Дим, а поехали на море?

Из окна кабинета Дмитрия Сергеевича Сеченова открывался прекрасный вид на Челомей. Тут и там сновали летающие роботы, люди внизу суетились, и с такой высоты казались совсем крошечными, маленькими. П-3 глупо усмехается, провожая взглядом пролетевшую мимо птицу. Совсем недавно началась зима. Снег орошил все вокруг, и теперь вокруг было белым-бело. Сергей невольно морщится, долго всматриваясь в ослепительную белизну. Все ужасы были в прошлом. Восставшие против людей роботы, казалось, были просто страшным сном. После всего случившегося Серёже было тяжело доверять кому-либо. Он держался особняком, уехал в отпуск почти сразу, как порядок был восстановлен. Пропал на несколько месяцев, не желая даже близко иметь отношение к событиям, случившимся в июне. Голова разгрузилась, мозг перезагрузился, тело отдохнуло, а раны зажили. А потом вернулась тоска. Тоска по работе, по грохоту пушек. Сергей не мог просто сидеть без дела. И он вернулся. Вернулся на Челомей. Вернулся к Дмитрию Сергеевичу. К этому его нежному "сынок". Уголок губ Серёжи невольно ползёт вверх, вспоминая тот сентябрьский вечер, когда он, слегка потрёпанный, с сильно отросшей бородой и волосами, заваливается в кабинет Сеченова с тихим: "Шеф, какие будут указания?". Сеченов не удивился ни пропаже П-3, ни его внезапному возвращения. В конце концов, его мальчик заслужил отдых. Он не сказал ни слова, лишь подошел и сгреб в объятия, которые сразу показались Серёже не такими уж отцовскими. А потом Сеченов его поцеловал. Снова молча. Быстро отстранился с легким румянцем на щеках, и этим серьезным и сосредоточенным взглядом, которым он смотрел на свои новейшие разработки. Взгляд ореховых глаз был мутным и почти нечитаемым. Серёжа слишком опешил, чтобы пошевелиться в тот момент, чем, наверное, и напугал Дмитрия Сергеевича тогда. — Извини, сынок, — серьезно сказал Сеченов, разворачиваясь к своему столу. Только тогда Нечаев отошёл от шока, схватил Сеченова за руку, и взволнованно посмотрел в его глаза. А потом снова притянул к себе. Так и началось у них это... черт его побери, как это обозвать. Серёжа стеснялся, смешно краснел, отводил взгляд, хмыкал в кулак. Дмитрий Сергеевич же не давил. Постепенно давал Серёже привыкнуть. Он быстро адаптировался. Даже приучил себя называть Сеченова просто... "Дима". Пусть иногда и проскальзывало у него это неуверенное "Димсергеич". Сеченов закатывал глаза и усмехался, делая вид, что не знает никакого Дмитрия Сергеевича. Из воспоминаний о приятном Серёжу вырывает тихий шмыг носом из-за спины. — Снова замёрз, Дим? — скорее утверждает П-3, нежели спрашивает. Он тихо хмыкает, поворачивая голову на академика, сидевшего слегка сгорбившись над столом, что-то внимательно выписывая в блокнот аккуратным почерком. Даже несмотря на то, что он утеплился, и заведомо надел теплый свитер под пиджак, а по настоянию Нечаева еще и теплые носки, он все равно слегка дрожал. Из-за нездоровой худобы Дима постоянно мёрз. Его пальцы всегда были холодными, ровно как и кончик носа. Серёжа постоянно возмущался касаемо худобы Сеченова, пытался его откормить, но академик был слишком упрям, утверждая, что его и так все устраивает. Так и играли они в игру "кто окажется упрямее сегодня". Серёжа тихо вздыхает, жалея, что его униформа не подразумевает чего-то вроде верхней одежды. Он бы очень хотел сейчас накинуть на плечи своего непутёвого академика свой несоразмерно огромный пиджак. — Дим, а поехали на море? — вдруг загорается Серёжа, в два шага преодолевая расстояние между странной формы окнами и широким столом, и садится прямо на столешницу, по левую руку от Сеченова, чтобы не мешать писать. Дима поднимает свой внимательный и слегка недоверчивый взгляд на своего мальчика. Приподнимает одну бровь, поправляет очки (возраст все же начинал брать свое), склоняет голову вбок. — Серёженька, ты сдурел? — спокойно говорит Сеченов, откладывая бумажки в сторону, и слегка разворачиваясь корпусом к Нечаеву. — Какое море? У меня работы по горло, — он тихо выдыхает, потирая шею, и слегка расслабляясь в кресле, разминая затёкшие плечи. — Ну, обычное. Теплое. И тебя отогреем, и отдохнем, — Серёжа невинно хлопает ресницами, прикидываясь дурачком. Хотя, может и не прикидываясь. Сеченов никогда не понимал, притворяется его Серёжа или он на самом деле такой. — Глупости не говори. Не до морей сейчас. А ты будто не наотдыхался, — снова вздыхает Дмитрий Сергеевич, намекая на трехмесячный "отпуск" Сергея и возвращаясь к своей работе. — Может, после нового года, сынок, — резко одергивает себя он, боясь, что прозвучал слишком резко. Последнее, чего он сейчас хотел, так это расстраивать Серёжу. — Ага, ага, — бурчит Нечаев, спрыгивая со стола. Он разворачивается на пятках, решая дойти до буфета, чтобы сделать Диме чай. А то совсем окалеет, несчастный. Не успевает он выйти, как со спины снова доносится громкое шмыганье носом. Он все решил. Он знал, чем сегодня займется. С победной улыбкой он выходит из кабинета.

***

— Серёж, ты куда-то собрался? — спрашивает Дмитрий Сергеевич, затягивая галстук. Еще пару дней назад он заприметил чемодан, в котором постепенно скапливались вещи, но спросил лишь сейчас. Из-за угла ванной высовывается лицо Серёжи, все в пене для бритья и с растрепанными мокрыми волосами. — Не я, а мы, — ухмыляется Серёжа, на ходу подравнивая бороду. Дима раздраженно смотрит на то, как на пол падает несколько капель пены вперемешку со свежесбритой щетиной. Это настолько выводит его из себя, что он даже не замечает, что сказал Нечаев. — Сегодня вечером чтобы пол помыл, — Дима вскидывает брови, скрещивая руки на груди. — Погоди, что ты сказал? До него наконец дошел смысл сказанного его мальчиком. — О, доброе утро. Земля вызывает Диму, приём! — широко улыбается П-3, уже вытирая лицо полотенцем. Длинные волосы нелепо спадали на лицо, заставляя Серёжу сейчас выглядеть еще забавнее, чем обычно. — Серёж, я разве неясно выразился о том, что я работаю? — уже не так уверенно вздыхает Дима. — Куда хоть? — Выбил нам путёвки на юг. Типа мне лечиться надо, а тебе стресс снимать! — Серёжа блистал, как начищенный пятак. — Какой ты у меня изобретательный, — усмехается Сеченов, притягивая Нечаева к себе, и ероша его по и без того растрепанным волосам. — Ты мог не придумывать объяснения, а просто подписаться мной. Ты же умеешь, — хмыкает Дима, выдыхая в макушку пригнувшегося Серёжи. — Ну не, так не интересно, тогда это ты бы нам отпуск выбил. А тут я. Сам. Это другое, епт, — он ластится к гладящей его руке, бормоча куда-то в грудь Димы. Со стороны последнего слышится тихий смешок. — Следи за языком, Сергей, — с наигранным недовольством бурчит Сеченов. — Дурак ты, Серёжка. Ой дурак, — Дмитрий Сергеевич тихо смеется, прикрыв глаза. Пусть Серёжа Нечаев и дурак, зато он... его дурак. Любимый дурак.

***

— Серёж, ради всего святого, сиди уже смирно, — буркнул Дима, стараясь выпутать пальцы из непослушных волос своего суженого. — Иначе поедешь так, растрепанный. — Да я и сам бы справился, ебаный пирог, — ойкнул Нечаев, поведя головой в сторону. Больно. — Язык! Ты когда нервничаешь, ты и сигарету себе поджечь не можешь, о какой причёске идет речь, Сергей Алексеевич? — по-отцовски бормочет Сеченов, укладывая очередную непослушную прядь в общий ряд. — Об обычной. И не нервничаю я! Нормально все, — продолжает сопеть Серёжа, поджав губу и словно сжавшись в комок. Он и правда не нервничал. Ну, может совсем чуть-чуть. Совместный отпуск — что-то новое в их отношениях. Он никогда не видел своего академика, вечно одетого с иголочки в костюм-тройку (даже в лютые морозы, ударившие на днях!) и с вечно аккуратно уложенными волосами, в плавках да панамке. Благо, на Юге СССР было вечное лето. — Так не нервничаешь, что чаем промахнулся мимо рта, — фыркает Дима, кивая в сторону стола, где все еще красовалась лужица темной жидкости. — Что тебя так беспокоит, сынок? — вмиг став серьезным, спрашивает он. — Ну... Димсергеич, понимаете, мы же, ну.... ну вы поняли, — Нечаев глупо разводит руками, — вы... и я... вместе. Ой, да ебись оно. Серёжа сдается, и его провал сопровождается заливистым смехом откуда-то сверху. Дмитрий Сергеевич, наконец закончивший с его прической, и удержавшись от комментария касаемо лексики Сергея, громко хохотал от нелепости ситуации. От нелепости его мальчика. Дмитрий Сергеевич снова шмыгает носом, смахивает выступившую от громкого смеха слезинку, доставая из кармана аккуратно сложенный носовой платок, и галантно вытирая нос. — Чертова простуда, — ругается он в непривычной для себя манере. Кажется, жизнь с Серёжей Нечаевым даёт свои плоды. — Ничего, Дим. Мы тебя и отогреем, и вылечим, — все еще немного неуверенный, Сережа встает, и подходит к Диме, сгребая его в охапку. Несмотря на серьезную разницу в возрасте, в росте Сеченов явно проигрывал. Как и в размере. Словно полимер, Серёжа обволакивал Дмитрия Сергеевича со всех сторон. — Нам пора выходить, если ты не хочешь опоздать на поезд, — слегка сдавленно бормочет Сеченов, хлопая П-3 по спине, требуя, чтобы ему вернули свободу движений. Стоило Серёже отпустить своего академика, тот почти сразу же выпрямился, и направился в сторону уже упакованных чемоданов. Но стоило ему ступить всего шаг... — СТО-ЯТЬ! — бодро отрапортовал Серёжа, хватая Диму почти за воротник его идеальной рубашки. — Негоже директору предприятия сумки таскать. С этим прекрасно справится его телохранитель, — широко улыбаясь, кричит Нечаев, шуточно отдавая честь. Второй раз за несколько минут Дима заливисто смеется. А Серёжа лишь улыбается. Улыбается так широко, как только позволяло его полимерное тело.

***

— И ты собрался это есть? — пренебрежительно фыркает Дима, сложив свои приборы, и теперь смотря на Серёжу, который ехидно всматривался в устриц на своей тарелке. Он парень был простой, деревенский, и таких изысков никогда не пробовал, но, раз уж их "отпуск" был за счет Предприятия, грех было не полакомиться. — Ну да. А ты не будешь? — подначивает Нечаев, подхватывая одну устрицу своими массивными пальцами, и мельтеша ей прямо перед лицом Дмитрия Сергеевича. Тот деланно натягивает повыше на нос свои солнечные очки, и отодвигается, резко чихая. От этого движения его идеальные волосы растрепались, и выглядел он теперь прямо подстать своему мальчику: растрепанно, словно воробей после купания. — Пожалуй, воздержусь. Даже моё тело протестует, — заключает Сеченов, подзывая официанта, чтобы заказать ещё горячего чая. — Ничего ты, Дима, не понимаешь, ну, — раздосадованно бормочет Серёжа, с демонстративным хлюпаньем втягивая в себя устрицу. Та, естественно, идёт не тем горлом, и парень почти сразу начинает задыхаться, стараясь избавиться от постороннего предмета в дыхательных путях. Заметно взволновавшийся Дима почти сразу подскакивает, резко хлопая Серёжу по спине, заставляя того поперхнуться и выплюнуть несчастную устрицу. — Серёжа, мать твою, аккуратнее, — вздыхает Дима, снова ругаясь. Ему явно нужно было начинать следить за лексиконом. Все еще кашляющий Серёжа смеется, жалея, что он не мог сейчас просто взять и поцеловать Диму у всех на глазах. Законы, видите ли. Поэтому он просто незаметно касается его колена под столом, когда тот возвращается на свой стул, и глупо улыбается. Дмитрий Сергеевич жест замечает, и тепло улыбается в ответ. — Ну, и как тебе твои устрицы? — саркастично спрашивает Сеченов, делая глоток только что принесённого чая. Его уши слегка покраснели: кажется, поднималась температура. — Не знаю, надо распробовать, — он снова предпринимает попытку демонстративно втянуть в себя устрицу, но попытка эта пресекается укоризненным взглядом Димы. Не хватало еще помереть у него на глазах от сраной устрицы, ебучие пироги. — Понял. Молчу. — он вскидывает руки в защитном жесте, подняв брови. Когда его Дима смотрел на него так, становилось не по себе. Обычно теплый и нежный взгляд ореховых глаз вмиг становился холодным и пронизывающим, словно крепкий черный кофе. А Серёжа ненавидел кофе. По крайней мере без сгущёнки.

***

— Да ладно тебе, пошли! — канюча, смеется Серёжа, таща Сеченова за руку в сторону моря. На курорт опускалась ночь, от чёрной глади моря отражались фонари набережной, вода шла мелкой рябью, создавая красивый узор. — Серёжа, я не собираюсь возвращаться в номер в мокрых, извини меня, трусах, — фыркает Дима, скрестив руки на груди, и замирая, как каменное изваяние, явно не намереваясь двигаться в сторону воды. Снова шмыгает носом. — Ну так сними их. В смысле, сейчас. Чё такого-то? — удивленно восклицает Нечаев, раскинув руки, словно говорил Диме, что небо голубое, а трава зелёная. — Академик Сеченов плавает голышом в море посреди ночи, — Дима вскидывает руки, делая жест, изображавший заголовки газет. — Прямо вижу, как завтра это поразит все новости. Не пори чепуху, Серёженька. — Ну дык мы ж не на набережной плавать будем. А во-он там! — он машет рукой в сторону скрытого за деревьями клочка берега, где не было никакого света. — Час от часу не легче, Сергей Алексеевич, — вздыхает Сеченов, потирая переносицу. — Давай-давай! Тебе закаляться надо! В здоровом теле — здоровый дух, Дима! — Сергей подпрыгивает на месте, явно заведенный. Дима же лишь вздыхает, позволяя сдвинуть себя с места. Все же, не искупаться в первый день — дело греховное. Пусть в СССР и не было Бога. Не успевают они дойти до отдаленного места, как Серёжа почти на ходу сбрасывает с себя одежду, и оставаясь в чем мать родила: голышом. Дима не может остановить себя от того, чтобы не рассматривать подтянутое тело своего мальчика. Пусть тот и состоял из протезов и полимеров, выглядел он...горячо. Ни дать, ни взять. Взгляд плавно скользит по ладно сложенному телу, украшенному тут и там мелкими шрамами и царапинами, по мощным грудным мышцам и по не менее мощным рукам, способным свернуть шею, кому угодно. От открывшегося вида в груди Сеченова что-то медленно теплеет, заставляя странно улыбнуться. — Ну, ты чего там застыл, как каменный? Давай, давай! — Серёжа немного ёжится от прохладного ветра со стороны моря. — Или мне помочь? Дима отмахивается, неспеша принимаясь расстегивать свою рубашку. Также медленно он развязывает шнурок на льняных шортах, и остаётся таким же нагим, как и стоявший перед ним Нечаев. — Пошли, — почти шепчет Серёжа, протягивая руку Диме. Но эта осторожность была лишь уловкой. Стоило им дойти до воды по пояс, как Серёжа без задней мысли толкает Диму перед собой, заставляя того нырнуть с головой. Когда тот вынырнул, сплевывая воду, и стараясь смахнуть прилипшую ко лбу мокрую чёлку, он ругается так, как Серёжа никогда не слышал от академика. — Кто вы и что вы сделали с моим Димой? — еле сдерживая смех говорит Серёжа, удивленный поведением Сеченова, и по привычке вытягивая руку вперед, словно готовясь атаковать перчаткой. — Твой Дима только что утонул. И вместо него теперь злой кракен! — рычит Сеченов, наваливаясь всем весом на Серёжу, и заставляя того погрузиться под воду. Их звонкий смех, кажется, доносился на сотни метров вокруг, но им было все равно. Они плескались, топили друг друга, целовались и были счастливы. В попытке в очередной раз утянуть Серёжу под воду, Сеченов неаккуратно скользит по илистому дну, из-за чего задевает коленом где-то между ног Нечаева, заставляя того сдавленно вдохнуть, стиснув зубы. Было не очень понятно, понравилось ему, или просто было больно. Однако, последующая реакция отмела все вопросы. — Ди-и-им... — заговорщически шепчет Сережа, склонившись над Сеченовым опасно близко. Его рука скользит под водой по пояснице академика, норовя спуститься ниже. Он медлит несколько секунд, позволяя Диме оттолкнуть его, но этого не следует. Однако и ответной реакции тоже. Сеченов словно замирает, тая под прикосновениями слишком горячих рук в слишком холодной ночной воде. — Серёженька, нас могут заметить, — тихо бормочет Дима, однако, не пытаясь вырваться. — Кто? Чайки? — фыркает майор, прижимаясь еще ближе. — Кругом кромешная тьма, нас только тепловизором засечь можно, — все также шепчет он в самое ухо, пока его рука, до этого покоившаяся на пояснице Сеченова, спускалась ниже, оглаживая ягодицы. — А если... — резкий вдох. — У кого-то и правда есть тепловизор... — Сеченов прикрывает глаза, откидывая голову назад, и давая майору Нечаеву отличный доступ к своей слишком уж чувствительной шее. — Димочка, ты совсем сдурел? — Нечаев пародирует интонацию Сеченова, пусть и говорит глухо, затуманенный подступившим возбуждением. — Хотя бы не в воде... — тихо рычит Дима. — В воде интереснее, — хмыкает Серёжа, наконец впиваясь губами в слегка покрывшуюся щетиной шею Димы, оставляя на ней поцелуй за поцелуем, легко прикусывая, почти сразу же зализывая, словно извиняясь. Как огромный пес, ей богу. Одна из рук, до этого болтавшаяся без дела, присоединяется ко второй, стискивая худощавые ягодицы Сеченова обеими руками. Пальцы медленно пробираются глубже, постепенно добираясь до заветного отверстия. — Имей ввиду, если я не смогу ходить... — Я буду носить тебя на руках, — шепчет Серёжа, спускаясь поцелуями к ключицам, оставляя и там легкие укусы, — как самое драгоценное сокровище, Димсергеич. Обещаю. Особо сильно прикусив левую ключицу академика, в попытке отвлечь, Серёжа резко вводит один палец внутрь, заставляя Диму слегка вскрикнуть от неожиданности и резких ощущений сразу  в двух местах. С губ Сеченова срывается тихий стон, а ладони вцепляются короткими ногтями в мощную спину Нечаева, точно оставляя там темно-бордовые отметки. — Чувствительный... — шепчет Серёжа, поднимая голову, и встречаясь взглядом с Димой. В его золотистых глазах, ставших почти черными сейчас, отражалась яркая луна. — А это я ведь еще не начал, — бормочет он, накрывая губы академика своими, вовлекая в глубокий поцелуй. Долгий, томный и отвлекающий от добавившегося второго пальца. Он ловит губами сдавленный стон Димы, и прикусывает его нижнюю губу, словно одобряя. — Хочу тебя слышать, — взбудораженно бормочет Серёжа, отстранившись, когда воздуха в легких начало не хватать. Он бормочет в самые губы академика, цепляясь за его бороду своей. Как две липучки. — Не сдерживайся, Дима. Нас никто не услышит. Он резко разводит пальцы внутри Сеченова, заставляя того не простонать — вскрикнуть. Он прогибается всем телом, еще сильнее хватаясь за спину Нечаева. Тот быстро перехватывает инициативу: подтягивает Диму на себя, заставляя того обхватить его бедрами, и одной рукой поддерживая его под спину, чтобы не свалился. Руки Сеченова быстро обвиваются вокруг шеи Серёжи, и теперь он свисал над ним, с мокрых прядей капало Нечаеву в глаза и на нос, но его это не волновало. Он был сосредоточен на своих пальцах внутри Димы, которые бережно, словно боясь повредить, подготавливали его. — Сынок, я не хрустальный, не расколюсь, — шепчет Сеченов, снова притягиваясь для поцелуя. — Спускай тормоза, П-3. Я знаю, ты хочешь. Жаркий шёпот в самые губы становится для Серёжи словно красная тряпка для разъяренного быка. Он тут же вводит третий палец, и почти сразу же разводит их, растягивая. Очередной громкий стон, перетекающий в крий, Диму снова словно прошибает разрядом тока, и он сильнее сжимает свои ноги вокруг бёдер Сергея. — Готов, мой хороший? — спрашивает Серёжа скорее для своего успокоения, нежели чтобы уточнить информацию. Дима был готов, он это знал. Сеченов не отвечает, лишь коротко кивая, всматриваясь в потемневшие глаза напротив. От кристально голубых глаз не осталось ничего, напротив него было два чёрных омута, в которых плескалась бесконечная любовь и желание. Его любили. Его хотели. И не абы кто, а его славный милый мальчик. Хмыкнув, Серёжа утыкается лбом в плечо Димы, закусив губу, и, обхватив собственный член, медленно направляет его в сторону разработанного прохода. Войдя лишь на одну головку, он шипит. — Ох, ебучие пироги, — он облизывается. — Узко-то как. Блядь, Дима... — рычит он, обхватывая Сеченова за бока, и направляя его на себя, входя глубже. Оба издают сдавленные стоны, смешанные со сладкой, но такой желанной болью. Серёжа принимается медленно, чувственно двигаться, шепча разного рода нежности, целуя везде, куда только мог дотянуться. Дима тоже не терял зря времени. Длинными пальцами он зарылся в мокрые волосы Нечаева, оттягивая их, сжимая, гладя, как Серёже нравилось. Они открыли это недавно, но Нечаев боялся даже самому себе признаться в том, как сильно ему нравилось, когда его гладят по голове, зарываются пальцами в волосы. Из размеренного и нежного, темп становится рваным, небрежным: Серёжа был на грани. Вся интимность момента, риск быть обнаруженными, луна, бликовавшая в Диминых глазах, и эти крохотные слезинки, скопившиеся в их уголках — этого было слишком много для одного бедного маленького майора Нечаева. Он сцеловывает слезинки с глаз Сеченова, делая очередной резкий толчок, чем выбивает очередной громкий стон: Дима перестал сдерживаться. Он стонал, срываясь на крик, царапал спину и кожу головы Серёжи. — Дима, я скоро... — хрипит Серёжа, стискивая руки на худых боках Сеченова, явно оставляя там багровые отметины. — Давай, мой мальчик, — надрываясь, бормочет Дима, чьё сознание сейчас с трудом балансировало на грани реальности и забытия. Рука Серёжи просачивается между их мокрых и разгоряченных тел, обхватывая член Сеченова, готовый взроваться в любую секунду. — Хочу с тобой, — шепчет Нечаев, принимаясь судорожно и рвано водить сжатым кулаком по всей длине, и ускоряя собственные толчки внутрь Димы. Их не хватает и на пару лишних минут: после очередного особо глубокого толчка, Серёжа чувствует, как прохлада воды сменяется теплотой и вязкостью. Он кончает в следующую же секунду, изливаясь внутрь. Ничего, они все равно в воде. Их сбитое дыхание сейчас, во всем этом хаосе, звучало в унисон. Дима резко обмякает в руках Серёжи, повисая на нем безвольной тряпкой. У самого Нечаева тоже не осталось сил на разговоры. Все, чего он сейчас хотел, это оказаться в постели и уснуть. — Идти сможешь, Дим? — осторожно спрашивает Сергей спустя несколько минут, когда их дыхание выравнивается. Он медленно склоняется, целуя Сеченова не дожидаясь ответа. — Могу, но не хочу, — фыркает Сеченов, сильнее вцепляясь в Серёжу. — Конечно, как же еще, ёпт. *** Тишину номера нарушает очередное громкое чихание. Серёжа снова дергается от неожиданности. — А я говорил, что купаться голышом в холодной воде — плохая идея, — недовольно бурчит в нос Дима, кутаясь в одеяло. — Закаляться надо, когда ты еще здоровый, а не когда ты уже почти больной. — Больной ты только на голову, — отмахивается Серёжа, заваривая очередную кружку чая своему возлюбленному, и щедро заливая туда молока и мёда. И пусть Дима и терпеть не мог чай с молоком, Нечаев знал: полезно. Пусть пьет. — Кто бы говорил, — отмахивается Дима, пряча лицо в одеяле так, что торчал один нос, сильно покрасневший. Краем глаза он замечает кружку, заботливо поднесенную к его лицу, и тут же морщится, учуяв запах. — Сначала заставил купаться в ледяной воде, заставил разболеться на курорте, а теперь еще и отравить меня хочешь, а? Серёжа тяжело вздыхает. Иногда Дима бывает еще более невыносимый, чем он сам. А ему казалось, что невыносимее Сергея Нечаева не сыскать человека на всем белом свете. Оказывается — можно. — Пей. Полезно, — Серёжа продолжает пихать кружку в лицо Диме. — А не то я тебе сам это спою. Понял? Меня дважды просить не придется... — он хмурится, не замечая никакой реакции. — Раз... Два... — Да дай уже сюда, — фыркает Дима, выхватывая кружку из рук Нечаева, и смотрит на неё так, словно там был налит красный полимер, а не обычный чай с молоком. — Гадость. — Сам такой, — хихикает Серёжа, внимательно следя за тем, как Дима пьет свой чай. После нескольких глотков Сеченов сдается, и Нечаев решает не давить сильнее. С его точки зрения целебное лекарство было получено, а значит до утра Дима точно не двинет кони. А утром можно и в аптеку наконец сходить. Он собирается что-то сказать, но резко слышит тихое сопение: Дима уснул. Провалился в сон не сказав ни слова. Кажется, «отрава» и правда была целебная. По крайней мере он поспит. А сон, как известно, лучшее лекарство от всего. В этом Серёжа был уверен. Он встает с кровати, на которой сидел, приглушает свет в комнате, оставляя лишь тусклую лампу в дальнем углу, на случай, если Дима проснется. Скидывает с себя халат, в котором сидел, и падает на кровать, заботливо сдвинутую, чтобы образовать двуспальную, рядом с Сеченовым. Натянув второе одеяло по самый нос, он несколько секунд просто молча смотрит на сопящий кокон перед собой, и глупо улыбается. — Люблю я тебя, Дима. Даже не представляешь как, ёбаный ты пирог, — бормочет Серёжа, закрывая глаза, и прижимаясь к кокону вплотную. Впереди еще несколько дней их отпуска, и они проведут их вдвоем. И они будут счастливы. Всегда. Потому что такую сильную любовь еще нужно постараться сломить.