Эклипс для Звезды

      Юджин открыл глаза медленно, как будто всплывал с большой глубины — слой за слоем, сквозь толщу воды, которая давила на грудь и не давала дышать. Белый потолок. Белые стены. Белый свет, который резал глаза, даже когда он щурился. Запах антисептика — резкий, больничный, чужой. Где-то рядом пикал прибор, отсчитывая удары его сердца. Голова болела. Не просто болела — раскалывалась на части, как будто кто-то ударил её молотком. В затылке пульсировало, и когда Юджин осторожно поднёс руку к голове, пальцы наткнулись на толстую повязку. Он не знал, где находится. Не помнил, как сюда попал. Последнее, что сохранилось в его памяти — комната в борделе, маленькая, душная, с продавленным матрасом и обоями в цветочек, которые слезли от сырости. Запах чужих феромонов — мускусных, альфа, всегда голодных. Кровь между ног, горячая, липкая, которая текла и не останавливалась. Ему девятнадцать лет. По крайней мере, он так думал. Двадцать? Он не был уверен. Там, в том месте, дни сливались в одно серое пятно, и время потеряло смысл. Дверь палаты открылась, и вошла женщина. Высокая, в строгом сером костюме, с лицом, которое показалось ему смутно знакомым. Она смотрела на него — и в её глазах была такая смесь тревоги, надежды и ещё чего-то, чего он не мог прочитать, что Юджин на секунду испугался. — Юджин-а, — сказала она, и её голос дрожал. — Ты очнулся. Он смотрел на неё, хмурясь. В голове медленно, как сквозь туман, проступило узнавание. Старшая двоюродная сестра. Чхве Хана. Она навещала его в детстве, когда училась в Токио, привозила краски и альбомы, потому что знала, что мать не купит. Но она выглядела старше, чем он помнил. Намного старше. Вокруг глаз — лёгкие морщины, которых раньше не было. — Нуна, — сказал он, и его голос был хриплым, слабым, как у человека, который долго молчал. — Почему ты так выглядишь? Ты… постарела. Он не хотел её обидеть. Просто констатировал факт. Но что-то в его словах заставило её замереть, и в глазах появился ужас — настоящий, животный, который она пыталась спрятать, но не могла. — Что ты помнишь? — спросила она осторожно, садясь на стул рядом с кроватью. — Я… — Юджин замолчал, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Они были как осколки разбитого зеркала — каждый что-то отражал, но вместе не складывались в целую картину. — Бордель. Мать продала меня. Я был там… год? Два? Не знаю. Я… потерял счёт дням. — Он замолчал, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я забеременел. От клиента. Не помню, от кого. Их было много. Я потерял ребёнка. Было много крови. Я думал, что умру. Наверное, хотел умереть. Хана не плакала. Она сидела, прямая как струна, и её лицо было каменным — но её руки на коленях дрожали. — Юджин-а, — сказала она, и голос её сорвался. — Сколько тебе лет? — Девятнадцать, — ответил он без колебаний. — Или двадцать. Я не уверен. Там, в борделе, дни сливались. Утром — клиент, днём — клиент, ночью — клиент. Иногда я не знал, который час. Хана закрыла лицо руками. Её плечи вздрагивали. Она плакала — беззвучно, сжимая ладонями лицо, как будто боялась, что если закричит, то не сможет остановиться. — Нуна? — Юджин смотрел на неё с недоумением. — Что случилось? Почему ты плачешь? Она не отвечала. Просто сидела и плакала — впервые за много лет, наверное, позволяя себе эту роскошь. Потому что её маленький кузен, её Юджин, которого она тайком от матери кормила сладким и учила держать кисть, сейчас сидел перед ней и думал, что ему девятнадцать лет. Что он всё ещё в борделе. Что он никогда не станет тем, кем стал. — Нуна, — позвал он снова, и в его голосе появилась тревога. — Ты меня пугаешь. Она вытерла лицо, глубоко вздохнула, взяла себя в руки — ту самую железную хватку, которая делала её госпожой Чхве, которую боялись и уважали. — Юджин-а, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — То, что я сейчас скажу, покажется тебе неправдой. Но это правда. Ты должен мне верить. Ладно? Он кивнул. Медленно, осторожно. — Тебе не девятнадцать лет. Тебе двадцать шесть. Ты не в Корее. Ты в Париже. Ты знаменитый дизайнер. У тебя есть бренд, «Ламия». Твои работы знает весь мир. Только что прошёл твой показ. Люди аплодировали стоя, Юджин-а. Ты… ты гений. Юджин смотрел на неё. Его лицо было пустым, недоверчивым. — Ты лжёшь, — сказал он тихо. — Зачем ты это говоришь? Это какая-то игра? Тебя подослали? Кто? Клиент? Он хочет новый трюк? — Юджин! — Хана схватила его за руку, сжала её так сильно, что побелели костяшки. — Я не лгу! Посмотри на меня! Я твоя сестра! Я та, кто привозила тебе краски, когда ты был маленьким! Я та, кто учила тебя рисовать! Я бы никогда… никогда не стала… Она замолчала, потому что голос отказал. Достала телефон, дрожащими пальцами открыла галерею, нашла фотографии. Сунула ему в руки. — Посмотри. Это твои картины. Это твои эскизы. Это твой показ в Париже, который был три дня назад. Это ты, Юджин. Ты создал всё это. Юджин смотрел на экран. Картины — мрачные, глубокие, полные боли, которую невозможно выдумать. Платья — струящиеся, алые, как кровь. И лица — модели, журналисты, вспышки камер. Он не помнил, чтобы рисовал это. Не помнил, чтобы стоял на подиуме или сидел за столом с эскизами. Но что-то внутри него отзывалось — не узнаванием, а смутным, почти болезненным эхом, как будто кто-то далёкий, спрятанный в самой глубине, шептал: «Это ты. Это всё ты». — Это не я, — сказал он, но голос его дрожал. — Я не умею так рисовать. — Умеешь, — Хана сжала его руку. — Ты научился. Ты работал ночами, когда другие спали. Ты не ел, не спал, только рисовал. Ты стал великим, Юджин-а. Ты… — она замолчала, не зная, как объяснить то, что сама не до конца понимала. Юджин отвернулся к окну. За стеклом было серое парижское небо — чужое, холодное, не похожее ни на что, что он помнил. Он не помнил, как сюда попал. Не помнил последние семь лет своей жизни. Семь лет. Целая жизнь, которая исчезла, как будто её никогда и не было. — Я хочу домой, — сказал он тихо. — В Корею. Пожалуйста. Я хочу домой. — Мы вернёмся, — обещала Хана. — Скоро. Но она знала, что ждёт их там. Знала, что видео с афтепати уже разлетелись по всему миру — миллионы просмотров, тысячи комментариев, каждый из которых резал как нож. Знала, что бренд «Ламия» трещит по швам, что партнёры разрывают контракты, что люди, которые ещё вчера восхищались Эклипсом, сегодня поливают грязью Ким Юджина. А ещё она знала то, что Юджин не помнит. И это было самым страшным, что могло случиться.       Хана вышла в коридор, прислонилась к стене и дала себе минуту — просто дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Потом достала телефон и нажала на имя Гунво. Гудки. Раз. Два. Три. Сброс. Она перезвонила. Снова гудки. Снова сброс. На четвёртый раз номер был заблокирован. Она смотрела на экран с недоверием. Этот мальчишка, который клялся, что не уйдёт. Который стоял под окнами и кричал о любви. Который держал Юджина за руку в самолёте, когда тот боялся взлёта. Заблокировал её. Хана позвонила менеджеру Гунво, госпоже Мин. Та ответила после третьего гудка — голос ледяной, профессиональный, без намёка на человеческое тепло. — Госпожа Чхве? Пак Гунво-сси больше не работает с брендом «Ламия». Он уже в Сеуле. Прошу вас больше не звонить. — Подождите! — крикнула Хана. — Юджин в больнице! Он… — Мне жаль, — перебила госпожа Мин. — Но это больше не наше дело. Короткие гудки сброса. Хана стояла в коридоре, прижимая телефон к груди, и чувствовала, как внутри закипает ярость — горячая, обжигающая, бессильная. Ей хотелось разбить телефон об стену. Хотелось найти Гунво и высказать всё, что она о нём думает. Хотелось кричать. — Предатель, — подумала она про себя. — Он клялся, что никогда не бросит. Юджин рассказывал мне. «Я не отступлю, — говорил он. — Я буду рядом, даже если вы меня гоните». А теперь… теперь он в Сеуле. Спит спокойно, наверное. Она сжала кулаки, и ногти впились в ладони. Боль была хорошей. Она помогала не плакать. — Ты не особо и хотел быть с ним, — сказала она себе все так же в мыслях. — Раз ушёл сейчас — ушёл бы и потом. Лучше сейчас, чем через год. Так легче. Но от этого не стало легче.       Врач — пожилой альфа с седыми висками и усталыми глазами, который, уже знал историю Юджина по медицинской карте, объяснял Хане ситуацию в своём кабинете. Говорил медицинскими терминами, но она понимала. У Юджина ретроградная амнезия, вызванная травмой головы и, вероятно, тяжёлым психологическим шоком. Он заблокировал последние семь лет — всё, что было после борделя. Это защитный механизм. Психика спрятала самые болезненные воспоминания, а заодно и все остальные — хорошие, светлые, те, что делали его человеком. — Память может вернуться, — сказал врач. — Постепенно, фрагментами. Или не вернуться вовсе. Мы не можем это контролировать. Всё, что мы можем — создать спокойную обстановку, избегать стресса и дать ему время. — Времени нет, — сказала Хана. — Весь мир узнал его тайны. Его ненавидят. Его бренд рушится. У нас нет времени ждать. Врач посмотрел на неё с сочувствием, которого она не просила: — Тогда сделайте всё, чтобы защитить его от этого. Хотя бы на первое время.       В последующие дни Хана приносила Юджину его альбомы с эскизами. Он сидел на кровати, обложенный подушками, и листал страницы — медленно, почти благоговейно, водя кончиками пальцев по линиям, теням, складкам тканей на рисунках. Его пальцы дрожали. Он не помнил, как рисовал это, но рука помнила. Она узнавала текстуру бумаги, вес карандаша, то особенное сопротивление, которое возникает, когда грифель встречается с шершавой поверхностью. — Это правда я? — спросил он тихо. — Ты, — ответила Хана. — Ты гений Юджин-а. Он покачал головой: — Я не гений. Я просто… я не помню. Как можно быть гением, если не помнишь ничего из того, что создал? — Твои руки помнят, — сказала Хана. — Это главное. Она показала ему видео с показа «Сон в красном». Юджин смотрел на экран телефона, на подиум, залитый красным светом, на моделей в алых нарядах, на толпу, которая аплодировала стоя. И вдруг на экране появился он — высокий, с лисьими глазами, в тёмно-бордовом костюме, который подчёркивал каждую линию его тела. Он шёл по подиуму, как хищник, как король, и зал взрывался аплодисментами. Юджин смотрел на этого человека, и что-то внутри него ёкнуло. Какое-то смутное, почти забытое чувство, похожее на то, когда в толпе ты вдруг видишь лицо, которое когда-то было тебе дорого, но не можешь вспомнить, откуда его знаешь. — Кто это? — спросил он, указывая на экран. Хана замерла. Она не знала, что сказать. Сказать правду? Этого человека больше нет рядом. Он бросил Юджина в самый страшный момент. Он уехал, даже не попрощавшись. Но смотреть в эти пустые, ничего не помнящие глаза и врать тоже было невыносимо. — Это… один из моделей, — ответила она наконец. — Пак Гунво. Он работал с тобой. Очень талантливый омега. — Омега? — переспросил Юджин. — выглядит как альфа. Хана не знала, что ответить. Она просто смотрела, как Юджин вглядывается в лицо Гунво на экране, пытаясь найти в нём что-то знакомое. — Он красивый, — сказал Юджин наконец, и в его голосе не было ни тепла, ни боли, ни тоски — только отстранённое, почти равнодушное любопытство, как будто он смотрел на картину в музее. — Очень. Но я его не помню. Хана отвернулась, чтобы скрыть выражение лица.       На следующий день в палату вошёл Джэхён. Он выглядел ужасно. Под глазами — тёмные круги, каких не мог скрыть даже тональный крем. Щёки впалые, как будто он не ел несколько дней. Костюм мятый, хотя на Джэхёне всегда всё сидело безупречно. Он остановился у двери, не решаясь подойти, и его взгляд — растерянный, испуганный — метался по палате, как у загнанного зверя. — Можно? — спросил он тихо, почти шёпотом. Хана, сидевшая у кровати, посмотрела на него с подозрением. Она всё ещё злилась. Она не забыла, что он сказал на афтепати. Не забыла, как он стоял на сцене и поливал Юджина грязью перед всем миром. Но она видела его лицо сейчас — осунувшееся, красное, с мокрыми дорожками от слёз. И она кивнула и встав с кресла, отошла в сторону. Джэхён подошёл к кровати. Его шаги были нетвёрдыми, как у человека, который боится каждого следующего шага. Он опустился на стул, на котором только что сидела Хана, и посмотрел на Юджина. — Юджин-а, — сказал он, и его голос сорвался, как у подростка во время пубертата. — Я… я пришёл извиниться. Я не должен был… то, что я сказал на афтепати… это было подло. Это было грязно. Я был зол, я был обижен, я… — он замолчал, сглотнул, — я не знал, что ты… что с тобой сделали… я не знал… Юджин смотрел на него. Его глаза — большие, тёмные, с опущенными уголками — не выражали ничего, кроме вежливого любопытства. — Вы плачете, — сказал он. — Вам больно? Джэхён замер. Он смотрел на Юджина, пытаясь понять, что происходит. Этот взгляд — пустой, невидящий, как будто он смотрит сквозь него, а не на него. Джэхён знал этот взгляд. Юджин смотрел так на всех, кто был ему неинтересен. Но сейчас было не то. Сейчас в этом взгляде не было холода. Была пустота. Настоящая, зияющая пустота. — Юджин, — сказал он осторожно. — Ты меня узнаёшь? Юджин покачал головой. Медленно, почти с сожалением. — Нет, — сказал он. — Извините. Я не знаю, кто вы. Вы модель? Я видел вас на видео? Нуна показывала мне видео с показа. Вы были там? У вас красивые плечи. Хорошая стать. Джэхён побледнел. Его губы задрожали. — Это я, — сказал он, и его голос стал хриплым, почти неразборчивым. — Кан Джэхён. Я… я был с тобой. Два года. Мы… мы были близки. Я любил тебя. Я… — Я вас не помню, — перебил Юджин, и в его голосе не было ни жестокости, ни сочувствия. Только констатация факта. — Простите. Может быть, раньше я вас знал. Но сейчас — нет. Я не помню никого из последних семи лет. Джэхён сидел, не двигаясь. Его лицо было белым, как простыня, на которой лежал Юджин. Семь лет. Семь лет, стёртых из памяти. Два года, которые он провёл рядом с этим человеком, любил его, ненавидел его, хотел его, страдал из-за него — всё это исчезло. Как будто никогда не было. — Семь лет? — переспросил он. Голос его дрожал так сильно, что слова сливались в одно сплошное всхлипывание. — Ты не помнишь… ничего? Совсем? — Ничего, — ответил Юджин. — Последнее, что я помню — бордель. Потом — больница. Потом — нуна. Всё остальное — пустота. Джэхён закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Сначала он пытался сдержаться — дышал глубоко, хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Но потом его прорвало. Он заплакал — не теми скупыми мужскими слезами, которые можно вытереть незаметно, а по-настоящему, навзрыд, как ребёнок, у которого отняли самое дорогое. Всхлипы вырывались из его груди с такой силой, что эхом разносились по палате. Он не мог говорить, не мог дышать, только плакал, уткнувшись в свои ладони, и его огромное, сильное тело сотрясалось от рыданий. — Я люблю тебя, — прошептал он сквозь слёзы, и слова были едва различимы. — Я всё ещё люблю тебя, Юджин. Я знаю, что ты меня не помнишь. Знаю, что я тебя предал. Но я люблю тебя. И я… я уничтожил тебя. Я своими руками уничтожил тебя. Ты не помнишь, а я буду помнить всегда. Каждую ночь. Каждую минуту. Он упал на колени прямо на больничный кафель, не обращая внимания на холод, и его руки вцепились в край койки. Он плакал, и слёзы текли по его лицу, капали на простыни, смешивались с запахом антисептика и боли. Юджин смотрел на него. В его глазах не было ни гнева, ни обиды, ни той холодной стали, которая раньше отпугивала всех, кто подходил слишком близко. Только сочувствие. Чистое, детское, почти наивное сочувствие. — Вы плачете, — повторил он тихо. — Значит, вам правда больно. Мне жаль, что я не могу вас утешить. Я не помню, кто вы. Но если вы любили того меня, то наверное, вы были для него важны. Спасибо вам. За то, что были рядом. Даже если я этого не помню. Джэхён поднял голову. Его лицо было мокрым, опухшим, красным. Он смотрел на Юджина — на его розовые волосы, растрёпанные и тусклые, на повязку на голове, на бледное лицо, на глаза, которые смотрели на него с вежливым недоумением, как на чужого, совершенно чужого человека. И он понял: прежний Юджин, тот, который отталкивал его холодными словами, тот, который смотрел сквозь него, тот, который иногда, очень редко, позволял себе улыбнуться — этот Юджин умер. Может быть, не навсегда. Может быть, память вернётся. Но сейчас — сейчас он был мёртв. — Я помогу тебе, — сказал Джэхён, и его голос был хриплым, сломанным, но твёрдым. — Клянусь. Я сделаю всё, что смогу. Я найду тех, кто это сделал. Я уничтожу их. Я больше никогда… никогда не причиню тебе боль. Даже если ты никогда меня не вспомнишь. Даже если будешь смотреть на меня как на чужого. Я буду рядом. Хана стояла в стороне, прислонившись к стене. Она смотрела на эту сцену — на Джэхёна, стоящего на коленях и плачущего, на Юджина, смотрящего на него с пустым, сочувственным лицом, — и её сердце разрывалось. Она всё ещё злилась на Джэхёна. Она не простила его. Может быть, никогда не простит. Но она видела его слёзы. Видела его раскаяние. И она решила: пусть помогает. Юджину сейчас нужны все, кто готов быть рядом. Даже тот, кто когда-то его предал.       Юджина выписали через несколько дней. Он был ещё слаб — головокружения, тошнота, шум в ушах, — но врачи сказали, что физически он поправляется, а остальное — дело времени. Хана привезла его в отель. Юджин зашёл в номер, и его взгляд скользнул по комнате — просторная гостиная, диван, журнальный столик, окна на Париж. Он ничего не помнил. Но его тело как будто помнило. Он чувствовал себя странно спокойно в этом месте — как будто оно было безопасным. Как будто здесь, в этих стенах, он мог позволить себе не бояться. Он сел на диван, положил руки на колени и просто сидел, глядя на огни города за окном. Его пальцы машинально зарылись в подушку дивана, нащупали что-то, что было спрятано под ней. Он вытянул — это была футболка. Простая, белая, дорогая, из мягкого хлопка, который приятно скользил между пальцами. Он поднёс её к лицу и вдохнул. Сандал. Мускус. Что-то тёплое, доминантное, обволакивающее, как пар над чашкой чая в холодный день. Запах ударил в ноздри, и на секунду перед глазами Юджина что-то мелькнуло — не картинка, не воспоминание, а ощущение. Чьи-то губы на его губах. Чьи-то руки на его талии. Чей-то смех — громкий, заразительный, который заполнял всю комнату. А потом видение исчезло. Остался только запах. И странная, почти физическая боль в груди — как будто кто-то сжал его сердце и не отпускал. — Чья это футболка? — спросил он Хану. Хана замерла. Она узнала эту футболку — Гунво носил её в первый день в Париже, когда они гуляли по городу. Он забыл её, когда собирал вещи в спешке, когда уезжал в Сеул, не попрощавшись. Она стояла и смотрела, как Юджин прижимает чужую одежду к лицу, вдыхает чужой запах, и её сердце разрывалось от того, что она не могла сказать правду. — Это… — начала она, но не знала, как закончить. — Это пахнет альфой, — сказал Юджин, всё ещё не отрывая футболку от лица. — Девушкой-альфой. Сильный, доминантный запах. — Он опустил руки и посмотрел на Хану с надеждой, которую она не видела в его глазах много лет. — У меня была альфа, нуна? Девушка, с которой я жил здесь? Она была моей парой? Она любила меня? Хана открыла рот. Закрыла. Она не знала, что сказать. Как объяснить, что этот запах принадлежит не альфе, а омеге — доминантному омеге, который пахнет громче любого альфы, которого она знала. Как объяснить, что этот омега был рядом, когда Юджин падал в обморок в студии, и держал его за руку в самолёте, и стоял под окнами с криками о любви. Как объяснить, что этот омега бросил его в самый страшный момент, уехал в Сеул и заблокировал номер? — Я не знаю, чья это футболка, — сказала она наконец. — Правда не знаю, Юджин-а. — Я найду её, — сказал Юджин, и в его голосе появилась решимость — такая же, как когда-то, когда он рисовал свои первые эскизы, не зная, что это принесёт ему мировую славу. — Того, кому принадлежит этот запах. Эта девушка была важна для меня. Я чувствую это. Моё тело помнит то, что забыл мой разум. Он прижал футболку к груди, свернул её аккуратно, положил рядом с собой на диван — как самое дорогое, что у него было. — Я найду её, — повторил он. — И спрошу, почему она оставила меня одного.       Вечером того же дня Юджин стоял у окна и смотрел на Париж. На нём была повязка на голове — белая, заметная, но он не пытался её скрыть. Его лицо было открытым, без маски, без той фарфоровой непроницаемости, которую он носил годами. Наивным. Почти детским. Он смотрел на город, который не помнил, на небо, которого не узнавал, и чувствовал только одно — любопытство. Жадное, ненасытное желание узнать, кем он был. Кого любил. Кто предал его. Кто остался рядом. — Нуна, — сказал он, не оборачиваясь. — Расскажи мне всё. С самого начала. Как я стал дизайнером? Как мы встретились? Кто были мои друзья? Кто были мои враги? Я хочу знать. Даже если это больно. Я хочу знать. Хана села на диван рядом с футболкой, которая пахла Гунво, и начала рассказывать. О студии. О первой коллекции. О Джэхёне, который любил его и предал. О Чхве Минхо, который разрушил его репутацию на глазах у всего мира. О Гунво она молчала. Она не знала, как сказать. Не знала, имеет ли на это право. Но футболка лежала рядом, пахла сандалом и мускусом, и Юджин слушал, сжимая её в руках, и в его глазах загорался огонёк — тот самый, который Хана не видела уже много лет. Огонёк надежды. Огонёк любопытства. Огонёк человека, который получил второй шанс и не собирался его упускать. Где-то далеко, в Сеуле, в квартире с видом на реку, Пак Гунво лежал на кровати и смотрел в потолок. Его глаза были открыты, но он не видел ничего. Телефон молчал. Внутри была пустота. И только запах, который остался на подушке — ветивер и мокрый камень, слабый, почти призрачный — напоминал ему о том, что он потерял. Или выбросил. Или от чего сбежал. Он не знал. И не хотел знать. Но где-то глубоко, в самой дальней части его сознания, тихий голос шептал: «Ты совершил ошибку. Самую большую ошибку в своей жизни». Гунво закрыл глаза и не спал до утра. А в Париже Юджин прижимал к груди чужую футболку и обещал себе найти человека, который её носил. Чего бы это ни стоило. Конец первого сезона.