Беседка и чувства

Три года с тех пор, как Цзян Ваньинь, Глава Ордена Юньмэн Цзян и демон-каратель, впервые переступил порог Облачных Глубин с чужой лентой в руке и с твердым намерением разнести тут всё к чертям собачьим. Теперь он переступал этот порог совсем иначе: привычно, по-хозяйски коротко кивая страже, игнорируя косые взгляды и придерживая рукой нефритовую подвеску. Отношения с Лань Сичэнем наладились настолько, насколько вообще могли наладиться отношения между демоном и верховным священником. Цзян Чэн признавал свои чувства уже года два, но всё равно упирался, когда речь заходила о чем-то большем, чем их устоявшийся ритм. Чай, разговоры, редкие ночи, когда он позволял себе остаться до рассвета – этого было достаточно. Этого должно было быть достаточно. Он сказал себе это еще раз, когда входил в главный двор храма. — Господин Цзян, — молодой послушник с поклоном посторонился, пропуская того. — Господин Цзян, — сухо кивнул пожилой священник, не поднимая глаз от свитка, но без прежней враждебности. Да, местные привыкли. За три года даже самые рьяные поборники чистоты смирились с тем, что в Облачных Глубинах периодически проносится грохот, а в небе над храмом иногда вспыхивают фиолетовые молнии. Привыкли видеть высокую фигуру в темно-фиолетовых одеждах, шагающую по священным коридорам так, словно это его личные владения. Кто-то сторонился до сих пор, кто-то даже здоровался. Цзян Чэн толкнул дверь кабинета Лань Сичэня. Пусто. На столе лежала стопка бумаг, нетронутая чашка остывшего чая и раскрытая книга с закладкой. Ничего не предвещало беды, но внутри у Цзян Чэна что-то неприятно дернулось, Сичэнь всегда предупреждал, если уходил надолго. Он вышел в коридор и почти сразу натолкнулся на двух священников среднего ранга, те тихо беседовали, но при виде Цзян Чэна умолкли и почтительно поклонились. — Где Лань Сичэнь? — без предисловий спросил он. — Глава отправился на зачистку города от нечисти еще утром, — ответил один, высокий и тощий, нервно перебирая край рукава. — Должен был вернуться к полудню, но... — Но? — Цзян Чэн сузил глаза. — Задержался, — вставил второй, постарше. — Вероятно, там серьезнее, чем предполагалось. Глава не присылал вестей, но... вы же знаете, он справится. Цзян Чэн знал. Знал, что Лань Сичэнь способен в одиночку выжечь полчище нежити, но это не мешало беспокойству вгрызаться под ребра тупой, раздражающей болью. Он резко выдохнул, беря себя в руки. — Я подожду, — бросил он и, не дожидаясь реакции, направился прочь. Священный сад Облачных Глубин был местом неоднозначным. Для демона так и вовсе малоприятным, святая сила здесь была разлита в самом воздухе, заставляя кожу покалывать, а темные инстинкты тревожно ворочаться где-то глубоко внутри. Но Лань Сичэнь любил это место. Проводил здесь часы за чтением, медитацией или просто отдыхал в тени старой беседки, и Цзян Чэн, хоть и ворчал каждый раз, постепенно привык. Сад и правда был красив. Высокие кусты белых пионов цвели вопреки сезону, то ли благословение, то ли какая-то хитрая магия священников. Дорожки из светлого камня вились между деревьями, чьи резные листья тихо шелестели под ветром, где-то журчал ручей. Цзян Чэн шел по тропинке, заложив руки за спину, вдоль дорожки тянулись массивные цветочные кусты, скрывавшие повороты. Он уже видел впереди знакомые очертания беседки, изящной, увитой лозами, с черепичной крышей цвета слоновой кости, как вдруг за спиной раздался окрик. — Что ты тут делаешь, чертов демон?! Цзян Чэн обернулся. На тропинке стоял незнакомый священник, явно не из местных. Одежды богаче, чем у рядовых служителей, но без знаков отличия Облачных Глубин, а за его спиной маячила свита из четверых: двое молодых послушников, один крепкий слуга и угрюмый старик-священник с тяжелым посохом. Все чужие, все смотрят с одинаковым выражением праведного отвращения. Визитеры из другой церкви, понял Цзян Чэн, и судя по лицам, с гостеприимством у них не очень. — Тебе какое дело? — отрезал он, разворачиваясь обратно к беседке и давая понять, что разговор окончен. — Как такая презренная тварь может осквернять святыню?! Куда только смотрит епископ Лань! – Священник не унялся, его голос взвился выше, срываясь на визгливые ноты. Цзян Чэн сжал зубы и продолжил идти. Он обещал Сичэню не устраивать конфликтов на территории церкви. Обещал, стиснув зубы и рыча, но всё же обещал, и до сих пор держал слово. Каждый месяц, как бы ни хотелось швырнуть молнию в очередного самодовольного святошу, он сдерживался ради Сичэня, ради того, чтобы их странный союз работал. — Ах ты мерзкий ублюдок, — распалялся священник за спиной, — смеешь меня игнорировать? Куда только епископ смотрит, что у них тут разгуливают нелюди! Раздался звук – ритмичный, режущий воздух. Цзян Чэн обернулся и увидел, как священник вскинул руку, читая молитву, и золотой свет начал разгораться в его ладони. Цзыдянь отреагировал быстрее хозяина. Фиолетовая молния сорвалась с пальцев и ударила точно в сгусток святой силы, гася его, как свечу на ветру. Запахло паленым. — Ты..! — священник побагровел. — Взять его! Именем Небес, изгнать скверну! Свита заколебалась лишь на мгновение и тут же бросилась в бой. Молодые послушники атаковали робко, целясь световыми зарядами, старик с посохом рисовал в воздухе иероглифы, а главный священник запел молитву, разливая вокруг волны давящей святости. Цзян Чэн вскипел. Не мгновенно, как раньше, а по нарастающей, как гроза, которая долго собирается, чтобы потом неудержимо ударить. Обещание обещанием, но эти пришлые обнаглели. Цзыдянь щелкнул в его ладони, разворачиваясь в полную длину. «Только обороняться», — мелькнула мысль, которую он тут же отбросил. Он отразил два заряда, ушел перекатом от посоха, хлестнул молнией в толпу, разбивая их в пыль. Священники наседали, но Цзян Чэн атаковал в ответ, резко, хлестко, распугивая громом и треском. От очередного выпада один из послушников пошатнулся и врезался в опору беседки, раздался треск, и вся конструкция, изящная и хрупкая, стала заваливаться набок. Камень ударился о камень, крыша просела, заскрежетала черепица, и через пару мгновений беседка превратилась в груду белого камня и сломанных балок. Цзян Чэн замер. Внутри что-то оборвалось. Не страх, не гнев, что-то другое. То самое место, где Сичэнь сидел с книгой, где они вместе пили чай долгими закатными часами, где Цзян Чэн впервые позволил себе молча положить голову ему на плечо – разрушено в пыль. — Ах ты! — его голос сорвался на рык. — Это было любимое место Сичэня! Вспышка гнева была такой силы, что священники отшатнулись. Цзыдянь засиял нестерпимым фиолетовым светом, и Цзян Чэн ринулся вперед, уже не сдерживаясь. На шум битвы в сад сбегались люди. Местные священники толпились у входа, крича что-то о прекращении огня. Старшие пытались вклиниться между сражающимися, но тщетно, сила молний и святости смешивалась в такой клубок, что приблизиться было опасно. Несколько младших послушников сорвались с места и побежали прочь за подмогой, за главой, за кем угодно, кто сможет это остановить. — Прекратить! Именем Небес, прекратить! — надрывался пожилой священник из местных. — Этот демон напал на посланников! — визжал в ответ чужак. И вдруг всё стихло. Словно кто-то накрыл сад куполом тишины. Давление святой силы мягко, но неумолимо разлилось в воздухе, и Цзян Чэн, не глядя, уже знал – он здесь. По тому, как отозвалась собственная тьма внутри: не враждебно, а словно признавая равного. Лань Сичэнь стоял на краю поляны, его белая ряса была испачкана сажей, видно бой в городе и правда был тяжелым. Длинные волосы сбились, на скуле темнела царапина, но взгляд оставался спокоен и тверд. Он окинул взглядом разгромленный сад, поверженную беседку, тяжело дышащих священников и Цзян Чэна, в чьей руке всё ещё потрескивал Цзыдянь. И одним словом заставил оружие замереть. — Достаточно. Цзыдянь погас, сворачиваясь обратно в кольцо. — А-Чэн, — Лань Сичэнь подошел ближе, мягко ступая по осыпавшимся лепесткам пионов. Не колеблясь ни секунды, взял руки Цзян Чэна в свои, от этого прикосновения последние искры гнева угасли, растворились в тепле. — Что тут произошло? Цзян Чэн дернул плечом, отворачиваясь. — Это ты у тех придурков спроси. Лань Сичэнь обернулся. Его взгляд скользнул по потрепанной свите, двое послушников отводили глаза, старик опирался на посох, тяжело дыша, а главный священник стоял, багровый от ярости, и сжимал кулаки. — Вы, похоже, посланцы из другой церкви, — произнес Лань Сичэнь спокойно, но в голосе не было ни капли тепла. — Прошу прощения, что не смог вас встретить лично. От такого холодного спокойствия священник нахмурился еще сильнее и почти выкрикнул: — Да как вы позволяете этой мрази разгуливать по священной земле?! Никакого достоинства! Никакого порядка! Это неслыханно! По лицу Лань Сичэня пробежала тень. Все, кто знал его долго, а таких в саду собралось немало, затаили дыхание. Глава церкви редко злился, но то, как дрогнули его ресницы при слове «мразь», не предвещало ничего хорошего. — Я не позволю говорить гадости в сторону своего мужа, — произнес он всё тем же ровным тоном, но в нём теперь звенела угроза, как лед под шагами. — Так что прошу вас, покиньте это место. По толпе пробежал вздох. Кто-то из младших священников прижал ладонь ко рту. Старшие переглянулись, но промолчали. — Да что вы! Что вы себе позволяете! — священник почти брызгал слюной. — Вы ненормальный! Что вы творите?! — Прошу, выпроводите их отсюда, — Лань Сичэнь махнул рукой, адресуясь к местным. Те повиновались мгновенно. Несколько младших священников окружили чужаков и, не слушая протестов, повели к выходу. Главный священник продолжал выкрикивать что-то о «позоре» и «осквернении», но его голос быстро стихал в глубине сада. Когда всё закончилось, Лань Сичэнь жестом отпустил остальных. Те расходились медленно, бросая короткие взгляды через плечо, не осуждающие, а скорее понимающие, смирившиеся. В саду остались только двое. Когда шаги стихли, тишина стала густой и вязкой, словно воздух перед ливнем. Лань Сичэнь всё ещё держал руки Цзян Чэна в своих. Тёплые пальцы мягко скользнули по костяшкам, там, где разряды электричества оставили едва заметные следы на коже. — Ты не ранен? — спросил он негромко, но в теплых глазах плескалась тревога. Цзян Чэн вырвал руки резче, чем хотел. — Хватит суетиться. Не ранен я. Эти святоши меня даже задеть не смогли, — он замолчал и отвел взгляд, глядя на груду белого камня. — А вот твоя беседка... Я не хотел. Они начали первыми. Лань Сичэнь проследил за его взглядом. На его лице на мгновение отразилась тень печали, но он тут же смягчил её лёгкой улыбкой. — Беседка – всего лишь камень и дерево. Я больше беспокоился о том, чтобы ты не пострадал. — Тц! Ты вообще себя слышишь? — Цзян Чэн скрестил руки на груди и развернулся к нему, сверкая глазами. — Твой храм, твоя репутация! Ты только что вышвырнул послов другой церкви. И ради кого? Ради демона, который разнес твой сад! — Я вышвырнул людей, которые оскорбляли того, кого я люблю, — Лань Сичэнь произнес это всё с той же мягкой полуулыбкой. — И совершенно неважно, какой бы титул ты ни носил. Цзян Чэн замер. Каждый раз, когда Сичэнь произносил это – вот так, при свете дня, не таясь, внутри у него всё равно что-то обрывалось и неслось куда-то вниз. — Ты назвал меня мужем, — выдавил он наконец, всё ещё не глядя на него. — Мы не женаты, Сичэнь. Я демон. Ты хоть понимаешь, какие слухи теперь поползут о тебе? Епископ взял в мужья демона... Тебя же сожрут свои же. — Пусть, — Лань Сичэнь шагнул ближе и осторожно, словно боялся спугнуть, коснулся его подбородка, заставляя поднять глаза. — Я устал называть тебя «союзником». Устал делать вид перед другими, что ты лишь гость. Ты тот, кого выбрала моя лента. И я не собираюсь больше это скрывать. В груди у Цзян Чэна что-то сжалось, горячо и тесно. Он презирал эту слабость. Презирал то, как этот священник умудрялся пробивать его защиту снова и снова, не применяя силы, не требуя ничего взамен. Просто стоял рядом и говорил правду. — Ты же понимаешь, — начал он хрипло, — я не изменюсь. Я не встану рядом с тобой на проповеди. Не буду сидеть в твоем храме сложа руки. Если меня позовут мои земли, я уйду, плевать на всё. — Знаю. — И если кто-то снова попытается напасть, я отвечу молнией. Мне плевать, священник это или нет. Я не буду терпеть. — Я и не прошу терпеть, — Лань Сичэнь чуть склонил голову, его глаза лучились тихим, безмятежным теплом. — Я прошу лишь об одном. Когда ты уходишь, возвращайся. Этого достаточно. Цзян Чэн стиснул зубы. Злость, которая всегда была его щитом, куда-то утекла, оставив после себя только усталость и странное, колючее, но давно знакомое чувство. Он не умел говорить о любви так, как Сичэнь. Не умел подбирать красивых слов, но он мог показать. — Беседку я восстановлю, — буркнул он, отворачиваясь. — Пришлю своих мастеров. Не хочу быть должным. Лань Сичэнь тихо рассмеялся – негромким, грудным смехом, от которого у Цзян Чэна предательски дрогнули уголки губ. — Я буду ждать, — сказал он. — И беседку, и тебя. Цзян Чэн фыркнул и, не оборачиваясь, направился прочь по усыпанной лепестками тропинке. Но на полпути притормозил, не сбавляя шага, и бросил через плечо: — Чай еще остался? Или твои святоши все вылакали, пока меня тут пытались прикончить? — Остался. Я заварю свежий. — Тогда неси в свой кабинет. И не думай, что я прощу тебе это «муж» так легко. Мы еще обсудим, когда ты поставил меня перед фактом. Лань Сичэнь улыбался, глядя ему вслед. — Конечно, Ваньинь. Обсудим. Солнце клонилось к закату, золотя руины беседки. Несколько местных священников, подметавших дорожки, поспешно отвернулись, делая вид, что не слышали этого короткого разговора. Старший из них только покачал головой и пробормотал себе под нос: — И всё-таки у нашего главы крайне своеобразный вкус. — Зато у нас теперь самые защищенные земли в округе, — тихо ответил ему молодой послушник, глядя вслед высокой фигуре в фиолетовом. — И самый странный союз за всю историю. — Не странный, — поправил его старший, берясь за метлу. — Просто необычный. Вечер опускался на Облачные Глубины. Где-то в кабинете закипал чай, а на границе земель собирались мастера, готовые строить новую беседку, крепче прежней. В конце концов, демоны и святые редко сходятся, но когда сходятся – делают это на совесть.