Ты мой ключ!

Гермиона не знала, сколько времени прошло. Окна не было. Солнце не вставало и не садилось. Луна не сменяла день. Только камин — он догорал, умирал, а потом кто-то входил, подкидывал дрова, и огонь разгорался снова, отбрасывая оранжевые блики на стены. Лица того, кто подкидывал дрова, она не запомнила. Может быть, эльф. Может быть, заклинание. Может быть, ей просто казалось. Эльфы приносили еду. Три раза. Или четыре. Она не считала. Поднос появлялся у двери — тихий хлопок, и вот он уже стоит на полу, накрытый льняной салфеткой. Тёмный хлеб, сыр, яблоки, чай, иногда суп в глиняной миске. Пар поднимался над едой, вкусно пахло травами и мясом. Гермиона не ела. Ни кусочка. Только пила воду — чтобы не потерять голос, чтобы не свалиться от слабости раньше, чем найдёт способ выбраться. Она читала. Сто пятую страницу. Сто десятую. Сто двадцать пятую. Она читала главу за главой, но всё было запутано. Как будто она не понимала смысла в написанном. Как будто слова были знакомыми, но складывались в какие-то нелепые, бессмысленные конструкции. Как будто Элинор Гриффиндор писала на языке, который Гермиона знала с детства, но вдруг забыла. Элинор писала о любви. О тоске. О том, как она ждал того, который не вернулся. О том, как ходила по заколдованным лесам — старым, дремучим, где ветки царапали лицо и под ногами хрустел валежник. «Он ушёл на рассвете, — писала Элинор. — Обещал вернуться к закату. Но прошло три заката. Потом три луны. Потом три года.» Гермиона переворачивала страницу. Дальше шли рецепты зелий. Корень мандрагоры, нарезанный тонкими ломтиками. Лунный камень, толчёный в пыль так, чтобы она блестела как серебро. Кровь тех кто ищет чистым сердцем. Зелье Истинного Следа. Варить семь часов на медленном огне, помешивая серебряной ложкой — ни в коем случае не деревянной, не железной. Потом заклинания. Сложные. Древние. С рунами, которых она не знала — угловатыми, похожими на следы птичьих лап на снегу. Invenio Amissum. Appare Vestigium. Cor ad Cor. Она шептала их в пустоту комнаты — тихо, почти беззвучно, — но без палочки не могла проверить, работают ли они. Не могла почувствовать магию, которая должна была откликнуться. «Повернись три раза вокруг своей оси, — читала она. — Закрой глаза. Прошепчи имя того, кого ищешь. Если сердце твоё чисто — ты почувствуешь направление». — Чушь, — прошептала Гермиона, и голос её прозвучал глухо в пустой комнате. — Какая ещё «чистота сердца»? Я ищу друга, который может умирать в пустыне, а она говорит мне о каком-то сердце? Она перелистнула страницу. И наткнулась на абзац, от которого дыхание перехватило. «Я не знаю, что делать. Я искала его семь лет. Семь. Я перепробовала всё. Зелья, заклинания, ритуалы. Я ходила к прорицателям — они брали золото и говорили „жди“. Я платила золотом шарлатанам — они говорили „он вернётся“. Я верила всем, кто обещал чудо. Гермиона захлопнула книгу. Сердце колотилось где-то в горле. Она читает душеизлияния женщины, которая жила пятьсот лет назад. Которая твердить, что нашла того кого искала. Которая писала рецепты зелий, и заклинания. А Билл Уизли ждёт. Она вскочила с дивана — резко, так что закружилась голова, и стена перед глазами поплыла. Заметалась по комнате. Три шага туда, три обратно. Туда-обратно. — Зачем? — спросила она вслух. Голос сорвался на крик. — Зачем ты написала эту книгу, если не можешь сказать прямо?! Книга молчала. Конечно, молчала. Она была из пергамента и кожи, а не из плоти и крови. Гермиона снова открыла её — на другой странице, наугад. «Сегодня мне приснился сон. Он стоял у реки и улыбался. Вода была чистой, и в ней отражалось небо. Я проснулась с мокрым лицом. Я не знаю, верить ли снам. Но я верю. Должна верить. Иначе зачем всё это?» — Я не хочу верить! — закричала Гермиона и швырнула книгу на диван. Она упала — тяжело, глухо — раскрывшись на середине. Из пыльных страниц выскользнул сухой кленовый лист. Жёлтый. Хрупкий. Почти прозрачный на свет. Пятисотлетний. Он медленно опустился на пол, кружась, как в замедленной съёмке. Гермиона смотрела на него. И вдруг ей стало стыдно. Стыдно за свой крик. За свою злость. За то, что она забыла: Элинор Гриффиндор тоже кого-то искала. И все же нашла. Она верила — верила до самого конца. Гермиона медленно наклонилась, подняла лист, положила его обратно между страниц. Закрыла книгу. Села на диван, обхватила колени руками. И заплакала. Тихо. Без звука. Слёзы катились по щекам — горячие, солёные, бесконечные. Падали на мантию, на руки, на книгу, которая лежала рядом. Она плакала от бессилия. От страха. От того, что Билл где-то там, в пустыне, а она здесь, в клетке, и ничего не может сделать. — Я не понимаю, — прошептала она в пустоту. — Что ты хотела сказать? Чему ты хотела меня научить? Книга не ответила. Но где-то внутри, в тишине, в той глубине, где рождаются ответы на вопросы, которые никто не задаёт вслух, рождалась мысль. Может быть, не всё нужно понимать сразу. Может быть, путь — это не рецепт. Может быть, путь — это терпение. Гермиона вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Шмыгнула носом. Глубоко вздохнула. И снова открыла книгу. На этот раз — не злясь. Не торопясь. Просто читая. Пять минут спустя Гермиона вытерла последние слёзы, когда воздух в комнате сгустился. Так бывает перед грозой — тишина становится плотной, и кажется, что вот-вот ударит молния. Тихий хлопок — и Драко появился в трёх шагах от неё. Он стоял, скрестив руки на груди, и молча смотрел. В глазах — всё та же издевательская усмешка, холодная, как лёд. Ни капли сочувствия. Ни капли тепла. Только насмешка и власть. — Ну что, Грейнджер, — сказал он наконец, растягивая слова, как жвачку. — Нашла что-нибудь в этой книге? Или так и сидишь, обнимаешь её, как плюшевого дракона? Гермиона не стала скрывать. Голос был сухим, уставшим — больше не осталось сил на игру, на притворство, на маску. — Это дневник, Малфой, — сказала она. — Элинор Гриффиндор. Я не знаю, кем она приходилась Годрику — женой, дочерью, может быть, матерью. Даты нет. Драко приподнял бровь, обнажая холодный серый глаз. — Дневник? — он усмехнулся. — я так долго искали дневник. Похвально. Даже для тебя. — Ты что-нибудь слышал о Билле? — спросила она, не обращая внимания на его насмешку. Он покачал головой. Медленно, подчёркнуто небрежно. — Нет. Но в Министерстве, перед тем как ты… пришла в гости, — он сделал паузу, любуясь её реакцией, — я услышал разговор. Министр говорил с кем-то из египетского отдела. Странные вещи там происходят. — Какие? — Не знаю, — он пожал плечами. — Маги быстро удалились. Дальше я ничего не услышал. Гермиона поджала губы. Она смотрела на него и думала. Чертова книга, которая их объединила. Чертов ритуал, который требует её участия. Чертов Малфой, который заставил её сидеть в этой комнате как белка в клетке, грызть страницы и плакать над чужой болью. — Ты не собираешься меня отпускать, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Нет, — ответил он просто. — Даже если я не найду заклинание? — Ты найдёшь, — он говорил уверенно, будто знал что-то, чего не знала она. — Ты слишком умная, чтобы не найти. И слишком упрямая, чтобы сдаться. Ты всегда такой была. — А если я не захочу тебе помогать? Драко усмехнулся. — Захочешь. Ради Билла. Ради Уизли. Ради своей гриффиндорской мании спасать всех вокруг. Он шагнул ближе. — Ты не ешь, Грейнджер. — его голос стал тише, но острее. — Ты не спала почти сутки. Ты читаешь эту книгу, плачешь над ней, злишься — но не ешь. — Не твоё дело, — отрезала она. — Моё, — сказал он жёстко, и в его глазах блеснуло что-то опасное. — Потому что если ты свалишься с голоду или от истощения — книга станет бесполезной. А я не могу позволить себе это. — Тебе плевать на меня, — тихо сказала она, и голос дрогнул. — Тебе плевать, ем я или сплю. Тебе нужен только результат. — Да, — согласился Драко без тени сомнения. — Нужен. Поэтому ты будешь есть. Ты будешь спать. Ты будешь читать. И ты найдёшь то, что нужно. Она поднялась. Ноги дрожали — от слабости, от голода, от злости. Но она выпрямилась, расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты не удержишь меня здесь вечно. — Удержу, — сказал он спокойно. — Столько, сколько понадобится. — Я не твоя марионетка, Малфой! — голос сорвался на крик. — Нет, — его глаза сузились, стали похожи на лезвия. — Ты — моя гостья. И чем быстрее ты это примешь, тем легче нам обоим будет. Гермиона шагнула к нему. Один шаг. Теперь их разделяло только расстояние вытянутой руки. — Ты пожалеешь, что связался со мной. Драко только ехидно улыбнулся ей в ответ. Смакуя ее гнев, злость и неудержимую боль. — Я никогда не о че мне жалею Грязнокровка! — он почти сорвался на крик — впервые за весь разговор, впервые за всё это время. Они стояли друг напротив друга. Глаза в глаза. Злость пульсировала в воздухе, как живая — её можно было потрогать руками, она жгла, она душила, она не давала дышать. — Отпусти меня сейчас же, — сказала она. — Нет. — Сейчас же, Малфой! — Нет! — Тогда я за себя не ручаюсь! Она замахнулась — на него ладонью, гневной, отчаянной, полной той самой ярости, которую она копила сутки, сидя в этой проклятой комнате. Драко перехватил её запястье на полпути. Сжал так, что хрустнули кости — не больно, но крепко, как стальной браслет. — Не смей, Грейнджер, — тихо, опасно. В его голосе не было крика. Только шёпот, который был страшнее любого крика. — А то что? — спросила она, не отводя взгляда. — Убьёшь меня? — Не искушай. — Трус, — прошептала она. — Ты всегда был трусом. С первого курса. Прятался за отцом. Прятался за меткой. Прячешься за мной сейчас. В его глазах что-то дрогнуло. Что-то живое, что-то человеческое, что-то такое, чего она не видела в нём никогда. Ярость. — Stupefy! — выдохнул он — почти без палочки, одним щелчком, на чистой воле, на чистой ненависти. Красная вспышка ударила в грудь. Гермиона рухнула на пол, как подкошенная. Не успела даже вскрикнуть. Драко. Несколько секунд спустя Он стоял над ней, тяжело дыша. Палочка дрожала в его руке — мелко, нервно, как осиновый лист на ветру. Она лежала на полу — без сознания, бледная, с мокрыми дорожками от слёз на щеках. Волосы растрепались, рассыпались по полу, как каштановая река. Рядом — сумка, выпавшая из рук. Раскрытая книга на диване. Что я наделал. Драко опустился на колени — медленно, будто его тело перестало слушаться. Провёл рукой по лицу. Пальцы тряслись. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он не хотел её бить. Не хотел оглушать. Во второй раз. Его гнев вышел наружу совсем не в то время. «Ты всегда был трусом.» И это была правда. Драко осторожно коснулся её плеча — тёплого, живого, дышащего. Она дышала. Ровно. Глубоко. — Проснись, — тихо попросил он. — Пожалуйста. Проснись. Она не слышала. Драко поднял её с пола — лёгкую, как ребёнка, — и перенёс на диван. Подоткнул край мантии, чтобы не замёрзла. Убрал волосы с лица — осторожно, будто боялся разбудить. Потом сел в кресло напротив, закрыл лицо руками и замер. В комнате было тихо. Он пожалел. Впервые в жизни пожалел о том, что сделал с ней. Впервые в жизни хотел всё отмотать назад, вернуться в коридор, не выхватывать палочку, не оглушать, не… Но назад дороги не было. Он поднял голову, посмотрел на неё. Спала. Тихо. Беспомощно. — Прости, — прошептал он в пустоту. Никто не услышал. Когда Гермиона проснулась на столе стояла склянка с Умиротворяющим бальзамом, о котором мадам Поппи Помфри рассказывала еще в школе.