Эклипс для Звезды

      Выходной день выдался на редкость щедрым — солнце, которого Сеул не видел уже две недели, заливало улицы теплым золотистым светом, и температура поднялась почти до двадцати градусов. Город радовался передышке перед зимой, люди выщли на улицы города, скинув пальто и куртки, и Гунво чувствовал себя почти счастливым, идя под руку с папой по Чондам-дону. Ичиро сегодня был в ударе. На нём был тёмно-бордовый костюм от Йоджи Ямамото —японского дизайнера, с которым он когда-то начинал карьеру, — идеально сидящий, с тонкой тканью, которая переливалась на солнце. Его острый взгляд скользил по витринам, по прохожим, по всему, что можно было оценить и раскритиковать, и его рот не закрывался ни на минуту. — Дорогой, ты не устал? — спросил Ичиро, оборачиваясь к мужу, который плёлся сзади с пакетами из трёх уже посещённых бутиков. Сонхо выглядел невозмутимым, как скала, хотя количество сумок в его руках росло с каждым часом. — Если ты устал, скажи. Мы купим ещё сумок, чтобы тебе стало веселее. — Я в порядке, милый, — ответил Сонхо, перехватывая пакеты поудобнее, и в его голосе не было ни капли иронии — только тихая, спокойная любовь. — Мне нравится смотреть, как вы наслаждаетесь жизнью. — О, он у меня такой, — Ичиро повернулся к Гунво, подмигнул. — Видишь, Рен? Бери пример с отца. Мужчина, который молча носит сумки и не задаёт глупых вопросов — это идеал. Я его больше тридцати лет приучал, между прочим. Не сразу всё получилось. Гунво рассмеялся — свободно, по-настоящему, тем смехом, который редко вырывался наружу в последние недели. Рядом с папой он чувствовал себя не топ-моделью, не лицом брендов, не доминантным омегой, которого все боятся и желают. Он был просто ребёнком, которого любят его родители. И это было лучшее чувство на свете. — Слушай, Рен, — Ичиро понизил голос до заговорщического шёпота, — я тут узнал кое-что про жену Ли Минхо. Ну, того акционера, помнишь? Из той компании, что пыталась купить долю в Jin Air? — Смутно, — признался Гунво. — Она сбежала с фитнес-тренером! — Ичиро драматично всплеснул руками. — С тренером, ты представляешь? Тот альфа весил, наверное, сто кило и питался одним протеином. — Ичиро вздохнул так трагично, будто речь шла о смерти близкого родственника. — Вот что бывает, когда женишься не по любви. Я всегда говорил: деньги — это хорошо, но секс — лучше. И уж точно лучше, когда твой муж носит твои сумки и не жалуется. — Папа! — Гунво покраснел до корней волос. — Что «папа»? — Ичиро притворился непонимающим. — Я серьёзно. Твой отец, — он обернулся и послал Сонхо воздушный поцелуй, — был не самым богатым, когда мы встретились. Неудавшийся бизнесмен с амбициями и дырявым кошельком. А посмотри на него сейчас. И посмотри на меня. Мне 48 лет, а я всё ещё хочу целовать его каждое утро. Это, Рен, называется «правильный выбор» и любовь. Не деньги. Не статус. Не вторичный пол. А чувство, когда ты смотришь на человека и думаешь: «С ним я готов стареть». Сонхо нагнал их, переложил пакеты в левую руку, а правой обнял Ичиро за талию и коротко, буднично, без всякого предупреждения поцеловал в висок. Ичиро фыркнул, отстранился, но его глаза стали мягче — будто кто-то выключил в них вечную саркастичную искру. — Что я говорил? — проворчал он, обращаясь к Гунво. — Идеал. Копируй сынок, пока молодой. Гунво смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и одновременно щемящее. Его родители прошли через всё — через предрассудки общества, через сопротивление семей, через годы, когда их брак считали «странным» и «неправильным» из-за того, что альфа и омега менялись традиционными ролями. Они выдержали. Они были вместе тридцать лет, и всё ещё вели себя как студенты, которые только начали встречаться. Он хотел того же. Так сильно, что иногда это желание физически болело где-то в груди. Он думал об Эклипсе. О том, как тот пил чай маленькими глотками, держа чашку обеими руками, потому что пальцы всегда были холодными. О том, как его рука зависала в воздухе, когда он хотел поправить что-то на манекене, но передумывал. О том, как он сказал «спокойной ночи» в прошлый раз — чуть теплее, чем обычно, настолько чуть-чуть, что кто-то другой мог бы и не заметить. Но Гунво заметил. Он теперь замечал всё. — Ты о ком-то думаешь, — сказал Ичиро, не глядя на сына. Он просто знал — его отцовская интуиция, которая никогда не обманывала. — Нет, — слишком быстро ответил Гунво. — Врёшь. У тебя лицо становится мечтательным, когда ты врёшь. Как у героини дорамы, которая только что встретила главного героя и уже планирует свадьбу. — Папа! — Я ничего не говорю, — Ичиро поднял руки в притворной невинности. — Я просто излагаю свои мысли. На улице солнце, выходной, мы идём по бутикам, а ты витаешь где-то в облаках. Причём, судя по цвету твоих щёк, облака эти из сладкой ваты. — Просто жарко, — буркнул Гунво, отворачиваясь. Ичиро усмехнулся, но настаивать не стал. Он был терпеливым — когда хотел. А сейчас ему просто нравилось смотреть на сына, на его счастливое, смущённое лицо. «Пусть повисит в воздухе, — подумал он. — Рано или поздно сам расскажет».       Они вошли в очередной бутик — тот, где на вешалках висело по три вещи, а ценники были спрятаны внутрь, чтобы не портили эстетику. Ичиро сразу устремился к стойке с аксессуарами, потому что ему «категорически нужен новый шарф», а Сонхо побрёл за ним, покорно принимая свою участь носильщика пакетов. Гунво остался у входа, рассеянно трогая кашемировые водолазки. Он думал о своём. О том, что завтра снова примерка. О том, приедет ли Эклипс в том же свитере, который Гунво уже запомнил — сером, мешковатом, с чуть растянутым воротом. О том, заметит ли Эклипс, если он принесёт онигири с угрём, как обещал. О том, будет ли он снова молчать весь день или скажет что-то колкое, от чего у Гунво внутри всё перевоернется. И тут он увидел его. В другом конце зала, у зеркала, стоял Эклипс. И это был не тот Эклипс, которого Гунво привык видеть в студии. На нём были короткие джинсовые шорты — Гунво впервые видел его ноги, бледные, стройные, с тонкими бедрами. Лёгкий свитер свободного кроя — не серый, а цвета слоновой кости — и небрежно накинутый шарф, который подчёркивал линию его тонкой шеи. На ногах были длинные, почти до колена ботинки с платформой и на шнуровке. Волосы не собраны, рассыпаны по плечам розовыми волнами. Никакого макияжа. Никакой фарфоровой маски. Он стоял перед зеркалом, прикладывая к себе нежно-голубой свитер, и хмурился — оценивал цвет, фактуру, то, как ткань ложится на его хрупкие плечи. Гунво замер. Он не мог дышать. Не мог пошевелиться. Он просто стоял и смотрел на то, как солнечный свет из окна падает на розовые волосы и делает их почти золотыми по краям. На то, как пальцы Эклипса — эти тонкие, невероятные пальцы, о которых Гунво думал каждую ночь — касались голубого кашемира. На то, как бледная кожа на его коленях, открытая свету, выглядела почти прозрачной. «О боже, — подумал Гунво. — О боже, пожалуйста, пусть это не сон». — О, — раздался у него над ухом голос Ичиро, тихий и ехидный. — Рен. Это он? Гунво подпрыгнул. Он совсем забыл, что родители здесь. Он забыл, где находится, забыл, зачем пришёл, забыл своё имя — всё, что угодно, лишь бы продолжать смотреть на Эклипса, который всё ещё не замечал его. — Кто — он? — выдавил Гунво, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тот, о ком ты думал, когда витал в облаках. Маленький, розовые волосы, выглядит так, будто его можно сдуть ветром. — Ичиро прищурился, разглядывая незнакомца с профессиональным интересом. — Очень милый. Очень стильный. И, кажется, очень тихий. Твой тип, Рен. Я знаю толк в тихих красавчиках. — Папа, не надо... — Я ничего не делаю! — Ичиро поднял руки в жесте полной невиновности. — Я просто стою и смотрю, как мой сын пожирает глазами незнакомого омегу в джинсовых шортах. Это разрешено законом. — Я не пожираю! — Пожираешь. У тебя сейчас слюна потечёт. Или уже потекла? Вытри, а то неудобно перед продавцами. Гунво машинально провёл рукой по губам. Ичиро тихо, заразительно засмеялся — не зло, а с той особой отцовской нежностью, которая позволяла ему быть наглым, не обижая. — Иди уже, — сказал он, подталкивая сына в спину. — Познакомься. Или ты трус? Наш любимый и всеми обожаемый сынок — трус? Гунво глубоко вздохнул, расправил плечи и пошёл. Он не оглядывался. Он знал, что родители смотрят ему вслед, знал, что Ичиро сейчас машет рукой Сонхо, подзывая его, знал, что они оба — его папа с лисьими глазами и его отец с вечной доброй усмешкой — наблюдают за ним с неподдельным интересом. Но он не мог думать о них. Он вообще с трудом мог думать. Он подошёл к Эклипсу со спины — и совершил ошибку, о которой пожалел через секунду. — Эклипс-сси! — сказал он громко, радостно, с той неуёмной энергией, которая иногда вырывалась наружу без спроса. — Вот так сюрприз! Эклипс вздрогнул так сильно, что свитер выпал из его рук. Он обернулся — и Гунво увидел, как в его глазах за долю секунды сменилась целая гамма: удивление, узнавание, ужас и, наконец, глухое раздражение. — Гунво-сси? — Его голос был на полтона выше обычного, и это было так неожиданно, так по-человечески, что Гунво едва удержался, чтобы не улыбнуться во весь рот. — Что вы здесь... — Я с родителями! — Гунво не дал ему закончить. Он вдруг почувствовал себя невероятно, необъяснимо счастливым. Мир столкнул их в выходной день, в бутике, в который он зашёл случайно. Это был знак. — Мы тут шоппинг устроили, представляете? Папа сказал, что ему нужен новый шарф, но мы уже купили три, и он всё равно недоволен... А вы? Выбираете свитер? — Я... — начал Эклипс, но Гунво уже подхватил с вешалки другой свитер — мятно-зелёный, свежий, как весенняя трава — и приложил к груди Эклипса, отступая на шаг, чтобы оценить. — Вот! — объявил он. — Вот этот! Ваш цвет, Эклипс-сси. Идеально подходит под цвет ваших глаз. — Гунво-сси, я не... — Нет, правда, посмотрите! — Гунво развернул его к зеркалу, встал сбоку, чтобы видеть отражение. — У вас глаза такие... глубокие, знаете? Не чёрные, а тёмно-карие, почти с фиолетовым отливом. А этот зелёный их подчеркнёт. И к волосам подходит, потому что розовый и мятный — это цветочное сочетание. Я где-то читал. Или видел в инстаграме. В общем, надо брать. Эклипс стоял перед зеркалом, прижимая к груди свитер, и его лицо выражало полный спектр эмоций — от «я сейчас убью этого нахала» до «какого чёрта он вообще тут делает?!». — Я... — снова попытался он. — Рен, ты не представишь нас? Голос Ичиро был сладким, как мёд, и таким же прилипчивым. Он подошёл — и Сонхо за ним, всё ещё с пакетами, но уже с лёгкой, заинтересованной улыбкой на лице. Эклипс поднял глаза. Он увидел высокого, статного альфу с добрым лицом, нагруженного сумками, и невысокого элегантного омегу с лисьими глазами — такими же, как у Гунво, точь-в-точь, только старше и мудрее — который смотрел на него с откровенным, почти наглым интересом. — Кто этот прекрасный молодой человек? — спросил Ичиро, и его голос звучал так, будто он уже знал ответ, но хотел услышать его от сына. И Гунво — который, очевидно, потерял все тормоза и фильтры на этом солнечном свету — ответил без малейшей заминки, с гордостью, от которой у Эклипса свело живот: — Это Эклипс! Мой дизайнер! Помните, я рассказывал? Тот самый, «Ламия», коллекция «Сон в красном»... Это он, папа. Это Эклипс. Эклипс почувствовал, как кровь отливает от его лица. Его имя. Его чёртово имя, которое он так тщательно скрывал, которое было тайной за семью печатями, которое никогда, ни при каких обстоятельствах не должно было прозвучать в публичном месте. Оно прозвучало. Оно прозвучало громко и отчётливо, и кто-то мог его услышать, кто-то мог запомнить, кто-то мог... Он бросил на Гунво быстрый, ледяной взгляд, который кричал: «Ты идиот. Ты конченый идиот. Ты только что разрушил всё. Я тебя убью.». Но Гунво не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Или ему было всё равно, потому что он смотрел на родителей с таким счастливым, открытым лицом, что Эклипс вдруг почувствовал себя... неправым. Или почти неправым. Или слишком старым для всего этого. — Эклипс? — Ичиро приподнял бровь, и его улыбка стала шире, опаснее. — Тот самый загадочный Эклипс? — Он протянул руку для пожатия, и Эклипсу ничего не оставалось, кроме как пожать её — тёплую, крепкую, с длинными пальцами, которые явно много работали. — Я Пак Ичиро, папа Гунво. Мой муж, Пак Сонхо, — он кивнул на альфу с пакетами. Сонхо коротко поклонился. В его глазах не было любопытства. Была тихая, спокойная доброжелательность человека, который привык принимать всех, кого любит его семья. Эклипс взял себя в руки. Это стоило ему огромных усилий — переключиться из режима «паника» в режим «профессионал», выпрямить спину, убрать эмоции. Он поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет при встрече со старшими, не больше, не меньше. — Рад знакомству, Пак Ичиро-сси. Пак Сонхо-сси. Я... — Он запнулся на долю секунды, и в этой запинке было всё. Страх. Колебание. Привычка скрывать настоящее имя, которая стала второй натурой. — Я Эклипс. Ичиро заметил запинку. Конечно, заметил — этот омега замечал всё, его сын пошёл в него. Но он не подал виду, только улыбнулся ещё шире. — О, какой вежливый! — он чуть наклонил голову, разглядывая Эклипса с ног до головы с видом знатока на аукционе. — И какой маленький. И шорты эти... очень идут, кстати, Рен, почему ты не говорил, что твой дизайнер — само очарование? Такой стиль, такой вкус... Сразу видно — творческий человек. Не то что некоторые модели, которые носят что попало, лишь бы бренд был виден. — Папа, — простонал Гунво. — Что? Я комплимент делаю. Эклипс хотел провалиться сквозь землю. Сквозь паркет этого дорогого бутика, сквозь фундамент, сквозь всю планету, прямо к ядру, где не было ни света, ни звука, ни навязчивых родителей Пак Гунво. Но он не провалился. Вместо этого Ичиро взял его под локоть — легко, почти невесомо, но так, что отказать было невозможно — и сказал: — Вы не против, если мы составим вам компанию? Мой сын совершенно не разбирается в тканях, — он бросил на Гунво насмешливый взгляд, — а мне нужно мнение профессионала. — Я... — Эклипс посмотрел на Гунво с немым отчаянием, которое говорило: «Спаси меня. Ты создал этот кошмар, ты и вытащи меня». Но Гунво только пожал плечами и улыбнулся — виновато, счастливо, беспомощно. И не сделал ничего. — Вот и отлично! — Ичиро уже тащил его к соседней вешалке, где висели шарфы. — Скажите, этот кашемир — он хорошего качества? На ощупь мягкий, но я не уверен насчёт состава. В прошлый раз мне продали подделку, представляете? Пришлось возвращать. Сонхо так разозлился, что чуть не уволил половину отдела закупок. Эклипс посмотрел на шарф — тёмно-синий, с мелкой вязкой. Его пальцы сами потянулись к ткани, проверяя плотность, эластичность, скольжение. — Это смесь кашемира с мериносом, — сказал он, забыв на секунду, где находится и с кем говорит. — Пропорция примерно семьдесят на тридцать. Качество хорошее, но цена... — Он нашёл ценник, спрятанный внутри, и поджал губы. — Цена завышена процентов на сорок. — Ах! — Ичиро всплеснул руками, и его лицо осветилось истинным, неподдельным восторгом. — Я так и знал! Сонхо, дорогой, ты слышал? Этот мальчик — сокровище!       Следующие полчаса превратились в кошмар, который Эклипс никогда не забудет. Ичиро не отпускал его ни на шаг — они ходили из бутика в бутик, и омега спрашивал его мнение о каждой вещи, которую видел. О тканях («Что вы думаете об этом бархате? Слишком тяжёлый для зимы?»), о цветах («Мне идёт фиолетовый? Сонхо говорит, что идёт, но Сонхо говорит, что мне идёт всё, кроме той ужасной шляпы, которую я купил в Париже»), о крое («Это пальто — оно делает меня толстым? Не бойтесь, честно, я не обидчивый»). Эклипс отвечал — коротко, по делу, без лишних эмоций. Но иногда его профессионализм брал верх, и он пускался в объяснения: почему эта ткань будет плохо драпироваться, почему этот цвет «убивает» тёплый подтон кожи Ичиро, почему этот воротник «кричит» о дешевизне, хотя бренд дорогой. Ичиро слушал с открытым ртом, и его уважение к маленькому розоволосому омеге росло с каждой минутой. — Сонхо, — сказал он, когда они вышли из третьего бутика и направились к четвёртому, — мы берём этого мальчика на постоянную консультацию. Я не знаю, как мы жили без него. — Как скажешь, милый, — ответил Сонхо с той же неизменной добротой. — Я не продаю консультации, — сухо заметил Эклипс. — Я художник. И дизайнер. И у меня есть бренд. — Ну, бренд никуда не денется, — отмахнулся Ичиро. — А я старый аукционер, которому нужен совет. Вы же не откажете старику? Эклипс посмотрел на него. Ичиро было сорок восемь, но он выглядел лет на тридцать пять. И в его глазах не было ни капли старости — только живой, искрящийся ум, который видел всё и не боялся ничего. — Вы не старик, — сказал Эклипс тихо. — О, вы мне льстите, — рассмеялся Ичиро. — Мне это нравится. Вы не только гениальный дизайнер, но и приятный молодой человек в общении. Гунво, который всё это время шёл чуть позади, молча наблюдая, почувствовал, как у него отлегло от сердца. Эклипс не злился. Эклипс не сбежал. Эклипс был здесь, с его семьёй, и его папа уже успел купить ему шарф.       А это случилось в четвёртом бутике — Ичиро увидел шарф из тонкой шерсти, цвета слоновой кости, с лёгкой бахромой по краям, и замер. — Это вам, — сказал он, снимая его с вешалки и протягивая Эклипсу. Эклипс отступил на шаг, как будто шарф был заражённым. — Я не могу принять. — Можете, — отрезал Ичиро. — Это подарок. Не оскорбляйте меня отказом. Я старый омега с тонкой душевной организацией, знаете ли. — Папа не старый, — сказал Гунво отцу. — Тише, — ответил тот. — Когда твой папа в таком настроении, лучше не перечить. Эклипс стоял, глядя на шарф, и его пальцы дрожали. Он не просил об этом. Он не хотел этого. Но он смотрел на Ичиро — на его улыбку, на его глаза, такие же искренние, как у Гунво, на его руки, которые держали шарф так бережно, будто это было что-то драгоценное, — и понял, что отказать не может. — Спасибо, — сказал он и взял шарф. — Наденьте, — скомандовал Ичиро. — Сейчас же. Я хочу посмотреть. Эклипс надел шарф. Он был мягким, пах новой тканью. Ичиро отошёл на шаг, прищурился, повернулся к Сонхо. — Дорогой, тебе нравится? — Очень, — сказал Сонхо. — Ему идёт. — Ему всё идёт, — фыркнул Ичиро, но в его голосе не было недовольства. — Ладно, идём дальше. В обувном я видела ботинки, которые подойдут к этому шарфу. Эклипс открыл рот, чтобы возразить, но Ичиро уже тащил его к выходу. В обувном Ичиро снова выбрал ботинки — высокие, на тонкой подошве, из мягкой чёрной кожи — и снова протянул Эклипсу. — Ваш размер? — спросил он. — Двести сорок пять, — ответил Эклипс, потому что врать было бесполезно. — Идеально. Примерьте. — Ичиро-сси, правда, не надо... — Примерьте, — повторил он уже твёрже. Эклипс сел на стульчик, стянул свои ботинки и надел новые. Они сели идеально — нигде не жали, не натирали, не болтались. Как будто были сшиты для него. — Берём, — сказал Ичиро продавцу. — Папа, — Гунво наконец подал голос. — Может, хватит? Он уже смущается. — А ты помолчи, — отмахнулся Ичиро. — Ты вообще ещё ничего не купил своему дизайнеру. Я за тебя работаю. Гунво замолчал, красный как рак.       К концу шоппинга у Эклипса было два пакета — с шарфом и с ботинками, — и он нёс их так, будто это были бомбы, которые могли взорваться в любую секунду. Ичиро и Сонхо шли впереди, обсуждая, где пообедать. Гунво шёл рядом с Эклипсом, не решаясь заговорить. — Вы злитесь? — спросил он наконец. — Не имею права, — ответил Эклипс, глядя прямо перед собой. — Ваш папа купил мне вещи. Злиться после этого было бы неблагодарно. — Но вы злитесь, — понял Гунво. Эклипс промолчал. Его пальцы сжимали пакеты сильнее, чем нужно. — Простите, — тихо сказал Гунво. — Я не должен был выкрикивать ваше имя. И вообще... это был мой выходной, я думал, что смогу отдохнуть от своей... профессии. Но я не ожидал встретить вас. И когда я вас увидел, я просто... обрадовался. По-дурацки. Я забыл, что вы не любите публичность. Я забыл всё. Я просто увидел вас и обрадовался. Эклипс остановился. Повернул голову, посмотрел на Гунво — и в этом взгляде не было льда. Была усталость. — Вы всегда радуетесь так громко? — спросил Эклипс. — Всегда, — кивнул Гунво. — Тогда я не злюсь, — сказал Эклипс и пошёл дальше. — Радуйтесь, если не можете иначе. Но предупреждайте заранее. — Я буду! — выпалил Гунво. — В следующий раз скажу: «Эклипс-сси, я сейчас обрадуюсь, не пугайтесь». — Вы идиот, — беззлобно сказал Эклипс. — Знаю.       Они дошли до небольшого парка. Ичиро объявил, что устал и хочет мороженого — несмотря на то, что на улице была осень. Он купил четыре порции: себе, Сонхо, Гунво и Эклипсу. Сонхо взял свой стаканчик с выражением человека, который уже смирился с тем, что его рацион теперь полностью зависит от капризов мужа. Они сели на скамейку втроём — Ичиро, Сонхо и Гунво. Эклипс сел на соседнюю, на расстоянии, и оттуда смотрел на них, на это маленькое счастливое семейство, которое впустило его в свой выходной день, даже не спросив разрешения. — Почему вы сидите один? — спросил Ичиро. — Идите сюда. Рен, подвинься. Гунво подвинулся, освобождая место между собой и отцом. Эклипс секунду колебался, потом пересел. Они ели мороженое в тишине. Ичиро — ванильное, Сонхо — шоколадное, Гунво — клубничное, Эклипс — зелёный чай, потому что у него не было выбора — Ичиро сказал, что «это самое полезное». Эклипс не спорил. У него не было сил спорить. Гунво смотрел на Эклипса краем глаза — на то, как он держит стаканчик обеими руками, как его тонкие пальцы обхватывают холодный пластик, как его губы прикасаются к ложке. И когда Эклипс провёл языком по губе, слизывая остатки, Гунво чуть не выронил своё мороженое. — Рен, ты ешь или любуешься? — спросил Ичиро, не поворачивая головы. — Ем, — буркнул Гунво, краснея. Через несколько минут Ичиро и Сонхо, переглянувшись, поднялись. — Мы пойдём в аптеку сходим, — объявил Ичиро. — я хочу купить новый крум. А вы пока посидите, молодёжь. — Он подмигнул Гунво так откровенно, что тот захотел умереть. — Мы не будем торопиться. Они ушли. Гунво и Эклипс остались вдвоём на скамейке с кучей пакетов из магазинов. Вокруг шумел город, но здесь, под старым деревом, было почти тихо. — Ваши родители... — начал Эклипс после долгой паузы. — Да? — Они не такие, как я ожидал. — А что вы ожидали? — Богатых людей, которые смотрят на всех свысока. Особенно на тех, кто ниже их по статусу. — Эклипс смотрел вперёд, на дорогу, на прохожих, на всё, что угодно, только не на Гунво. — Ваш папа купил мне вещи. Мы знакомы час... Но он купил мне шарф и ботинки, потому что подумал, что они мне идут. — Мои родители никогда не смотрели на людей свысока, — тихо сказал Гунво. — Папа сам из Японии. Он приехал в Корею лет тридцать назад, никого не зная, без денег, без связей. Он знает, каково это — быть чужим. А отец... — он улыбнулся, глядя на свои руки, — отец просто любит папу. И всё, что делает папу счастливым, делает и его самого самым счастливым на свете. — Вы счастливый человек, Гунво-сси, — сказал Эклипс. — У вас есть семья, которая... которая любит вас. По-настоящему. — А у вас? — спросил Гунво, и тут же пожалел, потому что увидел, как Эклипс изменился в лице — и не в лучшую сторону. — У меня есть работа, — ответил Эклипс. — Этого достаточно. Гунво хотел сказать что-то ещё, но не успел. Он заметил белую капельку на нижней губе Эклипса — мороженое, которое растаяло и оставило маленький след. И не подумав — потому что он вообще редко думал, когда речь шла об Эклипсе, — он протянул руку и стёр капельку большим пальцем. Эклипс замер. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные — расширились, и в них не было ничего, кроме шока. Гунво убрал руку так же быстро, как и протянул, и почувствовал, как его пальцы горят. — Простите! — выпалил он. — Там было мороженое, я просто... я не... — Я знаю, что там было, — сказал Эклипс ледяным тоном, но его щёки порозовели — едва заметно, на грани видимого. — В следующий раз... скажите словами. — Да, конечно, простите, я не... Из далека показались Ичиро и Сонхо с маленьким пакетиком из аптеки. Ичиро успел заметить красного Гунво и Эклипса с каменным лицом, и его улыбка стала шире солнечного света. — Ооо! — протянул он, подходя ближе. — Что тут у нас? Рен, ты красный как помидор. Эклипс-сси, почему у вас такое лицо, будто вы сейчас его убьёте? Вы поссорились? Или наоборот? — Папа! — застонал Гунво. — Что «папа»? Я просто спросил. — Ичиро встал перед Эклипсом, засунув руки в карманы брюк, и посмотрел на него снизу вверх. — Знаете, Эклипс-сси, у моего сына ужасный вкус на мужчин. Он приводит домой только альф, которые думают, что их запах — это лучший парфюм в мире. Но вы... вы мне нравитесь. Вы тихий, вежливый, у вас хороший вкус, и вы не лезете в мои покупки с непрошеными советами. Так что если он опять что-нибудь выкинет — скажите мне. Я с ним разберусь. У меня есть методы. — Папа, пожалуйста, хватит, — простонал Гунво, пряча лицо в ладонях. — Я ценю это, Ичиро-сси, — ответил Эклипс с абсолютно невозмутимым лицом, хотя его уши всё ещё были слегка розовыми. — Но я справлюсь с вашим сыном самостоятельно. Он не настолько сложный. Ичиро расхохотался — искренне, заливисто, и Сонхо, стоявший у него за спиной, улыбнулся и обнял мужа за талию. — Я же говорил, — сказал Ичиро, все ёще немного смеясь. — Сокровище. Просто сокровище.       Они пошли к парковке. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в персиковые и розовые тона — такие же, как волосы Эклипса, подумал Гунво, и улыбнулся этой мысли. Ичиро и Сонхо прощались первыми. Ичиро подошёл к Эклипсу, и поцеловал его в щёку. Эклипс застыл, как статуя, но не отшатнулся. — Приезжайте к нам на ужин, Эклипс-сси, — сказал Ичиро, отступая. — Я приготовлю то, что вы любите. Что вы любите? — Зелёный чай, — ответил Эклипс после паузы — такой долгой, что Гунво подумал, он вообще не ответит. — Отлично! Будет чайная церемония. Я умею заваривать матча, знаете ли. Научу вас. Рен, ты отвечаешь за то, чтобы он приехал! Гунво кивнул, всё ещё красный. Сонхо пожал Эклипсу руку — тёплой, широкой ладонью, от которой исходило спокойствие. — Было очень приятно познакомиться, — сказал он. — Мне тоже, — ответил Эклипс, и Гунво показалось, или в его голосе действительно прозвучала искренность? Родители уехали. Гунво и Эклипс остались на парковке вдвоём. — Ваша машина? — спросил Гунво, кивая на тёмно-серый седан, припаркованный в углу. — Да. Гунво посмотрел на машину — дорогую, но не кричащую, с плавными линиями и почти полным отсутствием брендовых опознавательных знаков. В точности как Эклипс. — Красивая, — сказал Гунво. — Идеальная. Как вы. Эклипс ничего не ответил. Он сел в машину, завёл двигатель и уехал.       Эклипс сидел в машине, припаркованной у студии, и не выходил уже десять минут. На пассажирском сиденье лежали два пакета — с шарфом и ботинками. Он не просил их. Не хотел их. Но отказать Ичиро было невозможно — этот омега обладал той же невероятной силой убеждения, что и его сын. Той же напористой, доброй, сметающей всё на своём пути силой. «Они все одинаковые, — думал Эклипс, глядя на свои руки. — Громкие, бесцеремонные, врывающиеся в личное пространство без спроса. Но... они искренние. Они не притворяются. Ичиро действительно хотел купить мне этот шарф. Сонхо действительно нёс мои пакеты. И Гунво... Гунво действительно смотрел на меня так, будто я — единственный человек на земле. Выходной. С родителями. Он мог заниматься своими делами. Но он увидел меня и обрадовался». Эклипс прикоснулся к своей губе кончиками пальцев — там, где осталось ощущение от пальца Гунво, который стёр мороженое. Тёплого, немного шершавого, такого живого. «Это глупо, — сказал он себе. — Это просто глупо. Мне двадцать шесть лет, я взрослый человек, я не должен таять от того, что какой-то мальчишка стирает мороженое с моей губы». Он взял шарф — тот самый, цвета слоновой кости, с мягкой бахромой — и намотал его на шею. Он вышел из машины, запер дверь и пошёл к студии. На пороге остановился, поднял лицо к небу озаренному закату. Розовый свет ложился на его розовые волосы, и он был красив — той болезненной, хрупкой красотой, которая заставляет людей оборачиваться и спрашивать себя: «Кто это? Почему он выглядит таким потерянным?» Он зашел в студию, поднялся на этаж выше — в свою квартиру, и оставил пакеты в коридоре.