Хрустальная ломка

«POV Cheryl Blossom»

Запах хлорки в реабилитационном центре — это первое, что ты узнаешь о смерти, когда тебе семнадцать. Это стерильный, бездушный запах «нового шанса», который на самом деле пахнет поражением и дешевым мылом. Мои родители — святые люди. Без шуток. Если бы существовал рай для тех, кто терпеливо ждет, пока их дочь перестанет синеть на кафельном полу в ванной, они бы занимали там VIP-ложу. Мама с её вечно печальными глазами, которая продолжает печь черничные кексы, будто сахар может залечить дыру в моей душе. Папа, который слишком громко хлопает меня по плечу и говорит о «светлом будущем», хотя сам боится заходить в мою комнату без предупреждения — вдруг я снова там, на полу, среди осколков собственной жизни. И мой брат. Он — ходячее напоминание о том, что в этой семье всё могло быть правильно. Он дышит, он учится, он смотрит на меня с такой невыносимой, чистой любовью, что мне хочется содрать с себя кожу, чтобы не чувствовать груза его надежд. Проблема никогда не была в них. Это самое паршивое. Когда у тебя плохие родители, тебе есть кого винить. У тебя есть причина. Но когда тебя окружают любовью, а ты всё равно выбираешь медленное самоубийство через пластиковую трубочку — это значит, что гниль сидит внутри. Все думают, что зависимость — это про кайф. Но для меня это никогда не было про удовольствие. Это было про тишину. Мир вокруг меня всегда был слишком громким, слишком резким, слишком «настоящим». Цвета резали глаза, звуки впивались в уши, а мысли… мысли были похожи на рой рассерженных ос. А потом я нашла способ нажать на кнопку «mute». «Когда ты принимаешь, время не просто замедляется — оно превращается в теплый кисель. Ты больше не Шерил, не проблемный подросток, не ходячая катастрофа. Ты — просто частица космоса, которой наконец-то не больно дышать». Лето в клинике вытрясло из меня всё это блаженство. Три месяца я провела в окружении людей, которые плакали по расписанию и делились своими «историями успеха». Я научилась врать. Я стала профессиональной актрисой в театре «Я в завязке». Я кивала врачам, рисовала на арт-терапии уродливые деревья и считала дни. Не до выздоровления. До момента, когда я снова смогу почувствовать этот «щелчок» в голове. Тот самый момент, когда всё вокруг перестает иметь значение, и ты просто плывешь по течению собственной крови, превращенной в жидкий космос. Возвращение домой в Ривердейл было похоже на просмотр фильма с выключенным звуком. Этот город — стерильный пригородный рай, где каждый газон подстрижен так ровно, будто у него есть линейка. Я сидела на заднем сиденье родительского минивэна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как мимо проносятся идеальные дома. Я знала, что за этими белыми заборами скрывается такая же пустота, как и во мне, просто они умеют её упаковывать. Первый ужин дома был пыткой. Мама приготовила лазанью. Сыр тянулся, папа шутил о футболе, а брат то и дело бросал на меня тревожные взгляды, пытаясь разглядеть в моих зрачках хоть какой-то свет. Я улыбалась. Я ела. Я говорила, что «чувствую себя намного лучше». Но внутри меня выла черная дыра. Трезвость была колючей, неуютной, как шерстяной свитер на голое тело в сорокаградусную жару. Каждый звук столовых приборов о тарелки отдавался в моем мозгу канонадой. Мне нужно было сбежать. Не из дома — мои родители слишком добры, чтобы от них бежать. Мне нужно было сбежать из этой версии Шерил, которую они так отчаянно пытались спасти. Я заперлась в своей комнате. Всё здесь осталось прежним: те же постеры, те же книги, тот же запах моих старых духов. Но я чувствовала себя здесь чужой, самозванкой, которая заняла место «хорошей дочери». Я натянула свою старую бордовую толстовку — мою броню, мой кокон. Капюшон скрыл лицо, и на мгновение мне стало легче. Я выключила свет и просто сидела в темноте, слушая ритм своего сердца, который казался мне слишком быстрым, слишком живым. В этом и была ирония: все в этом доме праздновали моё «возвращение к жизни», в то время как я мечтала только о том, чтобы эта жизнь стала хоть немного тише. Я смотрела в окно на ночной город и знала, что где-то там, за неоновыми вывесками и фальшивыми улыбками, есть то, что заставит этот гул в моей голове прекратиться. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы на секунду. И эта жажда была сильнее любой любви, любого страха и любого обещания, которое я дала своим святым родителям.