вкус вины

В последние полгода Феликс чувствовал себя… нормально. Впервые за долгое время слово «нормально» не было маской, а ощущалось именно так, как должно — легко, спокойно, без ежеминутного фонового шума в голове о калориях и отражении в зеркале. Ремиссия была хрупкой, как тонкий лед, но Феликс привык к ней. Он снова мог смеяться над шутками Хёнджина, не думая о том, что улыбка делает его лицо некрасивым. Он мог есть вместе со всеми посреди ночи и чувствовать только вкус, а не вину. Фанмитинг перед камбэком проходил как обычно: шутки, взаимодействие с фанатами, веселье. И вот, когда атмосфера накалилась до предела, а адреналин зашкаливал, Феликсу захотелось сделать что-то милое и эффектное. Хёнджин стоял рядом, улыбаясь своей фирменной яркой улыбкой, и Феликс, не подумав ни секунды, разбежался и прыгнул к нему на руки, как делал это уже сотню раз до этого. Но сегодня Хёнджин не удержал равновесие. Возможно, он неудачно потянул руку перед выходом на сцену, возможно, просто не ожидал. Тело Феликса с глухим стуком встретилось с полом. Повисла секундная тишина, а затем раздался взрыв смеха. — Феликс набрал мышечной массы к камбэку, теперь даже Чанбину его не догнать, — пошутил кто-то из ребят Феликс улыбнулся, вставая и отряхиваясь. Он засмеялся вместе со всеми. Это была просто шутка. Обычная, совсем не злая шутка. Но внутри что-то оборвалось. Тонкий лед треснул, и оттуда, из черной ледяной воды, показалась знакомая, всепоглощающая тревога. «Они заметили. Они все заметили. Они говорят, что я поправился. Хёнджин не смог меня удержать, потому что я слишком тяжелый». С этого момента тишина в его голове сменилась криком. Феликс поймал себя на том, что впервые за полгода снова смотрит на себя в зеркало не мельком, а подолгу, разворачиваясь боком, втягивая живот, рассматривая талию. Раньше это было ритуалом, от которого он с трудом отучил себя. Теперь ритуал вернулся. Он сканировал себя в каждом отражении: в стеклянных дверях общежития, в темном экране телефона, в зеркальной стене танцевальной студии. Каждый раз, проходя мимо, он не мог не бросить взгляд и не оценить свое отражение. Ему казалось, что его тело предает его и занимает слишком много места в этом мире. На утренней примерке костюмов к камбэку ему показалось, что джинсы сидят хуже, чем раньше. Он замер перед большим зеркалом в примерочной. Сердце колотилось. «Я же не мог так сильно набрать за несколько дней?» — думал он, разглядывая свои бедра. На самом деле джинсы сидели идеально, даже свободнее обычного из-за того, что он пропустил ужин, но мозг рисовал другую картинку. Он видел себя отвратительным. Он начал есть меньше, убирая еду в салфетку или незаметно отдавая половину порции Хёнджину, когда тот отвлекался. «Я просто не очень голоден, подготовка к камбэку выматывает». Голова его заполнилась бесконечными вычислениями: калории в каждом кусочке, граммы в каждой порции, минуты кардио, сантиметры в талии. Эти цифры вытесняли все остальные мысли — музыку, тексты песен, даже разговоры с друзьями. По ночам он лежал без сна. Он ненавидел не просто свое тело, он ненавидел себя за то, что позволил себе расслабиться, позволил себе быть счастливым. «Полгода я жил как дурак, думал, что всё прошло. А оно никуда не делось. Оно просто ждало». Иногда он просыпался в четыре утра — не потому что выспался, а потому что мысли о еде и весе не давали покоя. Он сидел на кухне с чашкой черного кофе, придумывая новые оправдания, почему не будет завтракать. Хёнджин заметил, что Феликс стал отодвигаться от него на диване, когда они смотрели фильмы. Раньше Ликс любил прижиматься и класть голову ему на плечо. Теперь он сидел на другом конце, поджав ноги и натянув на колени огромный свитер, будто пытаясь спрятаться. — Ликс, иди сюда, — звал его Хёнджин. — Да мне тут норм, — отмахивался Феликс, не поднимая глаз от телефона. Он врал. Ему отчаянно хотелось тепла, хотелось прижаться к Хёнджину, почувствовать его руки. Но он боялся. Боялся, что Хёнджин почувствует его тело, поймет, какой он на самом деле. Страх, который невозможно было объяснить логикой, сжимал грудную клетку стальным обручем. А потом случилось то, что добило его окончательно. За неделю до его дня рождения он зашел в комнату Хёнджина, чтобы взять зарядку. На столе, среди привычного беспорядка, лежала яркая карточка. Абонемент в престижный тренажерный зал на три месяца. Сердце Феликса окончательно разбилось. Холод сковал пальцы. Он смотрел на этот абонемент и видел в нем не подарок, а приговор. Хёнджин и так ходит в зал, ему это не нужно. Значит, это для него. Значит, Хёнджин правда считает, что он набрал. Что ему нужно срочно это исправлять. Что любовь и забота Хёнджина теперь условны и зависят от того, сколько он весит. Он положил абонемент на место, вышел из комнаты, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь вдохнуть. Воздуха не было. Была только паника и черная, глухая пустота. Он не пошел к себе. Он сполз по двери на пол и просидел там, обхватив колени руками, пока не услышал шаги Хёнджина из душа. С этого момента Феликс совсем перестал есть. Утром — черный кофе. Днем — вода. Вечером — лед. Он говорил, что поел на ходу, что перекусил с кем-то из менеджеров, что нехорошо себя чувствует. Его мозг стал изощреннее в поиске оправданий. Танцевал он с утроенной силой. Тренировки до изнеможения, до дрожи в мышцах, до темноты в глазах. Он должен был сжечь каждую калорию. Он смотрел на себя в зеркало студии и видел, как уходят щеки. Как проступают скулы. Как талия становится тоньше. Вес уходил быстро, слишком быстро, и это давало болезненное, извращенное чувство контроля и облегчения. Он снова становился легким. Он снова становился «идеальным». И каждый раз, когда Хёнджин обнимал его на людях, Феликс думал: «Чувствует? Он чувствует, что я похудел? Одобряет?» Ребята начали замечать.Чан хмурился, глядя, как Феликс отодвигает тарелку, Сынмин спрашивал, не заболел ли он. Но Феликс отшучивался: «Камбэк на носу, надо быть в форме». Хёнджин стал чаще прикасаться к нему — гладить по спине, трепать по волосам, обнимать со спины. И каждый раз Феликс замирал. Ему казалось, что сквозь тонкую ткань футболки Хёнджин щупает его ребра, считает позвонки, проверяет результат. На самом деле Хёнджин просто скучал по его теплу и не понимал, почему Ликс стал таким напряженным в его руках. «Он проверяет, достаточно ли я похудел, — думал Феликс. — Еще немного. Еще чуть-чуть, и я снова буду таким, как раньше. Таким, каким меня можно любить». Голод превратился в постоянного спутника, который не давал покоя. Но это было чувство победы. Чувство контроля. Однажды вечером, когда солнце уже садилось, они с Хёнджином отправились на пробежку. Раньше это было их любимое время: можно было сбежать от суеты, побыть вдвоем, поболтать. Теперь для Феликса это был еще один способ истязать себя. Они бежали в парке. Феликс чувствовал, как земля уходит из-под ног. Не в переносном смысле. Сердце колотилось, перед глазами все плыло. Еще круг. Еще немного. Он должен. — Ликс, может, притормозим? — крикнул Хёнджин, обгоняя его. — Ты чего такой бледный? Феликс хотел ответить, что всё в порядке, но вместо этого упал без сил. Он очнулся от ощущения, что лежит на чем-то теплом. Голова была на коленях Хёнджина. Лицо друга было мокрым от слез и бледным от ужаса. — Пожалуйста, очнись… ЛИКС! Слава богу… — Хёнджин гладил его по волосам дрожащей рукой. Его пальцы скользнули ниже, на плечо, потом на талию, придерживая, и вдруг замерли. Феликс почувствовал, как пальцы Хёнджина словно наткнулись на острые камни. Сквозь тонкую ткань майки он ощупывал выступающие ребра, позвонки, ключицы. — Феликс… — голос Хёнджина сел до хриплого шепота. В нем было столько боли, что Феликсу захотелось снова закрыть глаза, лишь бы не слышать этого. — Что ты с собой сделал?.. Почему ты такой… худой? Тишина повисла между ними. Феликс смотрел в небо, по которому плыли розовые облака, и чувствовал, как из глаз текут слезы. Он так устал. Он так ужасно, невыносимо устал держать этот чертов лед, который треснул окончательно. — Я упал, — прошептал Феликс. — На фанмитинге. Ты меня не поймал. И все смеялись, что я набрал. Хёнджин замер, его лицо исказилось от понимания и ужаса. — Ликс, нет… Это была просто шутка, дурацкая, неудачная шутка! Я не поймал тебя, потому что потянул плечо прямо перед выходом! Я не смог среагировать! Это не ты, это я! Феликс покачал головой, судорожно вздыхая. — А потом… у тебя на столе… абонемент в зал. На три месяца. Я думал, это мне. На день рождения. Чтобы я похудел. Хёнджин смотрел на него так, будто его ударили. — Феликс, это Чанбин мне его подарил! Ему скучно одному ходить в тот зал, он хотел, чтобы я ходил с ним! Это его подарок мне! Господи, неужели ты… ты поэтому перестал есть? Ты поэтому… Хёнджин прижал его к себе, насколько это было возможно, боясь сломать. — Послушай меня. Слышишь? Ты идеален. Ты всегда был идеален.Ты красивый, когда улыбаешься, когда танцуешь, когда ешь. И мне плевать, сколько ты весишь, потому что я люблю тебя. Не оболочку, не картинку. Ты мой, Ликс. Феликс разрыдался. Он плакал громко, навзрыд, выплескивая весь тот ад, что жил в нем последние недели. Хёнджин просто держал его и шептал, что всё будет хорошо, что он рядом, что они справятся. Солнце почти село, когда они, уставшие, заплаканные, но с чуть более легким сердцем, пошли обратно в общежитие. По дороге они зашли в маленький магазинчик. Хёнджин купил два рожка мороженого. — Вот, — сказал он, протягивая Феликсу вафельный рожок с кремовой шапкой. — Съедим? Феликс взял мороженое. Руки всё ещё слегка дрожали, но он откусил первый маленький кусочек. Холодное, сладкое, такое настоящее. Хёнджин шел рядом, болтая обо всем. Феликс слушал его голос, чувствовал вкус мороженого во рту и смотрел на зажигающиеся фонари. Лед в его душе не растаял окончательно, но трещина, из которой хлестала бесконечная тьма, начала затягиваться. Слова Хёнджина стали той ниточкой, за которую можно было уцепиться. И он уцепился. Ради него. Прошло два месяца. Два месяца с того вечера в парке, когда Феликс лежал на коленях Хёнджина, а розовое небо отражалось в слезах на их щеках. Два месяца с того момента, как Феликс впервые за долгое время почувствовал, что его любят просто за то, что он есть. Ремиссия больше не ощущалась хрупким льдом. Она стала чем-то более прочным — как дерево, только начинающее пускать корни. Феликс всё ещё ловил себя на том, что иногда слишком долго смотрит в зеркало, но теперь рядом всегда оказывался Хёнджин. Он просто подходил со спины, обнимал и говорил что-то обыденное: «Пойдём прогуляемся» или «Смотри, этот котенок похож на тебя». Феликс улыбался и сразу отвлекался от своего отражения. Он научился замечать моменты, когда голос в голове начинал шептать старое. И каждый раз, когда это происходило, Феликс искал глазами Хёнджина. Один взгляд — и тьма отступала. Не полностью, но достаточно, чтобы он мог сделать следующий шаг. Этим вечером они вернулись с репетиции поздно. За окном лил дождь, в комнате было тепло и уютно. — Может эфир проведем? — предложил Хёнджин, падая на диван. — Давно мы этого не делали. Феликс на секунду задумался. Раньше он боялся эфиров — казалось, что каждый комментарий летит прямо в его уязвимые места, но сейчас он кивнул. — Давай. Только волосы поправлю. Они легли рядом и запустили трансляцию. Зрители начали появляться мгновенно. Они привычно улыбнулись в камеру, поздоровались и начали рассказывать о прошедшем дне. Они болтали обо всём и ни о чём: о любимой музыке, о том, как Хенджин опять забыл наушники в студии, о том, какая вкусная была лапша на ужин. Сейчас Феликс говорил о еде достаточно спокойно — и это было маленькой, но важной победой. В какой-то момент Хёнджин увлёкся рассказом о том, как они с Минхо спорили, кто из них лучше станцевал самую сложную часть из новой хореографии. Феликс слушал, улыбаясь, и машинально скользнул взглядом по комментариям, которые бежали быстрым потоком: «Вы сегодня такие красивые»,«Скучали по вам!», «Спасибо за эфир<3»— всё привычно. Но потом его взгляд зацепился за одно сообщение. Оно выделялось среди остальных своей искренностью и какой-то особой теплотой: «Феликс стал выглядеть счастливее. Помню, каким уставшим он был пару месяцев назад. Спасибо, что улыбаешься снова!» Феликс замер. Он перечитал сообщение дважды, трижды. В горле встал ком. Он совсем не ожидал этого — не ожидал, что кто-то заметил, запомнил тот мрак, который поглощал его тогда. Хёнджин, заметив, что Феликс замолчал и смотрит в экран с застывшим выражением лица, наклонился, чтобы тоже прочитать. — О, какой хороший комментарий, и ведь это же чистая правда! — сказал он, и в его голосе появилась та особая мягкость, которую Феликс слышал только в те моменты, когда они были наедине. — Ликс на самом деле стал больше улыбаться. И это лучший комплимент, который только можно было сделать. Потому что его улыбка — это самое красивое, что есть в этом мире. Феликс почувствовал, как щёки начинают гореть. Тысячи зрителей сейчас это видят. Он не мог промолчать. — Это всё благодаря Хёну, — сказал он, глядя не в камеру, а прямо на Хёнджина. — Без его любви и поддержки я бы не справился. Он каждый день напоминал мне, что я… что всё будет хорошо. И он верил, даже когда я сам не мог. Он хотел добавить что-то ещё, но не успел. Хёнджин в одно движение, легко и уверенно подхватил его на руки. — Ты мой, — тихо, только для Феликса, сказал Хёнджин. — Идеальный. Всегда. И поцеловал его. Прямо перед камерой. Прямо перед тысячами зрителей. Феликс почувствовал, как всё плохое, что еще оставалось внутри — страх, боль, неуверенность, переживания — растворяется в этом движении губ. Он обхватил руками шею Хёнджина и ответил на поцелуй, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Но на этот раз это были слезы счастья. Настоящего, искреннего счастья.