Отвлекающий манёвр

Пирамиды — геометрически безупречные чудовища, рассевшиеся по всей планете, словно гигантские надгробия, — гудели. Низкий, инфразвуковой гул пробирал до костей, заставляя зубы ныть, а сердце сбиваться с ритма. Катарина бежала по развороченному коридору, перепрыгивая через обломки того, что когда-то было стенами, и чувствовала, как ее собственная мутация вибрирует в ответ на этот зов. Молекулярные связи здесь были нестабильны, сама ткань реальности истончилась, и это одновременно пугало и пьянило ее. Люди Икс сражались где-то позади и выше. Она слышала крики, грохот обрушивающихся конструкций и характерный, ни с чем не сравнимый вжух трансгрессии Курта, рассекающих воздух и плоть. Но она была не с ними. У нее была другая задача. Ее задача ждала в сердце этого лабиринта, в тронном зале, который Апокалипсис воздвиг для своего самого драгоценного воина. Она нашла его в огромной зале с обсидиановыми стенами, в которых отражался багровый свет какого-то невидимого источника. Он стоял спиной к ней, и сначала она увидела только крылья. Они раскинулись на полразмаха — не белые, не ангельские, а металлические, острые, как лезвия тысячи ножей, выкованных в аду. Каждое перо было орудием убийства, и они тихо звенели, вибрируя в такт его дыханию. — Уоррен, — сказала она тихо. Он обернулся. В ту же секунду Катарина поняла то, что ее подсознание отказывалось принимать с самого начала этого безумного похода. От прежнего Уоррена больше ничего не осталось. Да, лицо было тем же — прекрасное, аристократическое, с тем острым углом челюсти, который она так любила обводить пальцем в те украденные ночи в Берлине. Да, золотые волосы все так же падали на лоб. Но глаза. Глаза были чужими. Пустыми. В них не было ни ярости, ни узнавания, ни даже ненависти. Только бесконечное, звездное равнодушие существа, которое смотрит на человечество как на муравейник, обреченный на затопление. — Катарина, — произнес он, и его голос, лишенный всякой интонации, эхом отразился от обсидиановых стен. — Я знал, что ты придешь. Я почувствовал тебя за милю. Твоя молекулярная сигнатура… уникальна. — Ты знаешь, зачем я здесь? — спросила она, делая шаг вперед. Ее ноги дрожали, но голос был ровным. Сталь, которой она научилась у него же. — Разумеется. Отвлечь меня. Дать Курту шанс проскользнуть к Чарльзу, — на его губах заиграла тень усмешки, холодная, как лезвие его собственных перьев. — Я же не идиот, детка. Я — Смерть. А Смерть видит всё. — И ты позволишь мне? — она сделала еще шаг. Он склонил голову набок, рассматривая ее, как энтомолог рассматривает редкого жука. В его позе не было угрозы. Только жуткое, нечеловеческое любопытство. — Позволю? — переспросил он. — Возможно. Если ты дашь мне то, чего я хочу. — И чего же ты хочешь? Вместо ответа он взмахнул рукой, и его металлические крылья издали леденящий кровь шелест. Одно из перьев сорвалось с крыла и пронеслось мимо ее щеки, срезав прядь волос, прежде чем вонзиться в стену позади девушки. Предупреждение. Или приглашение. Она так и не поняла. — Тебя, — сказал он просто. — Я хочу тебя, Катарина. Не как союзника. Не как врага. Как женщину. Сейчас. Здесь. Пока твои друзья сражаются и умирают в коридорах моего господина. Ее сердце пропустило удар. Это было то, чего она боялась и на что втайне надеялась. Секс как оружие. Секс как отвлечение. Секс как последний, отчаянный способ достучаться до того Уоррена, который, возможно, еще спал где-то глубоко внутри этой металлической оболочки. — Согласна, — сказала она. Он не улыбнулся. Не выразил ни радости, ни торжества. Он просто оказался рядом с ней в одно мгновение — движение, слишком быстрое для человеческого глаза, — и его руки, холодные и твердые, как сталь, сомкнулись на ее талии. Он поднял ее, как пушинку, и впечатал спиной в прохладную гладь обсидиановой стены. Поцелуя не было. Его рот сразу же оказался на ее шее, в захвате, требовании. Он кусал, пробовал на вкус ее пульс, ее страх, ее возбуждение. Катарина застонала, впиваясь ногтями в его плечи, в холодный металл его доспеха. Ткань ее костюма затрещала под его пальцами. Он не раздевал ее — он просто разрывал преграды, одно за другим, пока ее верх не обнажился, подставив грудь прохладному воздуху залы. И вот тут он остановился. Он замер, глядя на ее грудь с таким выражением, какого она еще не видела. Это был не тот голодный, почти юношеский восторг, который она помнила по Берлину. Это было что-то другое. Более темное. Более собственническое. Его глаза, пустые и звездные, вдруг вспыхнули чем-то похожим на одержимость. Он смотрел на ее обнаженные груди так, словно видел их впервые, словно они были произведением искусства, которое он намеревался изучить и присвоить. — Я помню их, — прошептал он, и его металлические пальцы, неожиданно теплые от какой-то внутренней энергии, коснулись ее левой груди. — Я помню, как сосал их там, в бункере. Как ты стонала, когда я кусал эти соски. Это воспоминание осталось. Одно из немногих. Он наклонился, и его рот накрыл ее правый сосок. Не нежно. С той же холодной, расчетливой интенсивностью, с какой он делал всё. Его язык был горячим — единственное, что осталось горячим в этом металлическом теле, — и он обвел им напрягшуюся вершинку, прежде чем втянуть ее в рот с силой, от которой у Катарины подогнулись колени. Она закричала, хватаясь за его плечи, за острые края доспеха, которые резали ей ладони. Ей было плевать на боль. Боль означала, что она еще жива. Что он еще жив. Он сосал ее грудь с методичностью, граничащей с безумием. Перемещался от одного соска к другому, кусал, посасывал, вылизывал, оставляя на бледной коже влажные, блестящие следы. Его руки мяли ее груди, сжимали, приподнимали, словно взвешивая, оценивая, запоминая. Большие пальцы терзали соски, пока они не стали твердыми, как камешки, и не приобрели болезненную чувствительность, от которой каждый нерв в ее теле вибрировал. — Ты, — произнес он, отрываясь от нее на мгновение, и его голос был низким, вибрирующим, — была единственным, что держало меня в здравом уме там, в бункере Паре. Единственным. Когда я убивал, я думал о них. Когда я засыпал, я чувствовал тебя в своих ладонях. А теперь… — он сжал обе груди одновременно, сильно, до синяков, — теперь ты принадлежишь мне. Он снова припал к ее груди, и на этот раз его зубы сомкнулись на соске с такой силой, что Катарина вскрикнула от боли, смешанной с наслаждением. Она чувствовала, как влага течет по ее бедрам, как ее тело предает ее разум, отзываясь на его грубость лихорадочным, животным жаром. Ее белье было уже сорвано — она даже не заметила, когда именно, — и его пальцы скользнули между ее ног, погружаясь в нее без предупреждения. — Ты все еще мокрая для меня, — констатировал он, и в его голосе не было ни удивления, ни удовлетворения. Только констатация факта. — Твое тело помнит. Даже если твой разум хочет забыть. Он трахал ее пальцами, пока его рот продолжал терзать ее грудь, и двойная стимуляция была настолько интенсивной, что у нее потемнело в глазах. Она хваталась за его крылья, и лезвия резали ей ладони, но она не останавливалась. Кровь капала на обсидиановый пол, смешиваясь с ее потом и его слюной. Он снял ее со стены и швырнул на пол. Спина ударилась о холодный камень, но она не успела почувствовать боль, потому что он уже навис над ней, раздвигая ее ноги своими бедрами. Его доспех исчез — растворился, втянулся в тело, оставляя его обнаженным. Его тело было таким же, как она помнила: мускулистым, прекрасным, совершенным. Но кожа была холоднее. И сердце билось медленнее. Словно сама жизнь в нем угасала, заменяясь чем-то иным. Он вошел в нее одним мощным толчком, и она закричала. Не от боли — от полноты. От ощущения, которое было настолько интенсивным, что граничило с агонией. Он не дал ей времени привыкнуть. Ангел сразу задал жесткий, безжалостный ритм, вдалбливаясь в нее с силой, от которой ее тело скользило по гладкому полу. Его бедра бились о ее с влажными шлепками, и этот звук эхом разносился по зале, смешиваясь с ее стонами и его ровным, не сбивающимся дыханием. Он наклонился, и его рот снова нашел ее грудь, подпрыгивающую в такт толчкам. Он посасывал ее соски по очереди, кусал, оставлял засосы на молочно-белой коже. Его руки держали ее за бедра с такой силой, что пальцы оставляли синяки — отметины собственности, которые она будет носить еще неделями. Если выживет. Катарина смотрела на него сквозь пелену наслаждения и боли, и ее сердце разрывалось. Это было тело Уоррена. Это были его руки, его губы, его член внутри нее. Но он отсутствовал. Уоррен, которого она знала — гордый, сломленный, яростный, нежный в своей уязвимости, — исчез. То, что трахало ее сейчас, было оболочкой, големом, который носил его лицо, но не его душу. Его глаза, даже в моменты самой интенсивной страсти, оставались пустыми. Он смотрел на нее, но не видел. Он обладал ею, но не чувствовал. — Уоррен, — выдохнула она, хватаясь за его плечи. — Вернись. Пожалуйста. Вернись ко мне. На мгновение — на одно безумное, невозможное мгновение — ритм его толчков сбился. Что-то мелькнуло в глубине его звездных глаз. Тень. Отголосок. Воспоминание. — Ката… — начал он, и его голос дрогнул. Но затем его лицо исказилось гримасой, и он зарычал — низко, животно, яростно. Он перевернул ее на живот, поставил на колени и вошел сзади с такой силой, что она вскрикнула, ударившись лбом о холодный пол. Его рука легла на ее затылок, вдавливая лицом в камень, и он трахал ее с безжалостностью машины, быстро, жестко, глубоко. — Не пытайся, — прорычал он, наклоняясь к ее уху. — Не пытайся вернуть его. Он мертв. Я — Архистратиг Смерти. Я — то, что родилось из его пепла. Прими это. Его рука скользнула под нее и нашла ее грудь, свисающую вниз под действием гравитации. Он сжал ее грубо, перекатывая сосок между пальцами, причиняя боль, и в то же время его толчки становились все более глубокими, все более требовательными. Катарина чувствовала, как напряжение внутри нее скручивается в тугой узел, готовый вот-вот разорваться. Ее тело предавало ее, стремясь к освобождению, даже когда ее душа кричала от ужаса и потери. — Кончи для меня, — приказал он, и это был именно приказ. Не просьба. — Кончи, и я, возможно, сохраню тебе жизнь. Оргазм накрыл ее помимо ее воли. Волна наслаждения, смешанного со стыдом и отчаянием, прокатилась по ее телу, заставляя ее кричать и извиваться под ним. Ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг него, и она почувствовала, как он изливается глубоко внутрь — холодное, почти ледяное семя, которое не имело ничего общего с теплом, которое она помнила. Он вышел из нее и встал, глядя сверху вниз на ее распростертое, дрожащее тело. Его доспех снова материализовался на нем, скрывая наготу. Крылья за его спиной расправились, лязгая металлическими перьями. На его лице не было ни удовлетворения, ни отвращения, ни усталости. Только пустота. — Ты выполнила свою задачу, — сказал он холодно. — Курт уже у Чарльза. Твои друзья до сих пор живы. Поздравляю. Катарина с трудом поднялась на ноги, придерживая разорванную одежду на груди. Ее тело болело, синяки расцветали на бедрах и плечах, грудь саднила от его укусов. Она смотрела на него — на это прекрасное, чудовищное существо, — и чувствовала, как последняя искра надежды гаснет внутри нее. — Почему? — прошептала она. — Я мог бы убить тебя в ту же секунду, как ты вошла. Я мог бы убить Курта. Я мог бы убить их всех. Но мне было… любопытно. Мне хотелось знать, почувствую ли я что-нибудь. — И? — ее голос дрогнул. — Почувствовал? Он помолчал. Его крылья сложились за спиной с тихим шелестом. Где-то в глубине пирамиды раздался взрыв, и пол под ногами дрогнул. Апокалипсис проигрывал. Но Архангела Смерти это, похоже, не волновало. — Нет, — сказал он наконец. — Ничего. Он отвернулся от нее и пошел прочь, в темноту, в самое сердце рушащейся пирамиды. Его шаги были тихими, почти беззвучными, и металлические крылья растворялись во мраке. — Уоррен! — крикнула она ему вслед, и ее голос сорвался на рыдание. — Я знаю, что ты там! Я знаю, что ты еще там! Я буду ждать! Я всегда буду ждать! Он не обернулся. Он просто исчез, растворился в тенях, оставив ее одну — разорванную, использованную, но странным образом не сломленную. Потому что на то короткое, невозможное мгновение, когда его ритм сбился, когда он произнес половину ее имени, она увидела проблеск. Искру. Уголек, тлеющий под слоем холодного пепла. И она будет хранить этот уголек. Будет раздувать его. Даже если на это уйдет вся оставшаяся жизнь. Она поднялась на ноги, оправляя лохмотья одежды, и побежала — не от него, а к выходу, к свету, к своим друзьям, которые все еще сражались и умирали. Она сделала то, зачем пришла. Она отвлекла его. Она дала Курту время. Но ценой, которую она заплатила, было знание, которое будет преследовать ее до конца дней: прежний Уоррен действительно умер. А то, что осталось, носило его лицо, его тело, его голос, но было не им. И она отдалась этому существу. Позволила ему взять ее. Кончила под ним. Ради спасения мира. И мир никогда об этом не узнает. Падший ангел. Он погиб несколько часов спустя, раздавленный караблем людей икс. Но когда умирает один, на место него приходит другой. Так в теле Катарины начала развиваться новая жизнь, которая появится на свет ровно через девять месяцев после того злаполучного дня. И по иронии судьбы мальчик родился с парой прекрасных рожек и крыльями, такими похожими на те, что были у его отца, только цвет они имели кроваво красный.