Эклипс для Звезды

      Вечер опустился на студию как чёрное покрывало — тяжёлое, давящее, обещающее бессонницу и тревожные сны. Эклипс сидел за рабочим столом один, и тишина вокруг него была такой плотной, что он слышал собственное дыхание и тиканье часов на стене. Все модели и ассистенты разошлись часа два назад. Госпожа Чхве ушла в семь, как всегда — к дочери, к жене, к нормальной жизни, которая текла где-то там, за стенами этой студии, за толстыми стенами его крепости. Эклипс работал над финальными эскизами — последние штрихи к показу, последние правки, последние бессонные ночи. Карандаш скользил по бумаге, и линии ложились ровно, спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто неделю назад он не упал в обморок посреди собственной студии. Он почти забыл, где находится, когда входная дверь издала знакомый щелчок — кто-то открыл её своим ключом. Эклипс знал, у кого есть ключи. Госпожа Чхве, ассистенты... и Кан Джэхён. — Мы не работаем сегодня, — сказал он, не поднимая головы. В голосе — усталая сталь, которая, как он надеялся, заставит незваного гостя развернуться и уйти. Но Джэхён не ушёл. Его шаги — тяжёлые, нетвёрдые, с той особенной угловатостью, которая бывает у альф, когда они пытаются скрыть, что пили больше, чем следовало — гулко отдавались в пустом зале. — Нам нужно поговорить, — сказал Джэхён, и его голос был не привычно-наглым, не игривым, каким он обычно начинал свои провокации. Он был зол. Глухим, подкожным злом, которое копилось годами и наконец прорвалось наружу. — Уже поздно, — ответил Эклипс, всё ещё не поднимая головы. — Приходите завтра. Примерка начинается в десять. Если вы, конечно, не забыли. — Нет. — Джэхён подошёл ближе, и Эклипс услышал, как его пальцы сжались в кулаки — костяшки хрустнули. — Мы поговорим сейчас. Я устал ждать. Эклипс наконец поднял голову. Джэхён стоял в двух шагах от стола, и в его взгляде — обычно туповато-самоуверенном — сейчас плескалась такая смесь ярости, обиды и отчаяния, что Эклипс на секунду пожалел его. Всего на секунду. — Чего ты хочешь, Джэхён? — спросил он, ставя карандаш на стол. — Говори. — Я устал быть твоей игрушкой, — выплюнул Джэхён, и его голос сорвался на хрип. — Твоим запасным вариантом. Ты звонишь мне, когда тебе скучно. Или когда твоё тело просит разрядки. Ты открываешь дверь, когда я прихожу, но никогда — слышишь? — никогда не зовёшь сам. Два года, Эклипс. Два года я жду, что ты посмотришь на меня по-настоящему. Не как на вещь, которую можно использовать и выбросить. Как на человека. — Я никогда не обещал тебе большего, — Эклипс говорил ровно, безжалостно, потому что сейчас нельзя было проявить слабость. — Я предупреждал с самого начала. Это только физиология. Удобство. Доступность. Никаких чувств, никаких обещаний. Ты сам согласился. — Я думал, ты изменишься! — Джэхён вдруг закричал, и его крик эхом разнёсся по пустому залу. — Я думал, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я рядом! Что я всегда рядом! Что я люблю тебя, чёрт возьми! Я люблю тебя два года, а ты даже не смотришь на меня! Ты смотришь сквозь меня, как будто я — мебель! Он рванулся вперёд, схватил Эклипса за плечи, прижал к стене. Эклипс был слишком лёгким, и его спина ударилась о бетон с глухим стуком, от которого перехватило дыхание. — Я готов был отдать тебе всё, — прошептал Джэхён, и его лицо было слишком близко. От него пахло виски и мускусом, и горечью, и алкоголем — Всю свою карьеру. Всю свою жизнь. Только чтобы ты посмотрел на меня. А ты... ты даже не заметил. — Отпусти меня, — сказал Эклипс. Его голос был тихим, но в нём звякнула сталь. — А теперь этот мальчишка. — Джэхён не отпустил. Его пальцы на плечах сжались сильнее, до боли. — Этот громкий, нахальный омега. Ты смотришь на него, Эклипс. Я видел. Ты никогда так не смотрел на меня. Ни разу за два года. А на него — смотришь. — Гунво здесь ни при чём, — голос Эклипса стал холоднее, острее. — Это между нами. Не втягивай его. — Нет, он тут как раз при чём! — Джэхён затряс головой, и в его глазах блеснули слёзы — злые, мужские, которые он пытался сдержать и не мог. — Я знаю, что он для тебя что то важное. Я знаю, что ты чувствуешь. Ты думаешь, я слепой? Я видел, как ты смотришь на его фотографии. Как твои пальцы задерживаются на его лице, когда ты перебираешь портфолио. Я всё видел! Его рука скользнула с плеча на шею. Пальцы сомкнулись вокруг горла — не сильно, не перекрывая дыхание, но угрожающе. Ощутимо. Страшно. — Ты думаешь, он сможет дать тебе то, что я не смог? — прошептал Джэхён, и его дыхание коснулось щеки Эклипса. — Он тоже уйдёт. Все уходят, когда понимают, что внутри у тебя — пустота. Что ты не умеешь любить. Что ты — пустой, холодный, сломанный... — Отпусти… — хрипло повторил Эклипс, и на этот раз в его голосе дрогнул страх. Тот самый, который он никогда не показывал. Который прятал за маской столько лет, что почти забыл о его существовании. Джэхён сжал пальцы сильнее. Эклипс не мог дышать. Не потому, что хватка была смертельной — нет, он всё ещё вдыхал, рвано, поверхностно. А потому, что перед глазами вдруг всплыло что-то старое, забытое — чёрная комната, запах плесени, крики матери. «Никчёмный омега. Ты ничего не стоишь. Ты никому не нужен». Он схватился за запястье Джэхёна, пытаясь оттолкнуть, но его пальцы были слабыми — слишком слабыми. Он не ел, он не спал, он терял вес и силы с каждым днём, и сейчас его тело предавало его. — Ты даже сопротивляться не можешь, — усмехнулся Джэхён, но в его усмешке не было торжества. Была горечь. И стыд. И боль, сильная душевная боль. И вдруг он отпустил. Эклипс сполз по стене на пол, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Его горло саднило, перед глазами плыли красные круги, но он жив. Он дышит. Джэхён стоит над ним, и его лицо — искажённое, мокрое от слёз, которых он больше не сдерживал. — Я тебя ненавижу, — сказал он. Но прозвучало это как «я тебя люблю, но ты меня убиваешь». Он замахнулся и ударил. Хлёстко, звонко, наотмашь. Ладонь, не кулак — будто даже в ярости он боялся сделать по-настоящему больно. Но удар был сильным, и голова Эклипса дёрнулась в сторону. Он упал на бок, локти встретились с холодным полом, и в ушах зазвенело. Джэхён наклонился, схватил его за волосы — больно, за самый корень, — и заставил поднять лицо. — Посмотри на меня, — прошептал он. — Посмотри на того, кто был с тобой два года. На того, кто любил тебя, пока ты... Он не закончил. Его кулак встретился с левым глазом Эклипса — на этот раз без ладони, по-настоящему. Вспышка белого света. Боль. Тьма на краю зрения. — Это тебе за то, что ты со мной сделал, — сказал Джэхён, и его голос дрожал. От слёз. От ярости. От всего, что накопилось. — Я разрываю контракт. Я ухожу. Можешь искать другого альфу для своих показов. Эклипс лежал на полу. Его левый глаз заплывал — он чувствовал, как под веко наливается что-то горячее, как распухает кожа, как мир сужается до темноты и боли. Где-то вдалеке — в другом мире, в другой жизни — слышались шаги Джэхёна, его дыхание, его сдавленные всхлипы. — Ты пропустишь показ в Париже, — сказал Эклипс. Его голос был хриплым, тихим, но всё ещё острым — как осколок стекла, который пытается резать, даже когда его придавило бетонной плитой. — Это главный показ сезона. Если ты уйдёшь сейчас, твоя карьера пострадает. Ты это понимаешь? Джэхён замер. Потом медленно обернулся. В его глазах — тёмное, горькое торжество. — Я уже полгода работаю на Чхве Минхо, — сказал он. — Слышал о таком? Твой главный конкурент. Он тоже едет в Париж. И у него есть место для меня в основном составе. Я не пропущу показ, Эклипс. Я просто покажусь не у тебя. Тишина. Электрическая, предгрозовая. Эклипс смотрел на Джэхёна — одним глазом, потому что второй уже не открывался — и чувствовал, как внутри него что-то рушится. Не из-за предательства. Он никогда не верил в преданность Джэхёна. А из-за того, что этот показ — его главный показ, его «Сон в красном», его последняя надежда — мог провалиться. — Ты работал на него за моей спиной, — сказал он. Это не был вопрос. — Да, — ответил Джэхён. — И знаешь что? Он хотя бы ценит меня. Он не относится ко мне как к вещи. Он видит во мне человека. Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился. Его спина была напряжена, плечи вздрагивали — он всё ещё плакал. — Надеюсь, твой мальчишка того стоит, — бросил он через плечо. — Потому что я уничтожу тебя. Медленно. Публично. Ты пожалеешь, что не выбрал меня. Дверь захлопнулась. Эклипс остался лежать на полу пустой студии, и его мир — и так уже шаткий, хрупкий, собранный на честном слове — продолжал рушиться.       Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, пять минут. Может быть, час. Он лежал, глядя в потолок одним глазом, и чувствовал, как боль пульсирует в левой глазнице, в горле, в запястьях — там, где старые порезы ещё не зажили. Его тело болело всё. Всё сразу. И внутри было так же — больно, пусто, темно. Он встал. Медленно, держась за стены, за манекены, за всё, что попадалось под руку. Дошёл до лестницы, ведущей в квартиру. Поднялся — ступенька за ступенькой, как восхождение на Голгофу. Ванная встретила его ярким белым светом — и Эклипс пожалел, что не выключил его заранее. Он посмотрел на себя в зеркало и не узнал. Левый глаз заплыл так, что веко почти полностью закрыло его — фиолетово-чёрный синяк расползся на скулу, на висок, на половину лба. На щеке отпечаталась красная ладонь Джэхёна — пальцы, ладонь... На шее — багровые следы от его хватки, которые уже начинали темнеть. На переносице — всё ещё пластырь после прошлого падения, теперь смещённый и грязный. Он смотрел на своё отражение и видел не Эклипса — успешного дизайнера, гения, тайну, которую никто не может разгадать. Он видел сломанную куклу. Игрушку, которую кто-то бросил на пол и забыл. Крик вырвался из него неожиданно. Громкий, дикий, нечеловеческий. Он кричал так, что срывал голос, что стены вибрировали. Он кричал, а потом рыдал — упал на колени прямо на кафельный пол, обхватил себя руками и плакал так, как не плакал много лет. Может быть, никогда. — Идиот! — кричал он себе в пустоту. — Какой же ты идиот! Ты думал, что справишься? Ты думал, что можешь держать всех на расстоянии и никто не пострадает? Посмотри на себя! Посмотри, во что ты превратился! Он встал, шатаясь, и в приступе ярости — направленной на себя, на Джэхёна, на эту чёртову жизнь, которая никогда не давала ему передышки — ударился лбом о стену. Раз. Больно. Второй. Кровь из носа потекла по губам. Третий. Мир поплыл. Он отступил, прижал ладонь к лицу, посмотрел на кровь на пальцах. И вдруг его взгляд упал на ящик — тот, где лежали ножи. Он не помнил, как открыл его. Не помнил, как достал самый маленький нож — для чистки овощей, туповатый, но острый достаточно. Не помнил, как сел на пол, прислонившись спиной к стене, и закатал рукав свитера. Левая рука. Запястье. Бледная кожа с синеватыми прожилками, такая тонкая, что вены просвечивали, как карта рек на старой бумаге. Он смотрел на свои порезы — старые, бледные шрамы, которые прятал под часами и длинными рукавами. Сегодня он добавит новые. Лезвие коснулось кожи. Больно. Всегда больно, как бы ни привыкал. Но эта боль была чистой, понятной, контролируемой. Она заглушала ту — которую он не мог назвать, которую носил в себе столько лет, что она стала частью его. Резал быстро, почти автоматически. Полоска за полоской. Красное на белом. Кровь текла по запястью, капала на кафель, смешивалась со слезами, с кровью из носа, с той грязью, в которую превратилась его жизнь. Он закрыл глаза, откинул голову назад и просто сидел — чувствуя, как уходит боль. Не вся. Но достаточно, чтобы продержаться ещё немного. Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, минута. Может быть, час. Потом открыл глаза, посмотрел на свои руки, на нож, на кровь на полу. И до него дошло. «Ты идиот. Ты чёртов идиот. Что ты делаешь?»       Он встал, кое-как перевязал запястья бинтом который нашел в аптечке — не профессионально, но достаточно туго, чтобы остановить кровь. Потом нашёл телефон, вызвал такси. В больнице его уже знали. Врач — тот самый, пожилой альфа, который ругал его в прошлый раз — только вздохнул, покачал головой и принялся зашивать. — Вы убиваете себя, — сказал он, не глядя на Эклипса. — Медленно. Целенаправленно. И я ничего не могу с этим сделать. — Я знаю, — ответил Эклипс и смотрел в потолок.       Утро следующего дня. Последняя примерка перед Парижем. Эклипс вошёл в студию ровно в девять. На левом глазу — огромный фиолетово-чёрный синяк, который не мог скрыть никакой консилер. На переносице — свежая повязка, наложенная аккуратно, но всё равно заметная. Шея обмотана лёгким бинтом — полупрозрачным, почти невесомым, но он есть. И рукава свитера натянуты до самых пальцев — хотя в студии было тепло, и госпожа Чхве, которая уже стояла у входа, смотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать. В главном зале уже собрались все модели. Сора, Юки, новенькие для массовки. И Гунво — который приехал за час до назначенного времени, как всегда, и теперь стоял у окна, глядя на дождь, и не оборачивался. Эклипс занял своё место у стола с эскизами. Взял карандаш. Начал перебирать бумаги. Никто не говорил ни слова — напряжение в зале было таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. И тогда Гунво обернулся. Он увидел Эклипса — его синяк, его бинты, его осунувшееся лицо — и мир перестал для него существовать. Он сделал шаг вперёд, потом ещё, и его голос — дрожащий, срывающийся — разнёсся по тишине: — Эклипс-сси... что с вами? Что случилось с вашим глазом? И шея... и нос... вы снова падали? Вы снова были в больнице? — Нет, — ответил Эклипс, даже не поднимая головы. — Несчастный случай. Ничего серьёзного. Становитесь на подиум, Гунво-сси. У нас мало времени. — Ничего серьёзного?! — Гунво шагнул ближе, и его голос стал громче, почти истерично. — У вас синяк на пол-лица! У вас забинтована шея! Вы выглядите так, будто вас избили! Кто это сделал? Кто? — Я сказал: ничего серьёзного, — повторил Эклипс, и в его голосе появилась сталь смешанная с холодом. — Это не ваше дело. И никогда не было вашим делом. Если вы не можете работать — уходите. Я найду замену. — Замену?! — Гунво почувствовал, как его глаза наполняются слезами — от ярости, от отчаяния, от того, что он ничего не может сделать. — Вы думаете, я переживаю о работе? Мне плевать на работу, Эклипс-сси! Я переживаю о вас! Я... — Мне не нужны ваши переживания, — оборвал Эклипс, наконец поднимая голову. Его взгляд — пустой, выжженный, как поле после пожара — ударил Гунво в самое сердце. — Они бесполезны. Они ничего не меняют. Вы не можете мне помочь. Так что просто делайте свою работу или уходите. Он развернулся и пошёл к столу. Гунво стоял посреди зала, чувствуя, как внутри него что-то ломается — тонкое, хрупкое, то, что держало его на плаву все эти недели. — Почему вы такой?! — крикнул он ему вслед. — Почему вы отталкиваете всех, кто пытается быть рядом? Я не ваш враг, Эклипс-сси! Я никогда не был вашим врагом! Я просто хочу... я хочу... Он не договорил. Слова застряли в горле. Эклипс остановился у стола. Его спина была напряжена, плечи вздрагивали — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но он не обернулся. — Потому что это безопаснее, — сказал он тихо. — Для всех, и особенно для вас. А теперь работайте, Гунво-сси. Пожалуйста. Это «пожалуйста» сломало Гунво больше, чем любые крики. Он не ушёл. Он стал на подиум и сделал свою работу. Молча. Не глядя на Эклипса. Не говоря ни слова. Его руки дрожали, когда он поправлял ткань на плечах. Его дыхание сбивалось, когда Эклипс подходил слишком близко что бы что то поправить.       Вечером Гунво приехал к родителям без звонка. Он вошёл в дом, и Ичиро, который сидел в гостиной с книгой, сразу понял — что-то случилось. Его сын выглядел так, будто не спал неделю. Его глаза были красными, опухшими — он явно плакал всю дорогу от студии до семейного дома. — Рен, — сказал Ичиро, откладывая книгу. — Иди сюда. Гунво подошёл к дивану, упал на колени рядом с папой, уткнулся лицом в его грудь и зарыдал. Как ребёнок. Как тогда, когда ему было десять и он упал с велосипеда. Как тогда, когда ему было шестнадцать и он впервые осознал, что его тянет к омегам, и боялся, что родители отвернутся от него. Ичиро обнял его, прижал к себе, гладил по голове, по спине — успокаивающе, ритмично, как когда-то, когда Гунво был маленьким и боялся грозы. Он не спрашивал «что случилось?» — он ждал. Через несколько минут из кабинета вышел Сонхо. Он увидел сына на коленях перед мужем, увидел его дрожащие плечи, услышал его сдавленные всхлипы. И молча сел рядом, положил свою большую, тёплую ладонь на плечо Гунво. Не давя, не требуя. Просто — я здесь. — Это он? — спросил Ичиро тихо. — Тот самый омега? Эклипс? Гунво кивнул, не поднимая головы. Его голос был хриплым, почти неразборчивым. — Расскажи, — сказал Сонхо. — Всё по порядку. И Гунво рассказал. Сбивчиво, сквозь слёзы, с долгими паузами, когда слова застревали в горле. О первой встрече, о том, как Эклипс отшил его, поставил на место, заставил почувствовать себя нашкодившим щенком. О том, как он не мог перестать думать о нём. О походе в магазин тканей, о онигири, о том, как Эклипс упал в обморок, и Гунво три дня сходил с ума от беспокойства. О том, как сегодня он увидел его — с синяком на пол-лица, с бинтами на шее, с повязкой на носу, с глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. — Он выглядел так, будто его избили, — сказал Гунво, и его голос снова сорвался. — Кто-то ударил его. Сильно. А он говорит «несчастный случай». И я не могу ничего сделать. Я не могу ему помочь, потому что он не позволяет. Он просто... отталкивает. Каждый раз. Как будто я его враг. Ичиро и Сонхо переглянулись. В этом взгляде — годы совместной жизни, годы понимания без слов. — Рен, — сказал Ичиро мягко. — Я хочу тебе кое-что рассказать. Только послушай, хорошо? Гунво поднял голову, вытер лицо рукавом. — Твой отец... — Ичиро посмотрел на Сонхо, и тот чуть заметно кивнул. — Когда мы только встретились, я был дерзким, громким, самоуверенным. Японский эмигрант с амбициями и дырявым кошельком. Но внутри — я никому не доверял. Я думал, что если кто-то подойдёт слишком близко, он обязательно сделает мне больно. Я думал, что любовь — это ловушка. Что омега, который показывает уязвимость, погибает. Я был таким, Рен. Может быть, не таким запуганным, как твой Эклипс. Но я понимаю его. — И что ты сделал? — спросил Гунво, глядя на отца. — Как ты смог его... — Ничего особенного, — ответил Сонхо, и в его голосе не было ложной скромности — только простая правда. — Я просто был рядом. Я не давил, не требовал, не говорил «откройся мне, я тебя спасу». Я просто приходил каждый день. С цветами, с дурацкими записками, с работой. И однажды он понял, что не может представить свою жизнь без меня. — Но что мне делать? — спросил Гунво, и его голос звучал отчаянно. — Я не могу просто ждать. Он разрушает себя, папа. Он не ест, не спит, он упал в обморок на прошлой неделе, а теперь ещё это... Я боюсь, что если я не сделаю что-то прямо сейчас, завтра его не станет. — Ты должен продолжать, — сказал Сонхо. — Если ты уверен, что он — тот самый, ты должен быть сильнее его страха. Ты должен быть рядом, даже когда он отталкивает. Особенно когда он отталкивает. Потому что в эти моменты ему нужен кто-то, кто не уйдёт. — Но я не знаю, смогу ли я, — прошептал Гунво. — Он такой холодный. Такой закрытый. Иногда мне кажется, что он ненавидит меня. — Он не ненавидит, — покачал головой Ичиро. — Бояться — это не ненавидеть. Он боится тебя. Не потому, что ты страшный. А потому, что ты можешь разрушить ту стену, которую он строил годами. А за стеной — больно. Пусто. Страшно. Он не знает, как жить без неё. — Что же мне делать? — Гунво посмотрел на папу, потом на отца. — Я не хочу потерять его. Но я не знаю, как к нему подойти. — У тебя есть выходной завтра? — спросил Ичиро. — Да. Последний перед Парижем. — Тогда сделай что-нибудь дурацкое, — улыбнулся Ичиро. — Что-то, что он не ожидает. Что-то, что покажет ему: ты не уйдёшь. Ты будешь здесь. Даже если он кричит. Даже если отталкивает. Даже если не отвечает на твои сообщения. Гунво смотрел на папу, и в его голове постепенно рождался план — дурацкий, безумный, совершенно в его стиле. Он уехал от родителей около одиннадцати вечера. Но вместо того, чтобы ехать домой, он направил машину в сторону студии Эклипса.       Свет в окнах второго этажа горел. Эклипс не спал — конечно, не спал. Когда он вообще спал в последний раз? Гунво вышел из машины, подошёл к тротуару под окнами, поднял голову. Осенний дождь начинался — мелкий, противный, тот самый, который замерзает на лице и не даёт дышать. Он набрал в грудь побольше воздуха и крикнул: — ЭКЛИПС-ССИ! ВЫХОДИТЕ! Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ! Тишина. Окно не открылось. Но Гунво знал — его слышат. — ЭКЛИПС-ССИ! — он сделал шаг вперёд, прямо в лужу, и вода залилась в его дорогие ботинки. — Я НЕ УЙДУ, ПОКА ВЫ НЕ ВЫЙДЕТЕ! Я БУДУ СТОЯТЬ ЗДЕСЬ ВСЮ НОЧЬ! Я ЗАМЁРЗНУ! Я ПРОСТУЖУСЬ! Я УМРУ ОТ ВОСПАЛЕНИЯ ЛЁГКИХ! И ЭТО БУДЕТ НА ВАШЕЙ СОВЕСТИ! Он замолчал, вслушиваясь. В доме — никакого движения. Только свет в окне. Только дождь, который уже начал пропитывать его тренч. — ЭКЛИПС-ССИ! — крикнул он снова. — Я ЛЮБЛЮ ВАС! Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ НЕ ХОТИТЕ ЭТОГО СЛЫШАТЬ, НО ЭТО ПРАВДА! Я ЛЮБЛЮ ВАС С ПЕРВОЙ ВСТРЕЧИ! С ТОГО МОМЕНТА, КАК ВЫ СКАЗАЛИ МНЕ «ВАША ФЕРОМОННАЯ АГРЕССИЯ ЗДЕСЬ НЕУМЕСТНА»! Я ТОГДА ПОДУМАЛ — ЭТОТ ЧЕЛОВЕК МЕНЯ УБЬЁТ, НО БОЖЕ, КАК ЖЕ Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОН МЕНЯ УБИЛ! Он перевёл дыхание. Дождь усиливался. — Я НЕ ЗНАЮ, КАК ЗАСТАВИТЬ ВАС ПОВЕРИТЬ МНЕ! НО Я НЕ ОТСТУПЛЮ! Я БУДУ ПРИНОСИТЬ ВАМ ОНИГИРИ КАЖДЫЙ ДЕНЬ! Я БУДУ СТОЯТЬ ПОД ВАШИМИ ОКНАМИ ДАЖЕ В ДОЖДЬ! Я БУДУ СЛЕДИТЬ, ЧТОБЫ ВЫ ЕЛИ И СПАЛИ! ДАЖЕ ЕСЛИ ВЫ БУДЕТЕ НА МЕНЯ КРИЧАТЬ! ДАЖЕ ЕСЛИ ВЫ СКАЖЕТЕ, ЧТО Я ВАМ НЕ НУЖЕН! Он почти кричал, и его голос срывался, и в горле стоял ком, и слёзы смешивались с дождём на его лице.       Окно на втором этаже распахнулось так резко, что стёкла звякнули. Эклипс высунулся наружу — в том же сером свитере, с теми же бинтами на шее, с тем же чудовищным синяком на глазу. Его лицо выражало такую смесь ярости, удивления, отчаяния и чего-то ещё, чего Гунво никогда не видел, что он не выдержал. Он засмеялся. Стоя под дождём в промокшем тренче, с холодными пальцами и мокрыми волосами, Пак Гунво смеялся — громко, искренне, до слёз, до колик в животе. Потому что Эклипс выглянул. Он открыл окно. Он здесь. — Вы сумасшедший, — сказал Эклипс сверху. Его голос был хриплым — то ли от крика, то ли от слёз, которые он прятал за своей фарфоровой маской. — Я знаю! — крикнул Гунво в ответ, вытирая мокрое лицо. — Вы мне это уже говорили! Но я всё ещё здесь! Эклипс смотрел на него несколько долгих секунд. Что-то в его лице менялось — не тепло, но лёд трескался. Совсем чуть-чуть. Но Гунво видел это. Окно закрылось. Гунво ждал. Минуту. Две. Он уже начал думать, что всё, сейчас Эклипс ляжет спать и будет делать вид, что ничего не случилось.       Входная дверь открылась. Эклипс стоял на пороге — в том же свитере, но уже с шарфом на шее. Тем самым. Цвета слоновой кости, с лёгкой бахромой, который купил Ичиро. Он вышел на улицу — без зонта, под дождь, — подошёл к Гунво и остановился в шаге от него. — Что вы хотите? — спросил он. Устало. Так устало, что у Гунво сжалось сердце. — Ничего, — ответил Гунво, и его голос вдруг стал тихим. — Просто... я хотел увидеть вас. И убедиться, что вы в порядке. — Вы уже видели меня сегодня. Дважды. На примерке. Утром и вечером. — Этого было недостаточно. Тишина. Дождь шуршал по асфальту. Где-то далеко сигналила машина. Эклипс смотрел на Гунво — на его мокрые волосы, прилипшие ко лбу, на его красные от слёз глаза, на его дрожащие губы. И чувствовал, как стена, которую он строил годами, даёт первую трещину. Не падает. Не рушится. Но трескается. — Вы идиот, — сказал он. — Я знаю, — улыбнулся Гунво. Эта улыбка была грустной, мокрой, дрожащей, но она была. — Но я ваш идиот. Эклипс закатил глаза. И это было такое человеческое движение — не маска, не холодный расчёт, а просто усталая, раздражённая, почти нежная реакция, — что Гунво почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Идите домой, Гунво-сси, — сказал Эклипс. — Завтра последний день перед вылетом. У меня куча дел. — А вы? — спросил Гунво. — А я пойду спать. — Эклипс вздохнул. — Как нормальные люди. — Вы не нормальный, — сказал Гунво, и в его голосе прозвучала нежность, которую он даже не пытался скрыть. — Вы — Эклипс. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл к машине. Его шаги были лёгкими, почти танцующими — несмотря на промокшую одежду, несмотря на холод, несмотря на всё. Он не оборачивался. Но он знал: Эклипс стоит на пороге и смотрит ему вслед. И это знание согревало его лучше любого пальто. Эклипс поднялся обратно в квартиру. Снял мокрый шарф — Ичиро убил бы его, если бы узнал, что он выходил под дождь в новой вещи — и повесил его сушиться на батарею. Потом сел на диван и посмотрел на свои руки. Забинтованные запястья скрыты рукавами. Его тело болит — глаз, шея, нос, порезы. Он устал. Он так устал, что, кажется, может спать неделю. Но сегодня — впервые за долгое время — он не чувствовал себя одиноким. Этот дурацкий мальчишка стоял под его окнами и кричал о любви при всей улице. Замёрз, промок, наверняка простудится. И заставил его открыть дверь. Эклипс лёг на диван, свернулся калачиком и закрыл глаза. Завтра — последний день перед Парижем. Послезавтра — вылет. И где-то там, в городе моды и света, что-то должно измениться. Он не знал, что именно. Но впервые за много лет он на это надеялся. Снаружи всё ещё шёл дождь. Но теперь он звучал иначе.