Всё.

Нет.

Прошу.

Только не снова.

      Приевшаяся мелодия будильника вынуждает Осаму, чуть приоткрыв глаза, протянуть ватную после сна руку к тумбочке и отключить назойливо звенящий телефон, умудрившись свалить его на пол в процессе.       Хриплый полустон — полувздох нужный чтобы дать мозгу немного кислорода для поднятия изнуренной туши в стоячие положение. Озноб пробирает его до костей стоит только одеялу спасть с понурых плеч на кровать. Привычные утренние действия и звуки: шарканье мягких тапочек с зайчиками, требовательное мяуканье, тихий щелчок и бурчание кофеварки, шум воды бьющейся о стенки ванной, легкое оглаживание тонкими пальцами прежде острого угла стола по пути на кухню, стук сухого корма о дно алюминиевой миски и глоток бодрящего кипятка без сахара. Горячая волна пробуждения окатывает с головы до ног. Дазай резко распахнул глаза и издал удовлетворенный выдох.       Абсолютно напрасный, но тщательный отбор одежды из общей серой массы однообразных тряпок был обыденным утренним ритуалом. Осаму скрупулезно разглядывает себя в запачканном зеркале и привычным движением поправляет винтажный галстук — боло с изумрудным камнем — единственную яркость среди всей прочей безжизненности наряда.       Резкий морозный воздух заставляет Осаму поправить так и норовящее распахнуться молочно — кофейное пальто. Он упрямо придерживает некогда белый шарф у лица для хоть какой-то защиты от промозглости царящей за стенами дома. Осень самое противное время года: еще слишком тепло чтобы наслаждаться снегом и безоблачным небом, но слишком холодно для прогулок по улицам. Он ежится и кутаясь сильнее продолжает свой путь.       Дверь громко хлопает за его спиной при входе в опостылевшее здание школы. Старая вахтерша буравит Осаму взглядом пока он стряхивает воду с ботинок и достает сменку. Скрючившись на маленьком черном диванчике в холле Дазай натягивает начищенные до блеска туфли на чуть промокшие носки с тихим хлюпаньем. В звенящей тишине громко разносится уверенный стук каблуков по задубевшему полу пустого коридора отдающего морозной сыростью. Осаму остановился и прикрыл глаза, на его лице расплылась удовлетворенная улыбка. Он стоял посреди пустого коридора слушая звенящую тишину. В его голове не промелькнуло ни одной мысли только шуршащий белый шум мягко окутывал его вязким облаком. Безмолвную идиллию неожиданно прервал тихий скрип двери где-то на другом конце огромного нижнего этажа. Он нахмурился и мимолетная улыбка сошла с его лица.       Еще одна львиная чашка крепкого кипятка в учительской приносит новую порцию бодрости. Осаму бросил мимолетный взгляд на потрепанное расписание в углу и тихо цокнул осознавая себя в самом неудачном дне недели. Он сидел в полной тишине монотонно щелкая ручкой в астрале на протяжении получаса, но как только стрелки достигли определенной отметки поставил ручку обратно в подставку и поспешно покинул нагретое местечко.       Осаму ловко лавировал в толкучке оживленного коридору. Преодолевая пролет за пролетом он становился все суровее и достигнув самой дальней двери третьего этажа был мрачнее тучи. Шумно вдохнув воздух, на выдохе он распахнул дверь входя в класс. Бойко преодолев расстояние в несколько метров он поднял мел с учительского стола сделал несколько резких движений и вот уже идеальным каллиграфическим почерком в верхнем левом углу выведена сегодняшняя дата.

17 Ноября

      Дазай отошел на несколько шагов и подперев голову рукой скептически оглядел получившуюся надпись. Оглушительная трель вывела его из забытья. Ровно вместе с ней еле слышно скрипнула открываясь дверь. В класс торопясь, стараясь не шуметь прошмыгнул опоздавший. До слуха Осаму донесся шепот и хлопки рук с задних парт. Он прикрыл глаза и шумно, глубоко вздохнул чтобы собраться с мыслями. Сцепив руки за спиной и полуобернувшись в сторону класса он медленно приоткрыл глаза. Наполненный тихой яростью взгляд вонзился в тощего, бледного мальчика с самой задней парты у окна. Осаму задержал на нем взгляда на несколько секунд и не получив должной реакции коротко кивнул на дверь. Легкий трепет бумаги разрезает тишину когда брюнет проносится мимо.       Остальные провожают его полными то ли сожаления, то ли зависти взглядами и лишь только за его спиной захлопывается дверь, все разом возвращаются в исходную позицию. Тридцать пар глаз точно тонкие иголки пронзают его тело едва ли не заставляя скорчиться и закрыться руками от так остро чувствоемой пытки. Безмолвная битва являющаяся традицией продолжается ровно минуту и заканчивается как только один из «авангарда» смиренно опускает взгляд на парту.       Нарастающий звон в ушах мешает Дазаю сосредоточится. Тишину пронзает резкий, но спокойный голос, словно заточенный клинок он режет пространство оглашая тему. За ним следует монотонный скрип перьев о бумагу. Перья — беспрекословно выполненное требование. Ненависть к ручкам вырвалась на свободу из многолетнего заточения во всей своей абсурдности, когда ровно год назад одна из таких бездушных пластиковый копий протекла ровно в момент выставления очередной незавидной оценки.       Четкое, с безукоризненной интонацией и образцово расставленными паузами, но леденящими нотками зачитывание Достоевского вслух. Эталонные анализы произведения написанные каллиграфическими почерками в каждой тетради. Осаму раздосадованно морщится осознавая что вся эта однообразная серость плоды его работы. Раздражающе пронзительный звонок на секунду прерывает безостановочный скрип перьев. Ни одной попытки оторвать взгляд от тетради.       В тишине звучит скрип медленно отодвигающегося стула, шуршание бумаг складываемых в кожаный портфель, тихий щелчок металлических защелок, четыре твердых шага, хлопок двери и удаляющийся стук каблуков в звенящей тишине. Лишь постылый осадок медленно растекается за ним по полу вязким шлейфом. От белых стен эхом отражается уверенный стук каблуков в мертвом несмотря на звонок коридоре. Осаму размеренно спускается по большой витиеватой лестнице, придерживая руку в белой перчатке чуть выше отполированных перил. Ни одного человека по пути в следующий кабинет, даже так яростно искомая рыжая макушка не маячит на горизонте.       Следующий час ровно такой же как и предыдущий. И последующий тоже. Туманная прострация, не желающая отступать пока не нагрянет желанный рыженький огонек в миг разгоняющий ее. Но на протяжении дня туманность пленяет только все больше затягивая чуть ли не в самые свои апатичные края. Лицо Осаму становится все больше похожим на фарфоровую маску заставляя содрогаться всех кто изъявит желание всмотреться получше. Дазай морщась от сырости спешит домой. При каждом его осторожном шаге под ногами раздается отвратительный хлюпающий звук. Придя он небрежно стряхивает обувь в прихожей и нервно, перфекционистски приводит ее в образцовый вид. Проходя мимо кухни измученно улыбается жене и игнорируя ее возмущенные возгласы о позднем возвращении направляется в кабинет. Два скрипящих поворота потускневшего ключа в поцарапанной скважине.       Кабинет приветливо встречает хозяина хлопаньем незакрытых со вчера оконных рам и летающими по всему кабинету исчирканными поэмами, и стихами собственного сочинения. Осаму игнорируя разбушевавшийся ветер с ледяным дождем и вылетающие из окна листы, делает несколько мягких шагов по ковру до противоположного угла комнаты, и вынимает из черного футляра скрипку красиво блеснувшую лакированной древесиной в свете луны.

Резкий взмах смычка.

      Казалось даже разверзнувшаяся гроза на мгновение затихла чтобы с новой силой аккомпанировать мелодичной игре идеального, но неполноценного человека. Листы не прекращали метаться по комнате ни на миг, гром рокотал без устали, а молнии распускались на небе гигантскими розами тысячи раз, но скрипка все не переставала плакать под нещадными режущими взмахами смычка. Хаос звуков разрезаемый лишь ярким как вспышка и острым как тишина заливистым голосом стонущей скрипки.       Концерт одного музыканта для всего мира и лишь ради себя одного. Но вот последняя нота была сыграна, а гроза все так же продолжила бушевать. Ничего не изменилось. Момент эйфории прошел, скрипка убирается обратно в футляр, окно закрывается, оставшиеся листы собираются и укладываются в аккуратные стопки на край дубового стола. Осаму сидя за столом вслушивался в затихающие раскаты грома за окном и отсутствующим взглядом смотрел на последние строки стихотворения на верхнем листе стопки.

C'est La Vie

Ведь человек рожден для революции и любви.

      Бред, бред, бред, БРЕД, БРЕД! Его глаза налились кровью, лицо цвета мрамора приобрело багровый оттенок, потрескавшиеся губы искривились в ядовитом оскале, а кулаки бессильно сжались. Вся стопка мнется и выбрасывается в снова открытое окно под холодные потоки еще не прекратившегося дождя. Хлопок двери, два поворота ключа в замочной скважине. Гневная записка жены и остывший ужин снова отправляются в мусорку. Мертвый свет холодильника и запах холода ударяют в лицо. Несколько бутербродов с обветрившейся колбасой и открытый на компьютере файл с работой составляют компанию на вечер. Глаза закрываются прямо за компьютером, на часах ровно три.

***

      Механическая трель будильника равносильна мощнейшему отбойному молотку. Пробуждение, тапки, душ, стол, кот, кофе, одежда, работа, дом, жена, компьютер, три часа ночи. Сон. Снова и снова. Повторяясь раз за разом.

Спать

Пожалуйста

      Молочно белый туман после очередной холодной ночи застилает все дальше метра. Сломанные фары. Вроде бы осторожная езда и не пьяный водитель. Глухой удар о бампер, капот, лобовое стекло, асфальт. Тихий хрип вырывается из горла.

Темнота.

Оглушающий писк сирены.

Тишина.

Голоса.

Пустота.

      Ритмичный писк и монотонный жужжащий звук заполняли голову. Тихий плач доносящийся будто через вату. Собственное дыхание хриплыми стонами вырывающееся из грудной клетки. Потеря момента когда перестаешь понимать. Мелькающие образы сливающиеся в сплошной тошнотворный коктейль цветов, насильно заливаемый в потухающие сознание. Равномерный писк, жужжание приборов. Тишина.

Всё.