое. Но дышать перестал только один. Второй просто научился жить с дырой в груди — как живут деревья с дуплом, как живут старые дома с трещинами в фундаменте. Трещина никуда не делась. Она стала частью архитектуры. И когда Питер Максимофф мчался сквозь время и пространство, обгоняя свет и звук, он иногда чувствовал холод в кончиках пальцев. Совсем как тогда, когда она была рядом и кто-то говорил неправду. Но сейчас лжи не было. Был только ветер скорости, и память, и бесконечная, неутолимая нежность ко всему, что он когда-то держал в руках и не смог уберечь. Её кружка всё ещё стоит на подоконнике в его комнате. Он не убирает её. Иногда, проходя мимо, он касается её пальцем. И она всё ещё холодная — как в тот день, когда он впервые сказал ей неправду. Он сказал: «Я справлюсь». Это была единственная ложь, которую он позволил себе за всю их общую жизнь. И, наверное, именно поэтому её кружка всегда будет холодной.