Ты мой ключ!

Два часа спустя Гермиона сидела за дубовым столом, положив раскрытую книгу Элинор Гриффиндор перед собой, но не читала. Она смотрела на огонь в камине, изучала портреты в древней семьи Малфоев, а они в ответ изучали ее. Разглядывала детали библиотеки. Ей не давала покоя книга, которая таилась в ее сумке, теплая, светлая, она как будто не вписывалась в этот дом, в эту семью. Гермиона не решалась достать её, хотя соблазн рассмотреть ее поближе был очень велик. Дверь распахнулась с такой силой, что тяжёлая дубовая створка ударилась о стену, а свечи на столе, заметались, отбрасывая дикие, пляшущие тени на стеллажи. Тени метались, как живые, будто сама библиотека испугалась его гнева. Драко влетел внутрь. Не глядя на Гермиону, он бросил палочку на стол — та звякнула о дерево и покатилась к краю — и рухнул в кресло. Откинулся на спинку, закрыл глаза, сжал челюсти так, что желваки заходили под тонкой кожей. Он был бледен. Бледнее обычного. И в воздухе от него пахло не дымом и сандалом — пахло гневом. — Что случилось? — спросила она осторожно. Он молчал какое-то время, уставившись в потолок пытаясь успокоить свой гнев— Мать, — процедил он сквозь зубы. Голос был низким, вибрирующим. — Она что-то знает о Лестрейндже. О том, где он. Может быть, даже о том, что происходит в Египте. — И что она сказала? — Ничего. Ни слова. Она смотрела на меня так, будто я всё ещё ребёнок, который пришёл жаловаться на страшный сон. Сказала, что я должен забыть об отце. Что некоторые вещи лучше не знать. — Она боится за тебя, — тихо сказала Гермиона, хотя сама не была уверена. — Она боится за себя, — жёстко сказал он. — Она всегда боялась только за себя. За своё положение. За своё имя. За свои драгоценные традиции и за отца. Я для неё — наследник. Не сын. Он поднялся, подошёл к окну — огромному, стрельчатому, с цветными витражами. За стёклами уже сгущались сумерки, и последние лучи заката окрашивали снег в багровый — как кровь, разлитая по белому полотну. — Здесь мы не сможем провести заклинание, — сказал он, не оборачиваясь. — Почему? — Потому что, — он повернулся, и его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, — здесь слишком много лишних глаз. Мать. Эльфы. Стены, которые помнят слишком много. Нам нужно другое место. — Какое? — Не здесь. Я найду. Через пару дней. А пока... — он посмотрел на книгу на столе, — пока изучай. Когда я буду готов — скажу. Пару дней, Билл не может ждать пару дней. Но она кивнула. Медленно. Не потому, что согласна. Потому что не было других вариантов. Драко заметил странное выражение её лица — расслабленное, почти счастливое. Это было так не похоже на привычное напряжение последних дней, когда она хмурилась, поджимала губы, сжимала кулаки. Его глаза сузились. — Ты нашла что-то в библиотеке? — спросил он. В голосе — не вопрос, а требование. — Нет, — слишком быстро. Слишком поспешно. Она отвела взгляд. Он не поверил. Но спрашивать не стал. Только усмехнулся — одними уголками губ — и вышел, не хлопнув дверью. Гермиона осталась одна. Сердце колотилось где-то в горле. Книга из тайного шкафа тяжело лежала на дне её сумки. И она знала: он чувствовал её. Так же, как чувствовал её. Ритуал Два дня спустя. Они стояли в лесу. Не в том парке, что у поместья, — в настоящем, старом, дремучем. Таком, где деревья помнили времена до магии, до Министерства, до всего. Вековые дубы сплетали ветви в плотный шатёр над головой, и сквозь листву пробивался лунный свет — чистый, серебряный, почти живой. Он ложился на снег призрачными пятнами, и казалось, что земля светится изнутри — холодным, потусторонним светом. Ночь была холодной. Пар от дыхания застывал в воздухе мелкими кристалликами. Но Гермиона не чувствовала холода. Вся её кровь прилила к вискам, к сердцу, к кончикам пальцев, сжимающих палочку. — Оно заколдовано, — сказал он. — Защитные чары по периметру. Никто не услышит. Никто не увидит. Никто не придёт. — Ты уверен? — Абсолютно. Она достала книгу, открыла на сто пятой странице — «От сердца к пути». Руны шевелились под пальцами, перетекали одна в другую, складывались в символы, которые она не узнавала. Но почему-то понимала. Он взял ее за руку и они оба подняли палочки. — Invenio Amissum. — Голос Малфлоя звучал уверенно и четко, он смотрел ей в глаза не отрываясь, так что пульс Гермионы начал расти, и она всеми силами хотела это скрыть от него. — Cor ad cor. Appare Vestigium. Воздух сгустился. Стал плотным и тяжёлым. Лунный свет стал ярче — почти ослепительным, белым. Гермиона закрыла глаза, сосредоточилась. Она должна была представить Билла. Его лицо. Его улыбку. Шрам над бровью. Его голос: «Гермиона, ты справишься». — Я готов, — сказал Драко. — Я тоже. Она произнесла заклинание ещё раз. Громче. Чётче. Вкладывая всю свою волю. И вдруг — ничего. Свет погас. Тени замерли. Тишина стала давящей. — Что, что произошло?- Гермиона осмотрелась по сторонам, будто искала объяснение. Драко стоял хмурый. — Не знаю. Я сделал всё, что ты говорила. — Тогда ты лжёшь, — повернулась она к нему. — Ты опять мне лжёшь! — Не лгу! — Лжёшь! Заклинание не сработало, потому что твои намерения не чисты! Ты хочешь не найти отца — ты хочешь найти Лестрейнджа! — Я сказал тебе всё! Прошипел он. — Неправда! — она почти кричала. — Ты всегда лгал! С первого курса! О метке, о Дамблдоре, о своих …! — О своих, что ?! — он шагнул к ней. — Я хочу, чтобы ты сказал правду! — Я говорю правду! — Нет! — Нет?!-злось подкатывала в горлу так быстро, что давила ему уши. Между ними вспыхнула искра. Не магическая. Электрическая. Напряжение достигло предела. Драко не выдержал. Он схватил её за шею. Не больно. Но крепко. — Прекрати. Дыши. Соберись. Она замерла. Их глаза встретились. Стальные серые глаза Драко Малфоя потемнели. Стали глубже, теплее. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Пальцы на её шее дрогнули. — Грейнджер, — выдохнул он. Он отпустил её. Резко. Отшатнулся, сделал шаг назад, потом другой. Провёл рукой по лицу — дрожащей рукой. — Заклинание не сработало, — сказал он ровно. — Значит, мы что-то упустили. Будем искать дальше. Он аппарировал глядя в ее глаза и шею. Гермиона осталась под деревом, прижимая пальцы к горлу. Там ещё осталось тепло его руки. А сердце колотилось так, будто она только что спасла чью-то жизнь — или потеряла свою.э Нора. Гостиная. В Норе не было ни дня, чтобы Молли не смотрела на часы. Она делала это машинально — проходя мимо, подливая чай, разговаривая с Флёр. Её взгляд скользил вверх, к циферблату Билла, и застывал на секунду. Надежда умирала медленно и каждый раз заново. Стрелка так и не появилась. Гермиона вошла в гостиную, бросила сумку на пол с глухим стуком и уселась на стул напротив окна. Даже не разулась. Даже не сняла мантию. Сумка — с двумя книгами — осталась лежать там, где упала. Она сидела и смотрела в запотевшее окно, сжимая пальцы в кулаки. Артур каждое утро аппарировал в Министерство. Возвращался затемно, с пустыми руками. — Ничего, — говорил он. — Египетский отдел молчит. Гринготтс не отвечает. Наши люди ничего не знают. Флёр перестала спрашивать. Она просто сидела у окна, положив руки на живот, и ждала. Молча. Это было страшнее криков. Рон и Гарри искали альтернативные способы. Гарри ездил к Кингсли Брутвуду, но министр был занят. Рон обошёл всех знакомых, кто хоть как-то был связан с Египтом. Никто ничего не знал. Гермиона чувствовала себя бесполезной. Она схватила книгу Элинор со стола и резко открыла. Она открыла с конца. Руки задрожали а зрачки расширились от удивления. Новые страницы. Их не было раньше. Она помнила каждую. Там, где раньше был чистый пергамент, появились строки. Почерк — тот же. Чернила — свежие. Как будто написанные вчера. Сердце ухнуло вниз. Она вспомнила дневник Тома Реддла. Который говорил с ней. Который оказался крестражем. Что, если эта книга — такая же? Осторожно, будто книга могла укусить, она перевернула страницу. И выдохнула. Страницы не дышали злом. Они содержали то, чего не было раньше. Дальнейший ключ. Ключ, который открывался только после того, как заклинание не сработало. Она прочитала первые строки: «Если ты читаешь это — значит, ты или твой проводник солгали и мое заклинание не сработало. Только истинная связь — та, которую нельзя объяснить словами — может стать мостом через пропасть. Вернись к началу. Не умом — сердцем. И тогда ты найдёшь путь.» Гермиона перечитала три раза. Потом закрыла книгу, прижала к груди и посмотрела в окно. А она всё ещё не знала, как спасти Билла. Но теперь у неё хотя бы была зацепка. «Истинная связь, которую нельзя объяснить словами.» Она машинально коснулась пальцами собственной шеи. Там ещё жило ощущение — чужое тепло, чужое дыхание. Пальцы Драко, сжимающие горло. И его глаза. Бешеные. Потемневшие.Она отдёрнула руку. Нора. Вечер Ужин прошёл в тяжёлой тишине. Молли поставила на стол большой горшок с рагу. Флёр отщипнула кусочек хлеба, положила обратно. Артур ковырял ложкой в тарелке. Гермиона взяла ложку и положила себе рагу. Молли, проходившая мимо, остановилась. Посмотрела на неё. И впервые за много дней улыбнулась. — Ешь, милая, — тихо сказала она. — Ешь. Гермиона кивнула. Ужин закончился. Все разошлись по комнатам. Дом затих. Глубокая ночь Гермиона сидела на кровати, и смотрела на книгу из библиотеки Малфоев. Та светилась в полумраке тусклым, манящим светом. Она сама позвала её. Она долго не решалась открыть.Потом зажгла палочку. — Lumos. Лист за листом — всё исписано красивым почерком. Но Гермиона не понимала ни слова. Язык был древним. Заклинания перевода не работали. Книга была заколдована от чужих глаз. Сон Ей приснился луг. Бесконечный, зелёный, в цветах. Трава доходила до колен, мягкая, шелковистая, пахнущая мёдом и летом. Небо было высоким, ясным, с редкими облаками, похожими на барашков. Гермиона лежала в этой траве и смотрела вверх. Ей было тепло. Спокойно. Хорошо. А потом она увидела девочку у подножья холма. Та бежала к ней по лугу — маленькая, лёгкая, растрёпанная. Волосы развевались за спиной, босые ноги мелькали в зелени. Лицо было размытым — как на старых фотографиях, когда плёнка не проявлена до конца. И силуэт тоже — девочка казалась сотканной из света и воздуха. Но Гермиона узнала бы её из тысячи. Она вскочила, раскрыла объятия. Девочка врезалась в неё, обхватила руками за шею, прижалась всем телом — так сильно, что Гермиона почувствовала это на физическом уровне. Каждую маленькую ладошку, каждый вдох, каждое биение сердца. Девочка пахла летом. Травой. Молоком. Гермиона подхватила её на руки, прижала к груди, чувствуя, как маленькое тельце доверчиво льнёт к ней. — Гермиона, — окликнул её кто-то сзади. Голос был мужским. Глубоким. Знакомым. Но она не понимала, чей. Словно имя вертелось на языке, но слететь не могло — как бывает во сне, когда звук есть, а смысла нет. Она не обернулась.Посмотрела на свою руку, сжимающую ногу девочки. Пальцы держали крепко — с жадностью, с отчаянием, с любовью. Девочка не вырывалась. Только прижималась сильнее. — Мама, — прошептала она. И Гермиона проснулась. Пробуждение Гермиона лежала в кровати, глядя в потолок, и не могла понять, где сон, а где явь. Рука всё ещё была сжата, будто держала маленькую тёплую ладошку. В груди разливалось что-то большое, светлое, забытое. Она давно не видела снов. А таких — никогда. Девочка. Луг. Голос мужской, знакомый, неразборчивый. Гермиона провела ладонью по лицу, села. Улыбка не сходила с губ. Она смотрела на свои пальцы — разжала, сжала снова. Они помнили тяжесть маленького тела. Каждую складочку, каждый доверчивый вздох. Кто ты? И чей это был голос? Она задавала этот вопрос ни раз. Нора. Кухня. Утро Гермиона спустилась в кухню сонная, но отдохнувшая. Молли мыла посуду у раковины — тарелки сами вылетали из рук, ополаскивались и укладывались в сушилку. Она услышала шаги, обернулась. — Гермиона, милая! — её лицо просветлело. — Ты выглядишь лучше. Выспалась? — Да, — улыбнулась Гермиона. Молли указала на край стола. — Тебе оставили чай и омлет. Гарри с Роном уехали в Хогсмит. Артур в Министерстве. Флёр в саду — говорит, свежий воздух полезен, успокаивает. Гермиона села за стол, взяла чашку. Чай был ещё тёплым. — Я рада, что ты поела вчера, — продолжала Молли, вытирая руки полотенцем. — она старалась отвлекать себя разговорами, но сердце разрывалось на маленькие осколки от беспокойства и самоуничтожения. — Спасибо, — тихо сказала Гермиона. — Ничего. — Молли подошла, положила руку ей на плечо. — Ты держись, милая. Сказала она почти веря в то что говорит. Гермиона кивнула. Она пила чай, ела омлет и не могла не думать о девочке на лугу. О её маленьких ладошках. О её доверчивом «мама». И о мужском голосе, который был таким знакомым — и таким неуловимым. Но память сна таяла, как утренний туман. Оставалось только тепло в груди. И надежду, что ей удастся найти Билла.