Эклипс для Звезды

      Париж встретил их серым небом и холодным ветром, но внутри отеля было тепло и пахло дорогими духами. Госпожа Чхве раздавала ключи-карты у стойки регистрации, и её голос звучал как всегда ровно, хотя Гунво заметил, как она бросила быстрый взгляд на Эклипса — проверяя, держится ли тот. Эклипс стоял чуть поодаль, закутанный в шарф, и его лицо все еще было скрыто за темными очками, но он выглядел... спокойнее. Или просто слишком устал, чтобы притворяться. Гунво, получив свой ключ, немедленно начал свою спецоперацию. — Эклипс-сси! А вы в каком номере? Мы случайно не соседи? Или, может быть, у нас смежные комнаты? Или... — он сделал драматическую паузу, в которой звучала вся его надежда, — ...общий номер? Эклипс забрал ключ у госпожи Чхве и бросил на Гунво короткий взгляд поверх очков. Даже сквозь темные стекла Гунво чувствовал этот взгляд — усталый, слегка раздраженный, но уже не ледяной. — У нас отдельные спальни в одном люксе, — сказал он сухо. Гунво замер. Отдельные спальни. В одном люксе. Это было лучше, чем ничего — потому что «в одном люксе» означало, что они будут дышать одним воздухом, что между ними будет только стена, которую можно пройти за три шага. Но это было и хуже, чем он надеялся — потому что в его мечтах была одна кровать на двоих и классическое «ой, какая неловкость, придётся спать рядом». — То есть… — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, хотя внутри всё трепетало. — В люксе одна кровать или... — Две, — отрезала госпожа Чхве, даже не поднимая головы от документов. — В каждой спальне по кровати. Это президентский люкс. Там три комнаты, гостиная и два санузла. Вы не столкнётесь, если не захотите. Гунво почувствовал, как его надежды рушатся. Он так рассчитывал на этот клише из дорам — одну кровать, тесноту, неизбежную близость. Он даже придумал фразу: «Ничего страшного, Эклипс-сси, я не храпю». Но нет. Парижский отель оказался слишком практичным для романтики. — Вам что-то не нравится? — спросил Эклипс, и в его голосе прозвучало что-то опасное — почти насмешливое. — Нет-нет, все отлично! — Гунво замахал руками и нервно рассмеялся. — Две кровати — это прекрасно! Кто вообще придумал одну кровать на двоих? Глупость какая. Неудобно, тесно, один другому локтем в бок тычет... Две кровати — это... практично. Очень практично. Я за практичность. Эклипс смотрел на него несколько секунд с лёгким прищуром, и Гунво был почти уверен, что тот не верит ни одному его слову. Но он ничего не сказал — просто развернулся и пошел к лифту.       Люкс оказался огромным. Гунво, переступив порог, присвистнул — панорамные окна открывали вид на серый, дождливый Париж, хрустальная люстра свисала с высокого потолка, а мягкий ковёр заглушал шаги. Гостиная была обставлена с той сдержанной роскошью, которая стоила бешеных денег, но не кричала об этом. Две двери — слева и справа — вели в спальни. — Какая у вас спальня? — спросил Гунво, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Левая, — ответил Эклипс, направляясь туда. — Тогда я займу правую, — сказал Гунво, хотя в его голове уже созрел план. Правая спальня была дальше от левой, чем ему хотелось бы. Но он мог бы, например, забыть что-то в левой. Или ему могло стать страшно в одиночестве в чужой стране. Или могла сломаться кровать в его спальне — «Надо же какая не крепкая мебель в этом отеле» Он зашёл в свою спальню, оставил чемодан у двери и сел на край кровати, откинувшись назад и думал о том, что совсем недалеко лежит Эклипс. Он мог бы подойти к двери Эклипса и услышать, если бы тот заговорил. Мог бы постучать и получить ответ. Мог бы... «Хватит, — сказал он себе. — Ты ведёшь себя как сталкер. Он в соседней комнате. Это уже прогресс. Не дави». Он не стал давить. Но вечером, когда все распаковали вещи и немного отдохнули, он решил, что настало время для маленькой дипломатической миссии. — Эклипс-сси, — сказал он, выходя в гостиную, где Эклипс сидел на диване и листал какой-то журнал про искусство. — Может, спустимся в бар? Отметим приезд, выпьем по бокальчику, расслабимся перед завтрашними репетициями? Я слышал, у них тут есть соджу. Настоящий. Ну, почти настоящий. Наверное. Он ожидал отказа. Он был готов к отказу. Эклипс никогда не пил при нём, никогда не расслаблялся настолько, чтобы позволить себе даже бокал вина. Поэтому когда Эклипс закрыл журнал, поднял на него глаза и сказал «хорошо», Гунво чуть не подавился воздухом. — Хорошо? — переспросил он. — Я сказал «хорошо». Или вы передумали? — Нет-нет-нет! — Гунво затараторил. — Я сейчас! Я только переоденусь! Или не надо переодеваться? Вы идёте в этом? Вы прекрасно выглядите, вам не нужно переодеваться, я просто... — Гунво-сси, — перебил Эклипс, и в его голосе прозвучала тень того самого сарказма, который Гунво так любил. — Если вы не перестанете болтать, я останусь здесь. — Молчу! — Гунво прижал палец к губам и понёсся в свою спальню переодеваться.       Бар на первом этаже был почти пуст — поздний вечер в Париже, постояльцы разбрелись по номерам или ушли в рестораны. Только несколько человек сидели за стойкой, да в углу тихо переговаривалась пара. Гунво выбрал столик у окна, откуда видно было сверкающую огнями улицу, и они сели друг напротив друга. — Соджу, — сказал Гунво бармену, когда тот подошёл. — Две порции. И закуски. Какие у вас есть закуски? Что-нибудь острое, солёное. Бармен кивнул и ушёл. Гунво повернулся к Эклипсу и увидел, что тот смотрит на дождь за окном — мелкий, осенний, парижский. Его лицо было спокойным, но в глазах за тёмными стёклами Гунво видел напряжение. Он не знал, чем оно вызвано — показом, перелётом, поцелуем в самолёте. Может быть, всем сразу. Принесли соджу и закуски — какие-то маленькие пирожные с сыром и острые палочки. Гунво налил себе и Эклипсу первую рюмку. — За Париж, — сказал он, поднимая рюмку. — За показ, — ответил Эклипс и выпил залпом. Гунво смотрел, как он пьёт — быстро, как будто это была вода. Его кадык дёрнулся, и Гунво поймал себя на мысли, что не может оторвать взгляд от его шеи. Там, под шарфом, скрывались следы от чьих то пальцев. Но шарф был сейчас расслаблен, и кусочек почти сошедшего синяка виднелся у ворота свитера. Эклипс налил вторую рюмку — себе и Гунво. И снова выпил. Гунво едва успевал за ним. — Вы пьёте соджу? — спросил он, когда третья рюмка опустела. — Иногда, — ответил Эклипс, и его голос стал мягче. Всего на полтона, но Гунво заметил. — Когда нужно. — И что нужно сейчас? Эклипс посмотрел на него. Тёмные очки скрывали глаза, но Гунво чувствовал этот взгляд — тяжёлый, усталый, почти прозрачный. — Всё, — сказал он и выпил четвёртую. К пятой рюмке Эклипс начал пьянеть. Не сильно — он не шатался, не говорил заплетающимся языком, его движения перестали быть такими резкими. Но его щёки порозовели, и маска, которую он носил всегда, начала сползать. Не падать, нет — он всё ещё контролировал себя, но края этой фарфоровой брони стали мягче, как воск, который нагрели слишком близко к огню. — Вы пьяны, — сказал Гунво, хотя сам выпил не меньше и чувствовал, как в голове начинает шуметь. — Нет, — ответил Эклипс, и его голос — обычно ровный, выверенный — стал чуть ниже, чуть более хриплым. — Я просто... устал. — От чего? — От всего. От работы. От бесконечных показов. От... — Он замолчал, глядя в свою пустую рюмку. Пальцы сжимали её так, будто он хотел раздавить стекло. — От себя. Гунво молчал. Он знал, что сейчас — важный момент. Что Эклипс, может быть, впервые говорит с ним по-настоящему. Без масок, без сарказма, без той железобетонной защиты, которую строил годами. И если он скажет что-то не то, эта дверь захлопнется — может быть, навсегда. — Тогда давайте уйдём отсюда, — сказал он тихо. — Вернёмся в номер. Эклипс поднял на него глаза — и в этом взгляде, даже сквозь тёмные стёкла, Гунво увидел согласие. Он расплатился, помог Эклипсу подняться — тот встал без проблем, но Гунво всё равно взял его под локоть, чувствуя через ткань свитера тепло его кожи. Эклипс не сопротивлялся. Наоборот — когда они шли к лифту, он чуть прижался к Гунво, как будто искал опору. Или тепло. Или просто не хотел быть один.       В лифте они стояли молча. Двери закрылись, кабина поплыла вверх, и Гунво смотрел на их отражение в зеркальных стенах — высокий, омега с лисьими глазами и маленький, хрупкий омега с розовыми волосами. Они стояли рядом, и между ними было всего несколько сантиметров. Гунво мог бы протянуть руку и коснуться его лица. Мог бы наклониться и поцеловать. Но он не сделал ни того, ни другого. Он просто стоял и смотрел, как Эклипс снимает очки — медленно, устало — и трёт переносицу, задевая пластырь. В номере Гунво помог ему снять шарф. Эклипс стоял посреди гостиной, и Париж за окном сверкал огнями — Эйфелева башня мигала вдалеке, и этот свет падал на бледное лицо, на розовые волосы, на синяк, который уже начинал желтеть по краям. Эклипс закрыл глаза и просто стоял, дыша. — Эклипс-сси, — начал Гунво, — может, вам нужно воды? Или... — Гунво-сси, — перебил Эклипс, и его голос был хриплым, низким, совсем не таким, как обычно. — Хватит спрашивать. Он открыл глаза. Шагнул вперёд. И поцеловал его. Это был не тот робкий, быстрый поцелуй в щёку, который случился в самолёте. Это был настоящий поцелуй — глубокий, требовательный, с привкусом соджу и отчаяния. Губы Эклипса были горячими, мягкими, раскрытыми, и Гунво потерялся на секунду — в этом вкусе, в этом запахе, в этом человеке, который наконец перестал убегать. Он ответил — так же страстно, так же отчаянно. Его руки обхватили тонкую талию, прижали к себе, и Эклипс издал тихий, сдавленный звук — не стон, но что-то очень близкое. Этот звук прошёл сквозь Гунво, как электрический разряд, и у него подкосились колени. Они целовались долго. Минуту. Две. Пять — Гунво потерял счёт. Он чувствовал пальцы Эклипса в своих волосах, его дыхание на своей щеке, его сердце, которое билось так же быстро, как его собственное. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Эклипс уткнулся лбом в его лоб, и его глаза были закрыты. — Это нормально? — прошептал он, и его голос дрожал. — Что мы... что двое омег... — Нормально, — ответил Гунво, и его собственный голос был хриплым от слёз, которые он сдерживал. — Всё в порядке. Это просто мы. Просто вы и я. И это правильно. — Вы... — Эклипс запнулся. Было видно, что ему трудно это говорить. — Вы правда так думаете? — Я знаю, — сказал Гунво и снова поцеловал его. Они переместились в спальню. Левую. Спальню Эклипса. Гунво не помнил, как они туда добрались — через гостиную, через дверь, через тишину, которая была громче любых слов. Он помнил только, что целовал Эклипса всё время, не отрываясь, как будто если остановится, то всё исчезнет — и этот человек, и этот момент, и эта невозможная, хрупкая надежда. Эклипс упал на кровать, и Гунво навис над ним, опираясь на локти, боясь раздавить своим весом это хрупкое тело. Он целовал его лицо — лоб, глаза, нос, щёки, подбородок. Целовал бинты на переносице, целовал синяк под глазом — осторожно, почти невесомо, как будто мог залечить его поцелуями. — Вы красивые, — шептал он между поцелуями. — Вы самый красивый. Вы даже не понимаете насколько вы красивы... — Я... — начал Эклипс, но Гунво не дал ему закончить. Он спустился ниже. К шее — там, где был оставшийся синяк, и Эклипс вздохнул — не от боли, от чего-то другого. Потом Гунво стянул с него свитер — медленно, спрашивая взглядом разрешения каждый раз, когда ткань застревала на повороте. Эклипс не сопротивлялся. Он просто лежал, закрыв глаза, и его дыхание было прерывистым. Под свитером оказалась бледная кожа — такая бледная, что казалась почти прозрачной. Рёбра проступали слишком сильно, ключицы торчали как крылья у птенца, который ещё не научился летать. Гунво провёл пальцами по его животу — впалому, напряжённому, — и Эклипс вздрогнул. — Холодно? — спросил Гунво. — Нет, — прошептал Эклипс. — Просто... никто никогда так не делал. — Не делал что? — Не смотрел на меня. Так. Как будто я... что-то ценное. Гунво почувствовал, как у него сжалось сердце. Он наклонился и поцеловал его в грудь — туда, где бьётся сердце. — Вы ценное, — сказал он. — Вы одно из самых ценных что у меня есть, пусть вы пока этого и не понимаете. Он целовал каждый сантиметр этого тела — худого, хрупкого, израненного. Ключицы, плечи, грудь, живот. Его губы задержались на сосках — маленьких, розовых, твёрдых от возбуждения. Он лизнул один, потом второй, и Эклипс выгнулся на кровати, издав звук, который Гунво запомнит на всю жизнь. — Тш-ш-ш, — прошептал он, — я здесь. Я никуда не уйду. Он спустился ниже. Расстегнул пуговицу на брюках Эклипса, стянул их вместе с бельём. И замер. Член Эклипса был твёрдым, горячим, и Гунво смотрел на него несколько секунд, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается. Потом он наклонился и взял его в рот. Эклипс вскрикнул — негромко, сдавленно, как будто боялся, что кто-то услышит. Его пальцы вцепились в простыни, потом зарылись в волосы Гунво, и он замер — не зная, оттолкнуть или притянуть ближе. Гунво помог ему решить. Он двигался медленно, нежно, с той преданностью, которую чувствовал к этому человеку с первой встречи. Он смотрел на Эклипса снизу вверх — на его раскрасневшееся лицо, на прикушенную губу, на закрытые глаза. Он хотел, чтобы это длилось вечно. Эклипс кончил быстро — слишком быстро, и Гунво знал почему. Потому что он был пьян. Потому что он был уставшим. Потому что он не привык к тому, чтобы кто-то делал для него такое — не за деньги, не за услуги, не за контракт, а просто потому, что хотел. Гунво проглотил всё до капли и поднял голову, чтобы посмотреть на него. Эклипс лежал на кровати — растрёпанный, раскрасневшийся, с приоткрытыми губами, с закрытыми глазами. Он уже почти спал. Алкоголь и разрядка сделали своё дело, и его тело расслабилось, как будто кто-то выключил все механизмы защиты. Гунво накрыл его одеялом, лёг рядом и осторожно, невесомо обнял. Эклипс не отодвинулся. Он даже придвинулся ближе — во сне, неосознанно, просто ища тепло. — Я хочу, чтобы вы запомнили это, — прошептал Гунво в темноту, зная, что Эклипс не услышит. — Хочу, чтобы вы был трезвыми, когда это случится снова. По-настоящему. Чтобы вы знали, что это не алкоголь. Что это мы. Что это я. Он закрыл глаза и провалился в сон, всё ещё обнимая Эклипса.       Глубокой ночью Гунво проснулся от вибрации телефона. Сначала он не понял, что это — звук, свет, что-то чужеродное в этой тишине. Он лежал, моргая, пытаясь понять, где находится. Рядом, уткнувшись носом в его плечо, спал Эклипс — его дыхание было ровным, глубоким, и розовые волосы щекотали Гунво подбородок. Телефон завибрировал снова. Гунво осторожно, стараясь не разбудить Эклипса, потянулся к тумбочке и взял его. Экран горел в темноте — несколько сообщений с незнакомого номера. Он открыл их, и сон мгновенно ушел. «Думаешь, ты победил?» Гунво смотрел на экран, и его сердце, которое только что было спокойным, забилось где-то в горле. Он перечитал сообщение. Потом следующее. «Ты всего лишь временная игрушка. Он наиграется и выбросит тебя, как выбросил меня». Третье. Четвёртое. Пятое. «Ты думаешь, что знаешь его? Ты понятия не имеешь, на что он способен. Он уничтожит тебя, как уничтожил меня». «Наслаждайся Парижем. Это ненадолго». «Передай ему привет. Он знает от кого». Гунво сжимал телефон так, что пальцы побелели. Он не знал, кто это. Номер не был подписан. Но по тону, по словам, по этой глухой, бессильной ярости он догадывался. Джэхён. Или кто-то, кого Джэхён попросил. Чхве Минхо, его новый дизайнер, мог нанять кого угодно, чтобы отравить жизнь Эклипсу. Гунво открыл чат и написал: «Кто это?» Ответ пришёл через несколько секунд — как будто тот человек, на другом конце, ждал этого вопроса. «Тот, кто знает его настоящего. В отличие от тебя». Пальцы Гунво задрожали от ярости, но он заставил себя дышать ровно. Нельзя показывать страх. Нельзя показывать слабость. «Если ты тронешь его, я найду тебя. Клянусь. Я не шучу». «Ты уже опоздал». Гунво попробовал позвонить. Не взяли. Попробовал перезвонить — такой же результат. Он отправил ещё одно сообщение, потом ещё. Никакого ответа. Он заблокировал номер, выключил звук и положил телефон обратно на тумбочку. Спать он больше не мог. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и чувствовал, как в груди разрастается страх. Рядом спал Эклипс — спокойный, расслабленный, ничего не знающий о том, что где-то там, в темноте, кто-то уже готовит удар. «Я не дам ему увидеть это, — думал Гунво. — Он и так слишком много пережил за последние дни. Я сам разберусь. Сам. Не сейчас. Потом. После показа». Он повернулся на бок и обнял Эклипса крепче, как будто мог защитить его от всего мира одной силой своих рук.       Утро пришло серым и пахло дождём. Солнце пыталось пробиться сквозь шторы, но не очень старалось — Париж просыпался неохотно, укутанный в осеннюю хмурь. Гунво лежал на боку, глядя на Эклипса, и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Эклипс спал на спине, раскинувшись, как морская звезда, и его лицо было расслабленным — без маски, без брони, без привычного напряжения. Розовые волосы разметались по подушке, бинт на переносице чуть сбился, и на щеке отпечатался след от подушки. Гунво смотрел на него и не мог налюбоваться. Он не выдержал. Наклонился и начал целовать его лицо — легко, быстро, как щенок, который радуется, что хозяин проснулся. В лоб. В нос. В щёки. В подбородок. В уголок губ. Каждый поцелуй был коротким, невесомым, но их было так много, что Эклипс начал ворочаться. — Прекратите, — пробормотал он, не открывая глаз. Его голос был хриплым, сонным, и в нём звучало столько усталого раздражения, что Гунво чуть не рассмеялся. — Вы как собака, которая не знает слова «нельзя». — Доброе утро! — Гунво просиял и продолжал целовать его, теперь уже в уши. — Как вы спали? Вам снились сны? Мне снились вы. И Париж. И облака. Мы летали над облаками, и вы смеялись. Вы так редко смеётесь, Эклипс-сси. Вам нужно чаще смеяться. — Гунво-сси, — Эклипс наконец открыл глаза и посмотрел на него с выражением, которое можно было прочитать как «я хочу спать» и «я убью тебя» одновременно. — Я ещё не пил чай. Дайте мне хотя бы пять минут. Или пять часов. Или пять дней. Или вообще оставьте меня умирать в тишине. — Пять минут — и что? — Гунво приподнялся на локте, заглядывая ему в лицо. — Вы позволите мне целовать вас дальше? Эклипс не ответил. Но и не отодвинулся. И это было лучше, чем любое «да». Они завтракали в гостиной — Гунво заказал еду в номер, потому что не хотел, чтобы Эклипс спускался в ресторан с синяком на глазу и бинтами на шее. На столе стояли круассаны, джем, свежевыжатый апельсиновый сок и зелёный чай — специально для Эклипса, который Гунво заварил сам, потому что «в отеле не умеют, поверьте мне, я пробовал». (он не пробовал) Гунво ел круассан с джемом, а Эклипс пил чай маленькими глотками, глядя в окно на серый Париж. На его шее красовались несколько фиолетовых пятен — засосы, которые Гунво оставил вчера. Он смотрел на них и чувствовал одновременно гордость и тревогу. Гордость — потому что это его метка, потому что Эклипс позволил это, потому что вчера вечером они стали ближе, чем когда-либо. Тревогу — потому что он помнил ночные сообщения. — Эклипс-сси, — начал он, отставляя чашку. — Мы должны поговорить. О вчерашнем. И о сегодняшнем. Эклипс поднял на него глаза поверх чашки. Его лицо — снова маска, но уже не такая плотная, как раньше. Как будто вчера кто-то снял слой лака, и теперь фарфор был тоньше, прозрачнее. — Да, — сказал он. — Я знаю. — Что вы помните? — осторожно спросил Гунво. Он боялся услышать «ничего». Боялся, что алкоголь стёр все эти моменты — поцелуи, прикосновения, его имя, которое он шептал в темноте. Эклипс сделал паузу. Поставил чашку на блюдце. Его пальцы чуть заметно дрожали. — Всё, — ответил он. — Я помню всё. Гунво выдохнул. Плечи опустились. — Это было... неожиданно, — продолжил Эклипс, и его щёки чуть порозовели. — Вы не обязаны были... делать то, что сделали. Я был пьян. Вы могли просто уложить меня спать. — Я мог, — согласился Гунво. — Но не хотел. Я хотел вас. Вас. А не алкоголь, не возможность, не «удобный случай». Вас, Эклипс-сси. Трезвого, пьяного, злого, уставшего, любого. Я хочу вас всегда. Эклипс смотрел на него. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные — были серьёзными, без привычного сарказма. — Вам было плохо? — спросил Гунво. — Нет. — Пауза. Долгая. — Мне было хорошо. Слишком хорошо. Я не привык к такому. Чтобы кто-то... заботился. Чтобы кто-то делал что-то... просто так. — Тогда в чём проблема? Эклипс опустил глаза на свои руки — на бинты на запястьях, которые он до сих пор носил. Гунво проследил за его взглядом, и его сердце сжалось. — Я не привык, — тихо сказал Эклипс. — К близости. К прикосновениям. Ко всему этому. Я не знаю, как это — когда кто-то рядом. Когда кто-то целует тебя утром, а не потому что хочет что-то получить. Мне это... трудно. — Я знаю, — так же тихо ответил Гунво. — Я вижу. Но я не давлю. Я просто... здесь. И буду здесь, пока вы не привыкнете. — А если я никогда не привыкну? Гунво посмотрел на него. На розовые волосы, на синяк на глазу, на шрамы, которые скрывала одежда. На человека, который боялся тепла больше, чем холода, и который всё равно протянул к нему руки вчера вечером. — Тогда я буду рядом всё равно, — сказал он. Эклипс смотрел на него долгих пять секунд. В его глазах — впервые за всё время — не было страха. Только усталое, почти удивлённое, почти нежное: — Вы... — он снова сбился. — Вы идиот. — Знаю, — улыбнулся Гунво. — Но это ваш идиот. Пока. По крайней мере, я надеюсь. Эклипс ничего не сказал. Он взял чашку и вернулся к чаю, но Гунво заметил, как уголок его губ дёрнулся вверх.       Через несколько часов они стояли у окна в гостиной, глядя на просыпающийся Париж. Дождь кончился, и серые облака разошлись, пропуская тонкие лучи солнца. Город сверкал мокрыми крышами и блестящими улицами, и где-то вдалеке Эйфелева башня отражала свет. — Завтра начинаются репетиции, — сказал Эклипс, и его голос был спокойным, деловым, но в нём не было привычной стали. — Я готов, — ответил Гунво. — Всегда готов. Но вопрос в другом: готовы ли вы? Эклипс замолчал. Гунво смотрел на его профиль — острый нос, тонкие губы, длинные ресницы. Он ждал. Он научился ждать. — Не знаю, — ответил наконец Эклипс. — Но я попробую. Гунво улыбнулся и осторожно, спрашивая разрешения взглядом, взял его за руку. Эклипс не вырвался. Его пальцы, холодные, тонкие, с синеватыми прожилками, лежали в ладони Гунво — и не дрожали. — Вот и правильно, — сказал Гунво. — Пробовать — это всё, что мы можем. За окнами Париж жил своей жизнью — сигналили машины, кричали дети, где-то играла уличная музыка. Гунво смотрел на город, на Эклипса, на их отражения в стекле — высокого и маленького, громкого и тихого, таких разных, но таких нужных друг другу. Он не знал, что будет завтра. Не знал, кто стоял за теми ночными сообщениями и что он задумал. Не знал, выдержит ли Эклипс давление показа, предательство Джэхёна, этот вечный страх быть раскрытым. Но сейчас, стоя у окна с человеком, которого он любил больше жизни, Гунво чувствовал только одно — надежду. Хрупкую, как первый лед на луже. Но живую. И этого было достаточно.