весна

«...Американо с амаретто, горечь несказанных слов. Комом перекрыто горло, кости тают на снегу. Надорванные крылья бумажных птиц, сгусток мертвого тепла по кольцевой линии вен метро.» Весна началась дождливая, грязная. Следы талого черного снега оставляли противные лужи на полу и стекали по ступенькам эскалаторов. Люси искренне ненавидела метро в это время — все идут на работу, куча людей, звенящий в ушах шум чужих шагов и тысяч вдохов и выдохов. Она устало потёрла глаза, чувствуя, как организм даёт сбой. Словно внутри кто-то выдернул последние провода, оставив искры вместо ясности в голове. Навязчивые мысли гремели громче всего остального, это были тупые, как гвозди, повторяющиеся до тошноты идеи. Сейчас бы под поезд. Не домой, под тёплое одеяло. Под тяжёлый металл, который гарантированно поставит точку. Это казалось даже не страшным, просто логичным: грязный выход из грязной жизни. Люси свернула в сторону знакомой станции. Главное, чтобы там было не слишком людно, мало ли, вдруг она в своём невероятно красивом, блещущем кровавыми искрами финале ещё кого-то морально покалечит. Спустилась вниз, в это мёртвое, пустое нутро города. Нет, глупости все это. Как она может знать о грусти, если ещё не узнала счастья? На грязном кафеле она замечает алый лепесток розы, занесённый, должно быть, чьим-то ботинком с улицы. Он лежал прямо в лужице талого снега и грязи. Свежий, бархатистый, с загнутым изящным краем. Яркий, как капля крови на грязном бинте. Совершенно нелепый и неуместный на этой шумной, грязной станции метро. Такой же прекрасный, бесполезный и растоптанный, как её чувства. Люси посмотрела на рельсы, где в темноте уже мерцал отдалённый свет. Но в ее мыслях снова появляется Кэтти. Кэтти, на которую Люси смотрела, как на солнце, — ослепляющее, жгучее, недостижимое. Она запоминала каждое её слово, каждый случайный взгляд как священные реликвии и складывала в алтарь своего восхищения. А Кэтти… Кэтти всё равно на Люси. Она насмехалась. Изящно, с холодной улыбкой, которая делала каждую ироничную шутку ударом лезвия под ребро. И самый страшный смех — тот, что звучал во время ее работы, безумный, пугающий, даже истеричный, полный наслаждения чужими страданиями. Кэтти словно живёт через чужую боль. Вереница позорных моментов Люси перед Кэтрин никогда не прекратится. Случай за случаем, они продолжут нанизываться на единую нить, которой хочется удавиться, обвить вокруг горла и стиснуть так сильно, чтобы голова, наконец, упала с плеч. И вдруг Люси представила, как Кэтти узнает новость о её самоубийстве (или это был несчастный случай?). Не горе, нет. Лёгкое удивление. И всё. Её история сведётся к горячей новости в чьём-то рассказе, к багровому пятну на рельсах, которое зальют водой из шланга. Люси сделала шаг назад. Не потому что боялась смерти. От леденящего ужаса перед тем, что даже её последний, самый громкий поступок не вызовет в Кэтти ничего, кроме лёгкого, надменного недоумения. Её взгляд снова упал на алый лепесток. Он был грязным, но не сгнившим. Ещё не втоптанный в слякость на полу, как раздавленная вишня. Просто лежал не на своём месте. Сердце, сжатое в комок, дрогнуло. Она резко повернулась и пошла прочь, к выходу, навстречу весеннему дождю со снегом и бессмысленному, грязному, так глупо продолжающемуся дню. Оказавшись на улице, Люси не заметила и случайно наступила в довольно глубокую лужу на асфальте. Нога по голень промокла, и Люси почувствовала, как уже начинает замерзать. Эта весна слишком жестокая для Люси и ее нежного израненного сердечка, но она все равно из всех времен года предпочитает именно ее, как нечто прекрасное, нечто ещё не очень тёплое после долгой, вечной мерзлоты, такое далёкое, но дающее пустые надежды на новую жизнь.