.
11 мая 2026 г., 18:07
Громкий звон колокола звучащий в тот день ничем не отличался от звона который раздавался в другие дни. Но все же в их сознание он вливался вязкой пульсацией мешая уйти в себя, раз за разом тревожа воспаленную и размякшую кашу которая была на месте их мозга в этот день.
Двое стояли рядом посреди главного зала церкви в одинаковой манере скрестив руки спереди и уперев взгляд в дощатый, лакированный пол. Их глаза были расфокусированы и не отражали бликов стоящих рядом свеч. Периодически их взгляды соскальзывали на гладкий черный ящик стоявший перед ними. Как будто бы он обладал особой магнетической силой которой они пытались сопротивляться. Эта сила проявлялась в отблесках свечей что смотрели на них хищными глазами с лакированной крышки ящика. Стоило им лишь раз поймать твой взгляд и тебя прошибало холодным, липким потом, а потребность буравить тупым, вязким взглядом пол становилась жизненно необходимой. Мертвую тишину нарушил чей-то судорожный вздох и хищные глаза-блики покачнулись будто облизываясь и насмехаясь над несдержанным порывом потревожившего тишину.
Один из них попробовал несмело скосить взгляд на бедолагу, но уперся взглядом в висевшую на стене икону. На ней был изображен какой-то человек с поднятой в молитвенном жесте рукой и скорбным выражением лица. Казалось что человеку с иконы предназначались страдания положенные смельчаку за любопытство и сейчас перед началом мучений он решил кинуть последний, полный самобичевания и еще чего-то непонятного взгляд на виновника предначертанной ему судьбы и именно в этот момент они пересеклись взглядами. Его лицо выглядело по настоящему уродливо в этой агонии и несмотря на начерченный вокруг его головы темно золотой ореол было похоже что сам черт явился в этом искореженном облике. Может так оно и было, и просто лукавый решил подшутить и напялил на себя кажущийся на нем совершенно неуместным ореол. От такого кощунства Божий знак и потемнел превратившись в чуть погнутый обруч грязно золотого цвета, а идиот-художник увидел и запечатлел явившееся ему "чудо" на грязном клочке бумаги что валялся рядом. Ведь как иначе кому-то в голову могла прийти идея сковывать голову своего божества мерзким материальным кругом что создавал впечатление кандалов, а не признака божественности и причастности к святому.
Опомнившись и отогнав богохульственные мысли он быстро отвел взгляд и холод прошиб его тело будто тот дьявол святой с иконы мстил ему за страдания. Его взгляд вперился в бледное обвисшие лицо, лицо той на которую все так старались не смотреть, лицо той отсутствие которой все и даже он еще секунду назад так старались игнорировать. Но теперь когда ты нарушил это негласное правило уже нельзя больше притворяться и увиливать. Больше не получится, ведь этот образ уже проскользнул тебе в голову липкой жижей и растекся там смешавшись с мягкой, теплой кашей которая была у тебя сегодня на месте мозга.
Ты отупело слушаешь чьи-то хриплые всхлипы и запоздало понимаешь что их издаешь ты сам, и тот кто все это время стоял рядом с тобой тоже поднимает взгляд. Сначала на тебя, а потом на окоченевшее тело в черном ящике и ты понимаешь что он мог бы продержаться, но нарушил это правило ради тебя. Ради того чтобы еще один человек с иконы исказился в гримасе боли, чтобы тот первый не был один.
И теперь уже два голоса хрипло завывают в церкви. Словно два диких зверя скорбящих о далекой, недостижимой луне. К ним присоединяются еще голоса и зал наполняется переливом заунывного воя. Целая стая заливисто завывает, постанывает и скулит так, что каждый проходивший мимо в тот день крестился и ускорял шаг.
Вой постепенно затих и в зале воцарилась уже забытая и кажущаяся чужой тишина. Только из дальнего угла зала раздавался тихий скулеж. Это еще неразумный щенок из недавнего помета. Он был слишком мал и неопытен, потому не понимал почему стая замолкла, как и не понимал почему завыла. Он просто повторял за матерью и глупо тыкался мордочкой в длинный подол ее черного, ситцевого платья. Но в конце концов мать чуть придушила его зубами за холку, так чтобы не больно, но понятно что она злится, и он притих. Воцарилась полная, гробовая тишина. Это замолк колокол возвещавший о конце церемонии.
Воздух резко потяжелел и вязко осел в легких мешая сделать новый вдох. Один из них, самый неразумный, глупый щенок еще не понимающий что делать выбежал на улицу. За ним рванула его мать, поджарая черная сука, такая что видно: больше щенков она не выносит. Жизненная сила и молодость покинули ее с последними родами и она высохла. Так что эта неразумная сявка ее последняя, ну и спасибо. Конечно она еще будет пытаться зачать, и будет и дальше спариваться со своим вожаком, но ведь и все уже ясно, вожаку тоже. Он будет просто жалеть старую, иссохшую суку которая принесла ему пару щенков.
Один из тех что одинаково стояли рядом сложив руки спереди, тот что первый издал скорбный протяжный вой пошел к выходу следом за сбежавшими. Но не испуганно как щенок или с панической тревогой как его мать, а спокойно и размеренно. У него был авторитет и ему следовало восстановить репутацию в глазах стаи после минуты слабости. Он неспешно брел в сторону распахнутых массивных дверей из которых на дубовый пол лился теплый оранжевый свет. Он наслаждался тем застылым, вязким комком что осел у него в легких, ведь знал что выйдя наружу он не почувствует такого желанного облегчения, ком все равно не исчезнет. Ком исчезнет только когда он вернется в свою дорогую квартиру на последнем этаже новостройки и уткнется носом в старую дешевую кофту с отвратительно ярким разлапистым цветком посередине. Только когда он протяжно завоет, на этот раз сам с собой, не надеясь услышать подпевание стаи, только тогда этот ком выйдет из него вместе с влагой стекающей из глаз и мокрого носа, вместе с заунывными поскуливаниями и хрипами больше похожими на лай.
Резкий порыв холодного ветра ударом в лицо вытащил его из квартиры где он тихо поскуливал словно щенок уткнувшись в цветную тряпку и вернул его на каменные ступени старой церкви. За ним из дверного проема вышла толпа людей и в самом конце тот кто недавно стоял рядом с ним как его отражение, и только его глаза портили идеальную симметрию между ними. Они были недостаточно разными чтобы назвать их чужими и недостаточно схожими чтобы считать их одним. Тот другой тихо подошел и взглянул на него своими преданными, чуть покрасневшими карими глазами. Лед столкнулся с теплой смолой и шершавым деревом из которого она течет. Смола затвердела, а дерево покрылось инеем и он отступил, затравленно потупив взгляд.
Тот что завыл первым, тот в чьих глазах был лед, тот что был сильнейшим из них, начал считать про себя до трех. Раз. Два. Ровно на счете три смола снова размякла и набухла, и потекла вниз по стволу теплой струйкой растапливая иней. Через площадь к ним бежала миниатюрная псинка в легком платье в красную крапинку. Оно было слишком уродливым чтобы выходить в нем на важные мероприятия, но слишком нравилось чтобы выбросить, поэтому она надевала его на встречи с тем кто подхватил его вой, с тем кто был слабейшим из них. Через площадь к ним бежала его сука в платье за которое он ее купил.
Она запрыгнула на него и обвила своими цепкими лапками его шею, присосалась липким красным ртом к его и начала его пить, влажно причмокивая. Она высасывала его и терлась пытаясь обратить на себя внимание. И он обращал, он вжимал ее в себя и позволял посасывать, позволял причмокивать и тереться. Его глаза налились тягучестью и терпкая смола из его глаз медленно потекла ему в пах и там тоже все стало тягучим и липким. Когда вся смола вытекла из его глаз и они помутнели, он будто стыдясь этого прикрыл их густыми, трепещущими ресницами.
Этого сильный стерпеть не мог, не мог стерпеть себя обжимающегося с похотливой сукой которой он позволяет слишком много. Сильный развернулся и пошел по улице. Пошел выть и поскуливать, изгонять из своих легких резко ставший терпким и липким, стылый воздух к которому прибавился запах теплой смолы.
***
Парк приятно холодил два разгоряченных тела сплетенных вместе. Они синхронно двигались в одном им известном ритме. Они хрипели и пахли потом и жаром. Мужчина по звериному навалился сверху на девушку и хищно поедал ее своим ртом. Девушка кричала, но не вырывалась, а наоборот впивалась в него красными то ли от крови, то ли от лака ногтями, притягивая его все ближе. Кобель начал стонать громче, вбиваясь в суку с присущим зверям остервенением, издал последний полустон – полускулеж и задрал голову. В его подернутых смутной пленкой похоти карих глазах отразились яркие всполохи на темной дегти неба, по лицу расползлась глупая улыбка, а из уголка измазанных красной помадой губ по подбородку тоненькой струйкой стекала прозрачная ниточка слюны.***
В дорогой квартире на последнем этаже новостройки на белой лоснистой шкуре, опершись спиной на диван сидел мужчина. Из его красных глаз по мокрой щеке текла одинокая соленая капля, сорвавшись с острого подбородка она упала на промокшую насквозь ткань на которой еле различался мятый силуэт цветка. Раньше он горел жарким красным пламенем, но мужчина затушил его и превратил в липкую, холодную слякоть в своих руках. В мутном льде отражались такие же холодные как и он далекие звезды. Ему нравилось как он выглядит: холодный и красивый как талая вода. Текучий и плавный под этим холодным светом который приятно оттеняет его острые скулы. В одну секунду его лицо скривилось став уродливым. Оно скукожилось и сморщилось. Его плавно очерченные глаза сощурились превратившись в тонкие покрытые морщинами щели, а пухлые губы побледнели и превратились в две съежившиеся бескровные ниточки. В его прищуренных глазах отражался фейерверк. Не к месту яркий и живой. Нарушающий царивший тут холод и текучую красоту. Он отвернулся, закрыл глаза и ощерился. Из-под черных губ показались острые словно кинжалы клыки, а из глотки донесся утробный смех похожий на лай, или же лай похожий на смех.
