Эклипс для Звезды

После их ухода тишина всегда была другой. Эклипс стоял у окна в главном зале, провожая взглядом удаляющиеся фары машины Пак Гунво. Дождь начался ещё час назад — тот самый осенний сеульский дождь, который не льёт, а медленно пропитывает всё вокруг, делая асфальт зеркальным, а огни города — размытыми, как акварель на мятой бумаге. Его отражение в стекле было бледным, почти нереальным — розовые волосы, бежевый свитер, руки, сложенные на груди. Он смотрел на себя и видел призрака. Того, кто живёт между мирами: не совсем здесь, не совсем там. Вентиляция всё ещё гудела, вытягивая из помещения остатки сандалового запаха. Эклипс подошёл к панели и выключил её. В наступившей тишине он услышал, как дождь барабанит по крыше, как где-то далеко сигналит машина, как его собственное сердце бьётся ровно, без малейшего ускорения. Хорошо. Всё под контролем. Он начал привычный вечерний ритуал: сложил образцы тканей в идеальные стопки, расставил манекены по местам, проверил, заперты ли окна. Каждое движение было отточено до автоматизма, но в них не было ни спешки, ни расслабления — только дисциплина. Когда студия была готова ко сну, он погасил свет в главном зале и поднялся по винтовой лестнице наверх. Квартира встретила его тем же, чем всегда — тишиной и порядком. Она была небольшой, но идеально продуманной: открытая планировка, минимум мебели, все стены — белые или светло-серые. Никаких картин на них, кроме одной — той, что висела напротив кровати. Пейзаж: рисовое поле на рассвете, туман стелется над водой, вдалеке силуэт одинокого дерева. Написанная много лет назад, она напоминала ему о том, что где-то существует мир, в котором нет ни шума большого города, ни сотен тысяч взглядов, ни этой бесконечной игры в прятки. Но этот мир был не для него. Он сам выбрал тот, в котором жил сейчас. И не жаловался. Эклипс переоделся в домашнее — мягкие серые штаны и свободную футболку — и прошёл на маленькую кухню. Достал рис, овощи, тофу. Пока рис варился в рисоварке, он нарезал брокколи и морковь тонкими, почти ювелирными ломтиками — его пальцы помнили, как держать кисть, но и с ножом они управлялись не хуже. Ел он за маленьким столом у окна, глядя на то, как капли дождя стекают по стеклу. Ни телевизора, ни музыки. Только он и его мысли — и даже те были едва слышны, как шёпот на грани восприятия. Он думал о прошедшем дне. О Пак Гунво. О том, как этот высокий, дерзкий омега стоял перед ним, и его феромоны били по ноздрям, требуя ответа. И о том, как он сам — рецессивный, почти невидимый — ответил ему холодной сталью. «Дерзкий мальчишка, — подумал Эклипс, отправляя в рот кусочек тофу. — Но талантливый. Если научится держать себя в руках, будет толк». Он не испытывал к Гунво ни интереса, ни раздражения. Не в том смысле, в каком эти слова обычно употребляют. Интерес — это когда ты хочешь узнать человека ближе. Раздражение — когда он задевает тебя. Эклипс не хотел знать Гунво. И Гунво не мог его задеть. Просто ещё одна модель. Просто работа. Просто товар, из которого нужно выжать максимум. Он убрал посуду, помыл руки и сел за ноутбук, чтобы просмотреть расписание. Госпожа Чхве прислала файл ещё днём, но он откладывал его, зная, что вечер — лучшее время для планирования, когда голова чиста, а эмоции улеглись. Завтра: утро — примерка с тремя моделями для разных линий коллекции. Хан Сора, Юки Тай, Кан Джэхён. Днём — закрытое интервью для Vogue Korea. Журналиста звали Ли Донхён, он работал на издание последние пять лет, и его репутация была неоднозначной: умел задавать неудобные вопросы, но не переходил границ. В этот раз он наверняка попытается выведать что-то новое — они всегда пытаются. Вечером — встреча с Кан Джэхёном. При этом имени Эклипс сделал лёгкий, едва заметный выдох. Не вздох. Не раздражение. Скорее — тихая усталость от предсказуемости. Джэхён был хорошей моделью — одной из лучших, с кем он работал. Его тело, его подача, его умение чувствовать ткань — всё это делало его практически идеальным. Но его одержимость... Эклипс не любил слово «одержимость», оно было слишком театральным. Он предпочитал «настойчивость». Настойчивость, которая уже несколько лет не приносила плодов, но и не угасала. Эклипс закрыл ноутбук, выключил свет и лёг в постель. Простыни пахли лавандой — единственная уступка чувственности, которую он себе позволял. Он закрыл глаза и провалился в сон, глубокий и без сновидений, как и всегда.       Утро следующего дня началось с того же дождя. Эклипс любил такую погоду — она отсеивала лишних людей, заставляла всех прятаться по домам, и в этом было что-то честное. Он оделся в любимый светло-серый свитер крупной вязки — тот самый, который делал его плечи ещё более узкими — и спустился в студию за час до прибытия моделей. Госпожа Чхве уже была там, расставляла стулья, проверяла освещение. — Доброе утро, — сказала она без лишних сантиментов. — Доброе, — ответил он, проходя к столу с эскизами. Первой приехала Хан Сора. Она была миниатюрной, меньше ста шестидесяти пяти, с классической корейской красотой, которая всё чаще уходила из моды, уступая место более авангардным типажам. Но Эклипс любил её за то, что она была как чистый лист — её лицо могло выражать всё что угодно, от глубокой печали до безудержной радости. Сейчас она выглядела немного нервной, теребя край своей блузы. — Доброе утро, Эклипс-сси, — сказала она, поклонившись чуть ниже, чем требовал этикет. — Сора-сси,— кивнул он. — Раздевайтесь до нижнего белья и вставайте на подиум. Начнём с блуз. Она кивнула и послушно прошла в примерочную. Следующим прибыл Юки Тай. Они были именно тем, что сейчас называли «лицом нового поколения» — наполовину японец, наполовину кореец, небинарная персона с местоимениями они/их, с бритыми висками, изящной татуировкой дракона, обвивающей левое предплечье, и маленьким серебряным пирсингом в носу. Их второй пол — альфа — читался в походке: бесшумной, текучей, как у хищника. — Эклипс-сан, — сказали они с лёгким акцентом. — Скучали по мне? — Я скучаю только по хорошо выполненной работе, — ответил Эклипс без улыбки. — Ты знаешь, где тебя ждут. Юки усмехнулись — криво, почти насмешливо, но в их глазах не было неуважения. Они были профессионалами, и они уважали Эклипса за то, что он никогда не тратил их время впустую. И затем приехал Кан Джэхён. Он ворвался в студию, как порыв ветра —громкий, пахнущий дорогим парфюмом и мощными альфа феромонами. Высокий, широкоплечий, с грубоватой красотой, которую нельзя было назвать утончённой, но которая притягивала взгляд помимо воли. Шрам на брови, тяжёлая челюсть, короткий ёжик тёмных волос. Он был одет в чёрную футболку, которая обтягивала каждый сантиметр его мускулистого торса, и свободные джинсы, сидящие на бёдрах так низко, что это казалось почти неприличным. — Эклипс! — Его голос заполнил всё пространство, даже не спросив разрешения.—Как же я скучал по этой студии. И по хозяйке, конечно. — Он улыбнулся широко, обнажив ровные белые зубы, и сделал шаг вперёд, будто собирался обнять художника. Эклипс не двинулся с места. Только посмотрел на него — тем самым взглядом, который заставлял замерзать всё вокруг. — Джэхён-сси, —сказал он ровно. — Ваш гардероб в примерочной. Проходите. Мы начинаем через пять минут. Джэхён замер на полпути, его улыбка стала чуть менее уверенной. Он привык, что мир ему улыбается в ответ, но Эклипс никогда не входил в этот мир. — Как скажешь, босс, — бросил он через плечо, уже уходя в примерочную. Но в его голосе не было обиды — только предвкушение. Примерка шла своим чередом. Сора и Юки работали молча — каждый знал, что от них требуется, и выполнял это без лишних вопросов. Эклипс закалывал булавки, записывал мерки, перекидывался парой профессиональных фраз. Но Джэхён с порога нарушал эту гармонию. — Эй, Юки,— сказал он, когда они все встали в ряд для показа тканей, — видел твою последнюю кампанию для Dior? Неплохо. Но у меня было лучше. Юки не ответили — только переглянулись с Эклипсом, и в их взгляде читалось: «Снова он». Сора сжалась, когда Джэхён проходил мимо неё — его феромоны были настолько сильными, что даже на расстоянии они давили, заставляя её омега сущность сжиматься в комок. — Джэхён-сси, — сказал Эклипс, не повышая голоса. — Вы стоите на месте Соры. Ряды были обозначены четко. Переместитесь влево. — Ах, прости, прости, — Джэхён сделал шаг и по дороге «случайно» коснулся руки Эклипса. — Какая же у тебя кожа, шеф. Как шёлк. Ты вообще выходишь на солнце? Эклипс убрал руку, не изменив выражения лица. — Сосредоточьтесь на работе, пожалуйста. — Всегда сосредоточен, когда ты рядом, — ответил Джэхён с усмешкой. Это продолжалось весь день. Каждый раз Джэхён находил способ оказаться чуть ближе, чем нужно. То поправит воротник рубашки, когда Эклипс примерял на него пиджак, и его пальцы задержатся на шее художника на секунду дольше. То наклонится, когда Эклипс что-то записывал в блокнот, и его дыхание коснётся розовых волос. То отпустит комментарий, который можно было истолковать двояко, но который в его устах звучал однозначно — «Ты сегодня особенно красиво пахнешь, Эклипс-сси. Это новый гель для душа или ты просто рад меня видеть?» В отличие от ситуации с Пак Гунво, Эклипс не поставил Джэхёна на место публично. Он не отчитал его. Не пригрозил расторжением контракта. Почему? Потому что знал — это не сработает. Гунво был омегой, и его поведение было нарушением неписаных правил их второй природы. Альфа не подчиняется омеге - это закон, прописанный в генах. Но Джэхён был альфой, как и госпожа Чхве. С ним нужно было обращаться иначе. Его нельзя было унизить при других — он бы просто не понял. Ему нужно было дать понять, что его выходки не работают, но без потери его альфьей гордости. И Эклипс умел это делать. Он просто был с Джэхёном вежливо-холодным, как и со всеми. Без разницы. Без исключений. К концу дня, когда модели разъехались, госпожа Чхве подошла к Эклипсу с ноутбуком. — Джэхён-сси снова хочет приехать на примерку в четверг. Сказал, что ему нужно «доработать посадку пиджака». — Пиджак сидит идеально, — сказал Эклипс, даже не взглянув на неё. — Но пусть приезжает. Если ему нечем заняться. — Вы слишком мягки с ним, — заметила госпожа Чхве, и в её голосе не было осуждения — только констатация факта. — Я с ним ровно настолько, насколько он заслуживает, — ответил Эклипс. — Он лучшая модель для мужской линии. Я не собираюсь терять его из-за того, что он иногда забывает о субординации. Госпожа Чхве кивнула и вышла, оставив его одного.       Интервью началось ровно в два часа дня. Журналист Ли Донхён оказался именно таким, как о нём говорили — мужчина-бета лет сорока, с острым взглядом и вежливой, но настырной улыбкой. Он пришёл с диктофоном, блокнотом и целым списком вопросов, которые, вероятно, обдумывал неделями. Но его ждало разочарование. Интервью проходило в небольшой переговорной, которую госпожа Чхве превратила в подобие студии для таких случаев. Эклипс сидел за ширмой — полупрозрачной парчовой перегородкой, пропускающей свет, но скрывающей детали. Журналист видел только силуэт: узкие плечи, розовое пятно волос, руку, которая иногда поднималась, чтобы поправить чашку с чаем. — Эклипс-сси,— начал Ли Донхён с улыбкой, — спасибо, что нашли время. Ваши поклонники с нетерпением ждали этого интервью. — Я надеюсь, их интересует моё искусство, а не моя персона, —ответил Эклипс. Его голос был тихим, но чётким — каждое слово попадало в цель. — О, разумеется, разумеется. —Журналист сделал пометку в блокноте. — Но, как вы понимаете, тайна всегда привлекает. Ваша маска — ваш главный актив, не так ли? — Моё искусство –мой главный актив, — мягко поправил Эклипс. — Маска — всего лишь способ сохранить фокус там, где он должен быть. Ли Донхён улыбнулся шире — он любил, когда собеседник не сдавался сразу. — Хорошо, тогда перейдём к делу. Ваша новая коллекция «Сон в красном»— что стоит за этим названием? Говорят, она основана на ваших личных снах. Это правда? Эклипс сделал паузу, делая глоток зелёного чая. Когда он заговорил снова, в его голосе не было ни тепла, ни холода — только ровная, спокойная информация. – «Сон в красном» — это метафора. Красный —цвет крови, страсти, гнева, любви. Сон—состояние, в котором мы не контролируем себя. Коллекция о том, что происходит, когда эти два понятия сталкиваются. О уязвимости. О моментах, когда мы теряем контроль. — И вы теряете контроль? —Журналист подался вперёд. — Эклипс-сси, с вашей репутацией человека, который всё держит под контролем, это звучит... интригующе. — Моя работа —создавать иллюзию, — ответил Эклипс. — В искусстве я могу позволить себе то, что не могу позволить в жизни. Это и есть магия творчества, не находите? Ли Донхён записывал что-то с лихорадочной скоростью. Потом поднял глаза. — Почему вы скрываете свою внешность? Вы боитесь, что она отвлечёт от ваших работ? Или, может быть, у вас есть причина, о которой вы не говорите? Эклипс посмотрел на свой силуэт на ширме. Бледная тень, дрожащая от движения воздуха. — Потому что она не имеет значения. Искусство говорит само за себя. Когда вы смотрите на картину или надеваете платье, вы спрашиваете себя, как выглядит тот, кто это создал? Или вы чувствуете то, что вложено в эту вещь? Журналист прикусил губу - ему не нравилось, когда вопросы возвращались к нему. — Ходят слухи, — сказал он, меняя тактику, — что вы — альфа с тяжёлым прошлым. Поговаривают о пожаре, о несчастном случае... Что вы скажете на это? — Я скажу, что слухи — это то, чем питаются журналисты, когда не хватает фактов, — ответил Эклипс без малейшей запинки. — Я — художник. Этого достаточно для любого разговора об искусстве. — Но это не ответ, — настаивал Ли Донхён. — Это единственный ответ, который вы получите, — госпожа Чхве вступила в разговор с места, где она сидела на протяжении всего интервью. Её голос был как удар хлыста. — Пожалуйста, следующий вопрос. Журналист сглотнул, но не сдался. — Что вы чувствуете, когда ваши вещи надевают мировые звёзды? Вы испытываете гордость? Волнение? — Я испытываю удовлетворение от хорошо выполненной работы, — ответил Эклипс. — Не больше. Моя цель — не нравиться знаменитостям. Моя цель — создавать вещи, которые стоят того, чтобы их носили. Ли Донхён улыбнулся. Это была улыбка человека, который почуял запах крови. — А что насчёт ваших отношений с моделями? — спросил он, и его голос стал слаще, чем нужно. — Среди них есть те, кто особенно близок к вам? Говорят, у вас роман с Кан Джэхёном, например. Вашим постоянным альфой в мужских показах. Тишина. Она повисла в комнате как занавес — тяжёлый, непроницаемый, готовый упасть. Госпожа Чхве уже открыла рот, чтобы оборвать интервью, но Эклипс поднял руку — и она замолчала. — Ли Донхён-сси, — сказал Эклипс, и его голос не изменился ни на йоту. Он был всё таким же тихим, обволакивающим, почти ласковым. — Я понимаю, что жёлтая пресса платит больше за скандалы, чем за искусство. Но здесь вы не в жёлтой прессе. Здесь вы в моей студии. И я жду от вас профессионального поведения. Журналист замер. Его улыбка стала натянутой. — Мои отношения с моделями строго профессиональные, — продолжил Эклипс. — Кан Джэхён-сси — талантливый альфа, и я ценю его как сотрудника. Если вас интересуют романтические сплетни, обратитесь в журналы, которые специализируются на этом. Я же предпочитаю говорить о работе. — Просто работа, — повторил Ли Донхён, и в его голосе прозвучало разочарование. — Но вы не ответили на вопрос, Эклипс-сси. Вас с Джэхёном связывает что-то большее? — Я ответил, — сказал Эклипс. — Вопрос закрыт. Он повернулся к госпоже Чхве, которая поняла это как сигнал. Она поднялась со стула. — Интервью окончено, Ли Донхён-сси. Ваш редактор получит запись через час. Хорошего дня. Журналист встал, поклонился, убрал диктофон. Но перед выходом он обернулся к ширме. — Эклипс-сси, — сказал он, — вы очень хорошо прячетесь. Но однажды кто-то сорвёт эту маску. Я надеюсь быть рядом, когда это случится. — Надейтесь, — ответил Эклипс. — Надежда полезна. Она помогает пережить разочарования. Когда дверь за журналистом закрылась, Эклипс вышел из-за ширмы. Его лицо было спокойным, как всегда, но госпожа Чхве заметила, как побелели его пальцы, сжимающие подлокотник кресла. Он сел в это кресло и уставился в пустоту. — Вы были великолепны, — сказала госпожа Чхве. — Этот журналист не вытянет из вас даже имени вашей любимой марки чая. — Ему не нужно моё имя, — ответил Эклипс. — Ему нужна моя слабость. И я никогда ему её не покажу. Он встал и направился к винтовой лестнице наверх, в свою квартиру.       Вечер опустился на Сеул как одеяло — тяжёлое, влажное, пахнущее мокрым асфальтом и увядающими листьями. Эклипс сидел в кресле у окна в своей квартире, завернувшись в мягкий плед. В одной руке — старая, потрёпанная книжка сборника корейской поэзии, которую он перечитывал с детства. Его бабушка, которую он никогда не знал, подарила её матери, а мать, прежде чем стать тем, кем стала, отдала её тёте. Так книга попала к нему. На некоторых страницах сохранились пятна от чая и карандашные пометки, сделанные чьей-то чужой, давно ушедшей рукой. Рядом на столике лежал телефон. Эклипс смотрел на него уже несколько минут, решаясь. Потом взял и набрал номер. Длинные гудки. И вдруг — щелчок соединения. — Юджин-а! — Голос тёти Ким Мисук был тёплым, чуть встревоженным, но безмерно радостным. — Наконец-то! Я уже думала, ты забыл свою старую тётку! Эклипс улыбнулся. Эта улыбка была совсем не такой, как те, что он дарил миру. Она была маленькой, почти незаметной, но она была настоящей. — Здравствуйте, тётя,— сказал он, и в его голосе появилось то, чего не было ни с кем другим, - тепло. Слабое, почти незаметное, но оно было. — Не смей мне «здравствуйте»! — заворчала тётя, но в её ворчании была только любовь. — Я тебя неделю ждала! Звонил бы чаще, а? Там, в своем Сеуле, ты совсем про семью забыл! — Я помню, тётя, — ответил он тихо. — Просто много работы. — Вечно у тебя работа. А здоровье? Ты ешь нормально? Не худей только, ты и так как щепка! Я тут на днях курицу по-домашнему запекала, так подумала - вот бы Юджину отправить... — Тётя, вы за мной так ухаживаете, будто мне семь лет, — в его голосе промелькнула тень мягкой усмешки. —Я взрослый человек. Я справляюсь. — Взрослый, ага. — Тётя фыркнула. — Я помню, как ты в двадцать лет не умел рис яйца варить, пока я тебе по телефону не объяснила. Взрослый... Они говорили недолго—минут пятнадцать, не больше. Тётя рассказала, что соседский кот снова залез в её сад и вытоптал все астры. Что в местной клинике появился новый врач-альфа, «очень вежливый, в очках, и, кажется, свободный, Юджин-а, ты бы видел, какие у него руки красивые...» — Тётя, — Эклипс закатил глаза, но его голос дрогнул от едва сдерживаемого смеха. — Прекратите. Мне не нужен врач. — А кто тебе нужен? — спросила она, и в её голосе вдруг стало меньше шуток, больше — той материнской тревоги, которую она всегда носила в себе.— Ты там один, в этой своей студии. Работаешь, спишь, работаешь. А жизнь мимо проходит, Юджин-а. Иногда нужно позволять себе жить. Хотя бы чуть-чуть. Эклипс замолчал. Смотрел на дождь за окном, на то, как капли стекают по стеклу, как огни города отражаются в лужах. — Я живу, тётя, — сказал он наконец. — По-своему. — Знаю, — вздохнула она. — Знаю. Просто... ты самое дорогое, что у меня есть, понимаешь? Не хочу, чтобы ты сгорел в этом своём искусстве. — Не сгорю,— пообещал он. — Я обещаю. Они попрощались. Эклипс положил телефон на столик и ещё несколько минут сидел, глядя на потухший экран. В его лице сейчас не было той фарфоровой маски, которую он носил для мира. Была только усталость. И тень тоски по той жизни, которой у него никогда не было. Он прошёл в спальню, лёг на кровать и закрыл глаза. Завтра — снова работа. Снова маска. Снова Эклипс. Юджин оставался только для тёти. И это его устраивало. По крайней мере, он так себе говорил.       Через день, поздно вечером, раздался звонок в дверь. Эклипс не ждал гостей, но когда он посмотрел в глазок, его лицо не изменилось. Кан Джэхён стоял на пороге, мокрый от дождя, в чёрной водолазке, обтягивающей каждый сантиметр его мощного торса, и кожаной куртке, которую он уже начал снимать на ходу. Эклипс открыл дверь. — Ты не предупредил,— сказал он, пропуская альфу внутрь. В его голосе не было приветствия. Но не было и отказа. — А ты бы отказал, если бы я предупредил? — Джэхён сбросил куртку на крючок у входа и повернулся к Эклипсу. Он был выше почти на голову, шире в плечах, и его запах — мускус, кедр, что-то животное, голодное — заполнил прихожую мгновенно. — Возможно, — ответил Эклипс, глядя на него снизу вверх. Его лицо было спокойным, как зеркальная гладь. —Но ты не отказываешь сейчас, — заметил Джэхён, делая шаг вперёд. — Потому что ты уже здесь, — сказал Эклипс. — Было бы невежливо. Джэхён усмехнулся — невесело, с горечью, которую он пытался спрятать за бравадой. — Ты всегда такой... вежливый, — сказал он, и в его голосе было что-то, что можно было назвать тоской. — Когда ты перестанешь быть со мной вежливым, Эклипс? — Когда ты перестанешь быть моей моделью, -ответил тот. Он не двинулся с места, когда Джэхён подошёл ближе. Позволил альфе прижать себя к стене, позволил его рукам лечь на свои бёдра, позволил его губам найти свои. Поцелуй был требовательным, почти грубым — Джэхён целовал так, будто хотел выиграть войну за один вечер. Но Эклипс отвечал сдержанно, дозированно. Он не отталкивал, но и не поддавался. Он позволял. Джэхён губами прошёлся по его шее, втянул запах у самого пульса, и Эклипс почувствовал, как внутри него что-то ёкает —физиологическое, чисто телесное, не имеющее никакого отношения к тому, что люди называют чувствами. Они переместились в спальню — молча, без лишних слов. Джэхён опустился перед ним на колени, и его руки — большие, грубые, с коротко остриженными ногтями — скользнули по бёдрам Эклипса, снимая с него домашние штаны. Эклипс позволил и это. Он стоял, глядя сверху вниз на альфу, который смотрел на него с таким обожанием, что это было почти невыносимо. — Я так тебя хочу, - прошептал Джэхён, и в его голосе не было игривости. Только правда. Голая, обжигающая правда. — Ты даже не представляешь, как я тебя хочу. — Я знаю, — ответил Эклипс. Его голос был ровным. —Ты говоришь мне это каждый раз. – Потому что каждый раз это правда, – сказал Джэхён. Он взял в рот его член — медленно, почти благоговейно, как будто совершал священный ритуал. Эклипс запрокинул голову, его пальцы сжались в волосах Джэхёна, и он позволил себе чувствовать. Физически. Только физически. Лицо его оставалось отстранённым — ни стона, ни вздоха, которые нельзя было бы контролировать. Только ровное дыхание, только пальцы, которые нежно, почти машинально гладили тёмные волосы альфы. Джэхён старался. Он всегда старался. Он вылизывал его медленно, глубоко, с таким терпением, которое не вязалось с его грубой внешностью. Он хотел услышать от Эклипса что-то большее, чем молчание. Хотя бы тихий выдох. Хотя бы имя, сорвавшееся с губ. Но Эклипс не произносил имён. Никогда. Когда всё закончилось, они лежали в постели. Джэхён прижимался к нему со спины, обнимая за талию, уткнувшись носом в розовые волосы. Его дыхание было тёплым, прерывистым — он всё ещё не отошёл от близости, всё ещё был в том состоянии, когда альфа хочет зарычать и пометить территорию, но сдерживается, потому что знает — нельзя. — Останься со мной, — сказал Джэхён. Его голос был хриплым, уязвимым — таким, каким он его никогда не показывал миру. — По-настоящему. Я серьёзно, Эклипс. Не просто на ночь. Я… — он замолчал, собираясь с силами. — Я люблю тебя… Три слова. Простые, как удар ножом. Эклипс смотрел в стену перед собой, и его лицо было бесстрастным, как у куклы. — Ты всё усложняешь, — сказал он тихо. — а мы с тобой договаривались не усложнять наши отношения. Это был единственный ответ. Джэхён замолчал. Он знал этот тон. Он слышал его сотни раз — каждый раз, когда пытался подойти ближе, чем дозволено. И каждый раз это было как удар. Но он не уходил. Он оставался до рассвета, потому что надежда — она ведь тоже привычка. Самая опасная из всех, которые он себе позволил.       Утро пришло серое и мокрое. Джэхён ушёл до того, как Эклипс проснулся — или сделал вид, что спит. Не попрощался. Не оставил записки. Просто исчез, оставив после себя запах мускуса и кедра на простынях. Эклипс стоял у окна с чашкой зелёного чая. На нём был шёлковый халат — бледно-серый, почти белый, который делал его похожим на привидение при утреннем свете. Волосы были распущены, и они падали на плечи мягкими розовыми волнами. Он смотрел на просыпающийся город и думал. О Джэхёне: «Он хочет того, чего я не могу дать. Я предупреждал его с самого начала. Сказал, что это только физиология, только удобство, только работа. Он сам выбрал эту боль. Я не несу за неё ответственность». О любви вообще: «Любовь — это зависимость. Когда ты любишь, ты открываешь двери, которые нельзя закрыть. Ты показываешь уязвимость, и кто-то может войти и всё разрушить. А я не могу этого позволить. Слишком многое поставлено на карту. Бренд, репутация, годы работы. Одна ошибка — и меня не станет». О себе: «Я не создан для этого. Для нежности, для семьи, для «долго и счастливо». Я не знаю, как это. Меня не учили этому. Может, во мне просто сломано что-то с самого начала. Может, я не способен чувствовать так, как другие. И это нормально. Я создан для работы. Этого достаточно». Он допил чай, поставил чашку на столик и пошёл в душ. Вода была холодной, как всегда. Она стекала по его лицу, по плечам, по груди, смывая с него запах Джэхёна — мускус, кедр, надежду, которая впиталась в кожу за ночь. Эклипс стоял под струями, закрыв глаза, и в этот момент — без защиты, без маски, без контроля — он позволил себе думать о чём-то другом. Высокая фигура. Лисьи глаза, приподнятые внешние уголки. Запах сандала и мускуса, который бил в нос, требовал ответа, заявлял о своём праве быть замеченным. И взгляд — дерзкий, оценивающий, с намёком на вызов. Пак Гунво. Эклипс распахнул глаза. Всё ещё текла вода. Всё ещё было утро. Всё ещё никто не знал, о чём он думает в эти секунды. «Глупости», — сказал он себе. И выключил душ.       Спустя час он уже был в студии. Госпожа Чхве принесла список моделей, утверждённых для следующей недели. Эклипс сидел за столом над новыми эскизами — линия «Сон в красном» требовала доработки, особенно в деталях. Он просматривал фамилии: Хан Сора, Ли Джисон, Юки Тай, Кан Джэхён, Пак Гунво... На последнем имени его взгляд задержался на секунду дольше. Никакой эмоции. Никакого волнения. Просто «странный мальчишка, которого нужно держать в узде». Эклипс перевернул страницу, взял карандаш и продолжил рисовать— быстрые, точные штрихи, линии, которые на бумаге превращались в очертания тел, складки ткани, тени, падающие под нужным углом. Он не думал о Пак Гунво. Он вообще старался ни о ком не думать. Дождь за окном студии усилился, забарабанил по крыше. Сеул окончательно входил в осень – холодную, мокрую, ту, которая смывает всё лишнее и оставляет только самое важное. А Эклипс работал. Потому что работать он умел лучше всех.