Ты мой ключ!

Паб «Три мётлы» Лето выдалось тёплым. Не жарким — тем редким английским летом, когда трава остаётся изумрудно-зелёной, небо — глубоким синим без единого облачка, а дожди кажутся забытым сном из другой жизни. Воздух в Хогсмиде пах свежескошенной травой, медовыми пряниками из кондитерской мадам Пак и молодой крапивой у заборов. Хогвартс отстроили заново. Белые башни сияли на солнце, как в день основания. Война кончилась. Все разъехались по домам — кто в уютные норы, кто в тихие квартиры Лондона, кто в далёкую Австралию. Жизнь, казалось, вошла в мирное русло. Гарри Поттер сидел в дальнем углу паба «Три мётлы» с пинтой сливочного пива в руке и чувствовал себя почти счастливым. Почти — потому что внутри всё ещё жила привычная тревога, тот самый «синдром выжившего», который не отпускал его даже в самые спокойные дни. Но сейчас, в полумраке паба, под негромкий гул голосов и позвякивание кружек, он позволил себе расслабиться. Рядом — Рон Уизли. Красный нос, красные уши и уже вторая пинта эля, хотя они только начали вечер. Его веснушчатое лицо раскраснелось, глаза блестели, а рука, сжимающая кружку, заметно подрагивала от избытка эля. — Ты чего такой мрачный? — спросил Рон, отхлёбывая из кружки и вытирая пену с губы тыльной стороной ладони. — Я не мрачный, — Гарри постучал пальцами по столу — раз, два, три, нервный ритм, который сам не замечал. — Я собираюсь кое-что сделать. И мне нужно твоё… разрешение. Или благословение. Или что-то в этом роде. Рон поднял бровь. Одна веснушчатая бровь взлетела почти к линии волос. — Ты убил Волдеморта, — сказал он медленно, будто объяснял очевидное. — Тебе вообще ничего не нужно ни у кого спрашивать. — Это другое, — отрезал Гарри. Сделал глубокий вдох. Сердце колотилось быстрее, чем во время дуэли с драконом. Лучше просто вывалить. — Я хочу сделать предложение Джинни, — сказал он. — Осенью. В её любимое время года. — он поднял глаза на Рона и посмотрел прямо, не отводя взгляда. — Я прошу твоего благословения. Как друг. И как брат. Рон замер. Кружка застыла в воздухе на полпути ко рту. Его глаза расширились, потом сузились, потом снова расширились. Он медленно опустил эль на стол, облизал губы — и вдруг улыбнулся. Широко. По-уэслиевски. Во все белые зубы и рыжие веснушки. — Блин, Гарри, — выдохнул он, и в голосе зазвучало что-то, похожее на восхищение. — Ты серьёзно? — Серьёзно, — кивнул Гарри. В груди потеплело. — Мама убьёт меня, если я скажу нет, — Рон усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — Не то чтобы я собирался. — Так ты не против? — Я рад, придурок. Рад, — Рон хлопнул его по плечу — с такой силой, что Гарри чуть не свалился со стула. — Но… — улыбка стала кривой, почти виноватой. — Чёрт, я немного ревную, если честно. — Кого? — Сестру. Она же моя младшая, Гарри. Всё детство защищал. От василисков, от дементоров, от самой себя иногда. — он отхлебнул ещё эля, помолчал. — А теперь — ты. Гарри не знал, что ответить. Просто положил руку на плечо Рона — и тот благодарно кивнул. — Ладно, — Рон выпрямился. — Благословляю. Но имей в виду, приятель: если сделаешь её несчастной — я тебя самого убью. Тебя, твою метлу, твою мантию-невидимку и всех твоих фестралов в придачу. — Договорились, — серьёзно сказал Гарри. Они чокнулись кружками. Гулкий стук стекла о стекло разнёсся по пабу — и кто-то крикнул им «будьте здоровы» из противоположного угла. За окном «Трёх мётел» светило солнце. Оно золотило мостовую, играло в лужах после утреннего дождя и отражалось в стеклянных банках с тыквенным соком на витрине. Гарри чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Не от сливочного пива. От Рона. От Джинни. От этого странного, хрупкого покоя, который в любую минуту мог рухнуть — но пока держался. Осенью. Всё будет осенью. Совиная почта Осень пришла раньше, чем ожидалось. Она нагрянула не постепенно, а одним утром, когда Гермиона проснулась от того, что за окном шумел ветер, жёлтые листья падали с эвкалиптов, а воздух стал прозрачным и острым, как лезвие. Она сидела в гостиной дома своих родителей в Австралии — уютной, пропахшей кофе и старыми книгами, с камином, который отец чинил вот уже третий месяц. На коленях — кружка с мятным чаем. Рядом на блюдце — песочное печенье с шоколадной крошкой. В комнате было тихо — отец возился с каминной решёткой, мать перелистывала журнал, и все трое делали вид, что магия не существует. Почти делали. Гермиона почти забыла, какой была её жизнь до. Почти. А потом в окно постучали. Стук был отрывистый, настойчивый — клювом о стекло. Мать вздрогнула. Отец выронил отвёртку. — Опять эти ваши штучки, — проворчал он, но беззлобно, криво улыбнувшись дочери. Гермиона подошла к окну, отодвинула занавеску. Сова — не простая, с пурпурной ленточкой на лапке, переливающейся золотом в солнечном свете — сидела на подоконнике и нетерпеливо перебирала лапами. В клюве — два конверта. Бежевый и светло-коричневый. Гермиона открыла окно. Сова влетела, бросила оба конверта прямо ей в руки и вылетела обратно — так же стремительно, как появилась. Гермиона развернула первым бежевый конверт. Тот самый, с золотистыми искрами, рассыпающимися по краям, и с мелодией, которая зазвучала едва она коснулась пергамента. Три секунды чего-то нежного, знакомого — кажется, свадебный марш в исполнении фей? — а потом мелодия стихла, а искры высыпались ей на колени и на пол, тая на лету. Она развернула письмо. Почерк был каллиграфическим, с длинными хвостами у «у» и «д» — явно незнакомым. Но она узнала подпись внизу. «Джинни Уизли» Гермиона начала читать. «Дорогая Гермиона! Гарри сделал мне предложение! Ну, почти — он сделает его официально через две недели, но я же не могла ждать! Свадьба через месяц в Норе. Я знаю, ты далеко, но пожалуйста, пожалуйста, приезжай. Мне нужно, чтобы ты была рядом. P.S. Не говори никому, что я разослала приглашения раньше Гарри. Он хотел сюрприз. Но мама Молли уже знает и печёт торт. P.P.S. Я так счастлива, что у меня даже слова кончаются. А я — Уизли, у нас слов всегда было много. Приезжай» Гермиона улыбнулась. Впервые за долгое время — улыбнулась машинально, не заставляя себя. — От кого? — спросила мать, не поднимая головы от журнала. — От подруги. Выходит замуж. — Гермиона всё ещё смотрела на письмо. — Та рыжая девочка. Симпатичная. — Да, помню, — мать улыбнулась уголками губ. — Её брат у вас тоже учился? Тот, который в нас метлу чуть не запустил? — Он самый, — усмехнулась Гермиона. Второй конверт она развернула медленнее. Серый. Суровый. С сургучной печатью Министерства магии — чёрным орлом на красном фоне, с расправленными крыльями. Пальцы дрогнули, когда ломала печать. Она читала, и с каждой строкой лицо её темнело. «Мисс Гермиона Жан Грейнджер, В связи с продолжающимся расследованием причастности бывших сторонников Тёмного Лорода к деятельности, угрожающей безопасности магического сообщества Британии, Вы вызываетесь для дачи свидетельских показаний. Министерство не доверяет семье Малфоев. Имеются основания полагать, что затаившиеся последователи могут спровоцировать восстание против Министерства. Вам необходимо явиться в Отдел магического правопорядка 15 октября для подписания документов и устных показаний. Особое внимание будет уделено обстоятельствам гибели Альбуса Дамблдора и событиям последней битвы. Ваше присутствие обязательно. С уважением, Отдел по работе со свидетелями.» Гермиона перечитала дважды. Малфои. Она не доверяла им. Никогда не доверяла. Драко — с его усмешками, с его «грязнокровкой», с меткой на руке, которую носил, даже когда уже понял, что ошибся. Она знала: он был ребёнком. Она знала, что выбора у него не было — почти не было. Но доверия это не рождало. И всё равно она поедет. Потому что она всегда делает то, что нужно. Гермиона сложила оба письма и убрала их в карман халата. За окном шумел ветер, срывая с деревьев первые жёлтые листья. Осень. Всё начинается осенью.