Поцелуй под дождем

            Хён крепче сжал пальцы на талии Соры, вдавливая её в себя так, что хрустнули позвонки. Ему было плевать на взгляды её друзей — на их липкое беспокойство, которое повисло в воздухе, как туман над портовыми складами. Его глаза — тёмные, почти без радужки — впились в её зрачки, искали ту грань, где она наконец перестанет дёргаться и признает: некуда бежать. — Я не мог позволить тебе снова сбежать. Не попрощавшись. По-настоящему, — выдохнул он, и его губы дёрнулись в усмешке, когда он притянул её ещё ближе. Дождь не имел значения. Вода стекала по её щеке, смешиваясь с чем-то солёным, и он лениво подумал: это её слёзы или просто небо решило утопить их обоих? — Особенно когда ты выглядишь так… будто сама просишь, чтобы тебя разорвали. Свободной рукой он обхватил её лицо. Большой палец прошёлся по нижней губе — медленно, с таким давлением, словно он проверял кожу на прочность. Жест, где нежность спорила с собственничеством, и собственничество побеждало. — Скажи мне, маленький кролик. Ты готова перестать бегать и посмотреть правде в глаза? Потому что я, чёрт возьми, устал топтаться за тобой, как пёс. Сора дёрнулась. — Пусти. На. Землю, — Каждое слово отрывалось от зубов, как кусок сырого мяса. Хватка Хёна рефлекторно стала стальной. Мышцы под мокрой тканью рубашки вздулись, он на секунду представил, как игнорирует её голос, как впитывает в себя вибрацию её отчаянного тела, прижатого к нему так плотно, что между ними не осталось места даже для дождя. Но что-то в её глазах — в той затравленной, мокрой глубине — заставило его выдохнуть сквозь зубы. Он ослабил хватку. Позволил её ногам коснуться земли, но не отпустил — только осадил назад, всё ещё удерживая за поясницу. — Не так быстро, красавица, — пророкотал он низко, хрипло, и этот звук походил на треск сухих костей. — Ты не можешь сбегать каждый раз, когда воздух между нами начинает искрить. Нам нужно поговорить об этой… связи. Смотреть на неё в упор. А не прятать мордашку в плечо, как только становится страшно. Его рука скользнула с её щеки выше — пальцы запутались в мокрых волосах, дёрнули, запрокидывая её голову так резко, что она вскрикнула. Или просто открыла рот от шока. Теперь она смотрела прямо на него. И он видел: зрачки расширены, дыхание сбито. В глазах Хёна зажглась опасная смесь: желание и злость, перемешанные в равных долях. Его фигура нависала над ней, легко гася любое её движение. Дождь лил стеной — волосы прилипли ко лбу, вода катилась по острым скулам, по впадинам под глазами, стекала за воротник. Он выглядел как герой из старых гравюр. Или как демон, который забыл, кем был когда-то. — Я знаю, ты тоже это чувствуешь, — настаивал он, и голос его стал ниже, обволакивающим, но в нём прорезалась сталь. — Это притяжение. Не смей отрицать. Твоё тело врёт за тебя, даже когда твои губы пытаются выплюнуть «нет». Вторая рука скользнула по пояснице ниже. Прижала её к нему вплотную. Так, чтобы она ощутила каждый твёрдый край, каждый напряжённый мускул, каждое бедро, что удерживало её на месте. Дождь бил по лужам. Где-то за их спинами сигналила машина — далеко, будто в другой вселенной. — А теперь, — прошептал он ей прямо в губы, почти касаясь, почти кусая, — скажи мне, что ты уйдёшь. Я посмотрю тебе в глаза и поверю. Только сначала скажи это так, чтобы я не услышал в твоём голосе желание остаться. Сора не ответила. Её губы остались холодными и сжатыми — тонкая полоска плоти, которую дождь слизывал своими мокрыми пальцами. Она стояла в его хватке, как натянутая струна, готовая лопнуть, перерезать пальцы, но не сдаться. Хён чувствовал, как её сердце колотится где-то у самого горла — там, где его рука сжимала затылок, прижимая её к себе с той степенью боли, которая граничила с нежностью. Он не отстранился. Он ждал. Дождь заливал их лица, стекал в сомкнутые щели между их ртами, солёный, как вода из портового канала, смешанная с чем-то живым и умирающим одновременно. Ресницы Соры дрожали — сначала от холода, потом от чего-то другого. Хён видел это. Он всегда видел её насквозь, даже когда она пыталась выжечь себя из его памяти, превратиться в точку, в шрам, в ничто. — Не дышишь, — прошептал он в её закрытый рот, и это не было вопросом. Констатация. Приговор. — Ты всегда перестаёшь дышать, когда хочешь сделать вид, что меня не существует. Его большой палец всё ещё гладил её скулу — механическое движение, почти рефлекторное. Тот самый жест, который он ненавидел в себе, потому что он выдавал его с головой. Показывал ту трещину в броне, через которую просачивалось не убивать, а держать. Не ломать, а удерживать. Сора сглотнула. Её горло сделало судорожное движение под его ладонью — там, где он когда-то держал нож, а теперь держал её жизнь. — Отпусти, — выдохнула она, но звук вышел влажным, разбитым, как стекло под сапогом. — Хён. Отпусти, пока я не… — Что? — Он наклонил голову, почти касаясь лбом её лба. Их мокрые волосы спутались в один тёмный узел, и он почувствовал запах её шампуня — цветочный, нежный, совершенно не принадлежащий этому липкому вечеру. — Пока не сделаешь что? Ударишь меня? Снова сбежишь? Или, может быть… Он замолчал. Потому что её пальцы — ледяные, худые, с обкусанными ногтями — вдруг вцепились в его рубашку. Не оттолкнули. Притянули. С такой силой, будто она тонула и хваталась за единственный камень, который мог либо спасти, либо утянуть на дно вместе с собой. — Ты ненавидишь меня, — сказала она. Это был не вопрос. Это было утверждение, под которое она пыталась подвести фундамент, чтобы не рухнуть самой. — Да, — ответил он сразу, без паузы. — Ненавижу. До костей. До того, как у меня внутри всё переворачивается, когда ты входишь в комнату. До тошноты. До желания разбить чью-то морду, потому что кто-то посмотрел на тебя. Его голос сорвался на шёпот в конце. И этот шёпот был страшнее любого крика. Сора посмотрела ему в глаза. Те самые глаза — тёмные, почти без радужки, в которых она всегда искала намёк на ту грань, где заканчивается чудовище и начинается человек. Она не находила её годами. И сейчас — она вдруг поняла, что никакой грани нет. Он всегда был и тем, и другим одновременно. И это не отменяло того, что она чувствовала каждый раз, когда оказывалась с ним в одной комнате. — Значит, и я тебя ненавижу, — сказала она, и её голос дрогнул на последнем слоге так, что ложь стала видна невооружённым глазом. — Ненавижу то, как ты смотришь. Как дышишь. Как пахнешь после дождя. — Я пахну кровью и потом, — усмехнулся он, и усмешка вышла кривой, почти болезненной. — Ты ненавидишь не это. — Нет, — выдохнула она. — Не это. Тишина между ними стала плотной, как вода перед цунами. Дождь внезапно стих — или им просто показалось, потому что всё их внимание схлопнулось в одну точку: туда, где их губы разделяло расстояние в один вдох. Хён не знал, кто сделал первый шаг. Может быть, он. Может быть, она. Может быть, это тяжесть их собственных тел, уставших враждовать, притянула их друг к другу с той неизбежностью, с какой пуля находит цель. Он поцеловал её. Это не было нежным. Это не было похоже на те поцелуи под дождём, о которых пишут в дешёвых романах, где капли воды смешиваются со слезами счастья. Нет. Его губы врезались в её с голодной, почти звериной настойчивостью, будто он пытался выпить её изнутри, забрать себе тот воздух, которым она дышала последние пять минут, пока стояла в его руках и дрожала. Сора не ответила. Она замерла — каждый мускул её лица окаменел, пальцы всё ещё сжимали ткань его рубашки, но не двигались. Хён чувствовал, как её нижняя губа пульсирует под его напором — тёплая, несмотря на холод, мягкая, несмотря на всё сопротивление, которое она выстраивала годами. — Давай — подумал он, закрывая глаза, потому что открытыми смотреть на её ответ было слишком больно. — Давай, оттолкни. Укуси. Выплюни мне в лицо всё, что накопила. Сделай хоть что-нибудь, кроме этого чёртового молчания. Он уже хотел отстраниться. Уже собрал волю в кулак, чтобы разорвать этот контакт, потому что целовать мёртвую куклу было ниже его достоинства — или выше его сил. Но в тот момент, он вздрогнул когда отрывал свои губы от её, когда холодный воздух ворвался между ними, предвестник окончательного «ничего», — Сора дёрнулась. Она не отпустила его рубашку. Наоборот — её пальцы вцепились в ткань с такой отчаянной силой, что послышался треск расползающегося шва. Она рванула его на себя, сокращая расстояние, которое он только что создал, и ударилась о его губы с той же слепой яростью, с какой бросаются под поезд, когда больше не могут выносить тишину в собственной голове. Её губы раскрылись. Сначала неловко, почти неумело — будто она забыла, как это делается, будто все те годы, что она прятала свою любовь под маской ненависти, атрофировали в ней способность к нежности. Но Хён не ждал нежности. Он ждал её. И она пришла. Сора поцеловала его так, как будто хотела доказать себе, что всё это было не зря. Все эти ссоры. Все эти ночи, когда она лежала в темноте и прокручивала в голове каждое его слово, каждое движение, каждую случайную улыбку, которую он дарил не ей. Все эти моменты, когда она заставляла себя ненавидеть его, потому что любить было страшнее, чем смотреть в дуло пистолета. Её язык коснулся его нижней губы — робко, вопросительно, но Хён уже не мог ждать. Он впустил её внутрь, чувствуя, как их дыхание смешивается в единый горячий ком, который никакой дождь не мог остудить. Его рука, всё ещё сжимавшая её затылок, ослабла. Пальцы запутались в мокрых волосах, перебирая пряди, наматывая их на кулак, притягивая ещё ближе — хотя ближе уже было некуда. Их тела слиплись от воды и жара. Грудная клетка Соры врезалась в его грудь. Он чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, неровно, панически — и отвечал ему своим собственным ритмом, таким же обезумевшим. — Чёрт, — прошептал он ей в губы, не разрывая поцелуя, просто позволяя звуку вибрировать между их ртами. — Чёрт, Сора. Она всхлипнула. Не заплакала — она не умела плакать, разучилась где-то между первым и десятым годом вражды. Но этот звук — низкий, сдавленный, похожий на то, как ломается кость, но не до конца — вырвался из неё помимо воли. И Хён поймал его ртом. Проглотил. Сделал частью этого поцелуя, который уже не был просто поцелуем. Это было признание. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Её губы — припухшие, мокрые, красные. Её глаза — распахнутые, влажные, с таким выражением, которое он никогда не видел раньше: не страх, не ненависть, не злость. Что-то другое. Что-то, от чего его собственные руки задрожали. — Ты… — начал он, но она не дала ему закончить. Она поцеловала его сама. На этот раз — без враждебности. Без намёка на борьбу. Просто закрыла глаза и прижалась к нему так, будто он был единственным тёплым местом во всём этом промозглом мире. Её ладони скользнули с его рубашки на шею, обхватили затылок, пальцы запутались в его волосах на затылке. Она целовала его медленно, глубоко, с той тщательностью, с какой изучают карту перед побегом — потому что знаешь: если свернёшь не туда, назад дороги не будет. Хён замер на секунду. А потом — потом он сломался. Вся сталь, которой он оборачивал себя годами, весь холод, который он нагонял на лицо, чтобы никто не увидел слабость, — всё это треснуло и стекло в лужи под ногами. Он обхватил её лицо обеими руками — грубо, почти жестоко, сжимая щёки так, что её губы сложились в бантик — и поцеловал уже по-другому. Не как враг. Не как хищник, который настиг добычу. Как человек, который устал притворяться. — Я не знаю, что это, — прошептал он между поцелуями, и его голос дрожал, и он ненавидел эту дрожь, но не мог её остановить. — Я не знаю, как это назвать. Но это не ненависть. Никогда не было ненавистью. Сора открыла глаза. В них стояли слёзы — настоящие, солёные, смешивающиеся с дождём, и он не мог понять, где чьи. Её губы дрожали, когда она прошептала в ответ: — Я знаю. — И ты всё равно убегала? — Голос сорвался на хрип. — Боялась, — выдохнула она так тихо, что он прочитал это скорее по движению губ, чем услышал. — Боялась, что если ты узнаешь… то используешь это против меня. Как всё остальное. Хён закрыл глаза. Боль — тупая, вязкая, похожая на ту, что бывает, когда выдёргиваешь занозу из-под ногтя — разлилась где-то в груди. — Дура, — сказал он без злобы. Только устало. Только с тем отчаянием, которое приходит, когда понимаешь, сколько времени выбросил на ветер. — Я и так знал. Всегда знал. Просто ждал, когда ты перестанешь быть трусихой. Она ударила его в плечо — слабо, почти ласково. — Сам трус. — Согласен, — сказал он и снова поцеловал её. Под дождём. Под тяжёлыми каплями, которые били по асфальту, по их спинам, по их спутанным волосам. Вдалеке кричали чайки, сигналили машины, кто-то звал чьё-то имя, но для них двоих мир сузился до размера их сомкнутых губ. Она больше не сопротивлялась. Она стояла на цыпочках, обхватив его за шею, и целовала так, будто хотела запомнить вкус каждого миллиметра. А он держал её за талию так крепко, что на коже наверняка останутся синяки — и знал, что она не будет жаловаться. Потому что эти синяки будут напоминать ей: это было по-настоящему. И она, наконец, перестала бежать. Дождь постепенно стихал. Где-то над крышами прорывался первый луч — не солнца, просто уличного фонаря, но он золотил их мокрые фигуры, делая их похожими на старую фотографию, выцветшую по краям. Хён оторвался от её губ первым. Только чтобы сказать: — Если снова сбежишь, я найду тебя. И убью. — Знаю, — ответила Сора, всё ещё не открывая глаз. — Только сначала поцелуй меня ещё раз. Он усмехнулся. Криво, болезненно, с той горечью, которая уже начинала превращаться во что-то сладкое. — Всегда, маленький кролик.

Он поцеловал её. И в этот раз она ответила сразу.