Еще

Губы Шнайдера — в нескольких сантиметрах от лица Пауля. Красивые, маленькие, яркие, забавно пухлые в середине, тонкие и лукаво изогнутые в уголках рта. От них невозможно оторваться — Пауль и не пытается. Даже не пробует отвернуться или перестать пялиться: взгляд будто сам собой путешествует по тонким линиям морщинок, вязнет в цвете, во влажном блеске, в запахах алкоголя и травки, в мягкости, которую можно почувствовать, даже не касаясь. Шнайдер сверху: горячий и тяжелый, пьяно смеется, тянет руки Пауля выше, сжимает в крепком хвате запястья, не давая шевелиться, вклинивается коленом между бедер и прижимает к полу, горделиво заглядывая в глаза. — Я победил, — улыбается он — так широко и ясно, что Пауль теряет еще одну частичку самого себя. За эту улыбку можно продать Дьяволу душу. Нужна ли правда Дьяволу его, Пауля, порочная и дешевая душа, он не знает. Он готов презентовать ее абсолютно безвозмездно, если его Дьяволом будет Шнайдер. И пока Шнайдер лежит на нем вот так внутри теплится надежда, что его подарком не побрезгуют. — Сдаюсь, — тихо, без тени смеха роняет Пауль, не прекращая пялиться, и улыбка Шнайдера меркнет. Ему — тридцать пять, вокруг шумит толпа гостей, сотрясает басами музыка пол, в воздухе витают голоса, смех, пьяные викрики и сальные комментарии под аккомпанемент звона бутылок. Все эти звуки лишь навязчивый шум, пока Шнайдер лежит сверху и пока Пауль, как болван, не может поднять взгляд от его губ, воображая, каково было бы целовать этот смеющийся рот. — Увидел что-то интересное, Пауль? — так же тихо спрашивает Шнайдер и с трудом Пауль поднимает глаза. В горле болезненно стреляет секундный укол горечи: наверно, он не хотел попасться. Наверно, он желал этого больше всего на свете, потому что смотреть на Кристофа Шнайдера и не иметь возможности сжать ладонями его задницу, а языком вылизать рот — самая большая печаль этого мира. Пауль не любит печалиться. Его руки все еще в крепком захвате у него над головой, Шнайдер все еще лежит на нем, его лицо с проклятущими манящими губами все еще так близко, что Пауль сейчас по-настоящему беспомощен не потому, что его поймали, как муху на липкую ленту, а потому что желания бьются в голове загнанными в угол зверями, скалятся, бросаются и оглушительно рычат, пугая его до усрачки. Шнайдер все еще его коллега и друг, все еще мужчина, который никогда, на памяти Пауля, не выказывал интереса к своему полу. Пауль может разрушить все одним неосторожным словом, прикосновением, намеком в сторону Шнайдера, но поднять глаза так невообразимо сложно… — Не начните ебстись прямо здесь, найдите комнату. Пауль моргает: голос Тилля такой далекий, как и смысл его слов, болезненно ударивших в самое яблочко, что кажется, будто это и не Тилль вовсе. Испуганный, Пауль мимолетно косится в его сторону, но Тилль просто пьян и несет чепуху, как обычно думая своим членом. Праздник явно идет не по плану, раз шутливая потасовка заканчивается тем, что Пауль прижат к полу. Прижат к полу кем-то, к кому так болезненно тянет любопытством и желанием, снами, в которых уже Пауль удерживает руки Шнайдера у того над головой, удушливыми фантазиями, в которых Шнайдер сдается напору, становясь таким очаровательно бессильным… — Прости, — бормочет Пауль, ужом выскальзывает из-под Шнайдера и действительно спешит в комнату — каморку, где Шнайдер хранит старый ненужный хлам и бытовую химию. В любом случае здесь он может побыть в одиночестве, успокоить бешено стучащее сердце и облизнуть горящие пересохшие губы. Постараться не думать о том, как их сводит желанием попробовать Шнайдера на вкус и на умелость, лично проверить, оправданы ли восхищенные вздохи и смущенное хихиканье девушек, по утрам выскальзывающих у Шнайдера из номера. Просто не стоило столько пить. Не будь такого количества алкоголя Пауль смог бы затолкать все эти желания так глубоко, что и сам не догадался об их существовании, не то, что остальные. Но думать об этом стоило десяток стопок назад, а сейчас уже поздно, сейчас Шнайдер лежал на нем сверху и не мог не уловить повышенного внимания к своим губам. Пауль досадливо ерошит себе волосы и горько кривится. Между ним и Шнайдером все… Странно. Разговор «либо он, либо я» давно не вспоминается, Шнайдер тает, шутит и смеется вместе с Паулем, болтает, бурчит на работу аппаратуры или техников, глотая слезы, жалуется на боль в ухе первым именно ему и именно ему позволяет отвести себя в больницу, до тошноты боясь операции. А иногда смотрит так, что Пауль без труда видит в его глазах годы обид и болезненной критики, которую Шнайдеру пришлось проглотить, хотел он того или нет. Пауль просто идиот, мечтающий о несбыточном, о чем-то, о чем даже совестно заикаться такому, как он. Шнайдер никогда не простит его до конца, упрется рогом в своей характеристике Пауля, как бесчувственного колючего идиота — и будет прав. Пауль не знает, как это исправить, и стоит ли это исправлять. Возможно, будет проще, если они так и останутся коллегами, сохраняющими дистанцию и холодок. Просто чтобы Паулю не приходилось бередить себе сердце напрасными надеждами. За спиной скрипят петли, и Пауль недоверчиво округляет глаза, когда видит на пороге Шнайдера. Он быстро проскальзывает в комнатушку, прижимается лопатками к двери и щелкает щеколдой, запирая их вдвоем в тесном пространстве, где пахнет пылью. В каморке полумрак, лишь немного света прорывается сквозь застекленную фрамугу, отчего фигура Шнайдера — нечеткая и почти ненастоящая, зыбкая, чтобы Пауль еще сильнее не верил в происходящее. — Что ты делаешь? — спрашивает он и звучит отвратительно жалко. Сердце трепещет в груди, рвется наружу — глупая мышца, наполненная надеждой непонятно на что. На что-то, что объясняло бы, почему Шнайдер смотрит так пристально и почему кусает себя за нижнюю губу, заставив Пауля вновь приковать себя взглядом к блестящим половинкам. — А что делаешь ты, когда пялишься на мои губы при всех? — медленно произносит Шнайдер и Пауль не знает, что ответить. Он замирает, он почти покрылся льдом, сковавшим каждую мышцу, пока Шнайдер медленно приближается к нему и замирает только тогда, когда между их лицами вновь не остаются какие-то жалкие несколько сантиметров, а между телами сантиметров не остается вовсе. — Мне показалось, ты хочешь меня поцеловать, — говорит Шнайдер, щекочет дыханием кожу и, не смотря на разницу в росте, заглядывает Паулю в глаза снизу вверх — до крайности заискивающе и внимательно. В голове у Пауля ничего. Или почти ничего — Шнайдер наклонился так, будто всерьез готовится поцеловать его, а больше ни о чем другом думать не получается. Он чувствует, как становится теплее: это Шнайдер вжимается в него, почти давит, вынуждая пятиться, тело покалывает, кожа гудит и Пауль вновь роняет взгляд на яркие губы: наконец-то они перед ним во плоти, а не в фантазиях. — Шнайдер… — предостерегающе и хрипло шепчет Пауль. Он не верит в то, что сейчас происходит. Даже если Шнайдер пьян, даже если это кошачье любопытство и жажда пощекотать нервы — это все еще Шнайдер и все еще его губы, которые теперь так близко, что иногда задевают губы самого Пауля. Он шумно и тяжело дышит, полумрак каморки давит на него, а мягко обрисованные полосой света плечи Шнайдера манят блеском влажной кожи там, где не скрыты лямками майки. — Да? — спрашивает Шнайдер. Можно было бы подумать, что он издевается, но Пауль не видит насмешки в светлых глазах. Только странное томление: такое же, как и у него в груди. Пауль задыхается, у него дрожат пальцы, он весь — сгусток напряжения, недоверия, бешеного чаяния. — Я очень хочу тебя поцеловать, — шепчет он, а после чувствует мягкое и робкое прикосновение к своим губам. Шнайдер будто пробует его: осторожно вжимается сначала в верхнюю губу, потом в нижнюю, никакого языка, никакой пошлой жадности — только робость и невыносимая сладость. Пауль дышит так, будто пробежал марафон, не в силах ответить, не в силах даже закрыть глаза. Зато так он может любоваться длинными трепещущими ресницами Шнайдера, которому явно нравится происходящее, и молиться, чтобы никто не начал ломиться в дверь. Шнайдер снова невесомо целует — и наконец-то Пауль отвечает, рассыпаясь на части — губы Шнайдера точно такие мягкие, какими он себе их и воображал. Куда нежнее, чем его собственные — сухие и обветренные. Разность ощущений искрит на коже, почти бьет током, они не спешат углублять поцелуй, не в силах насытиться даже этими поверхностными и невесомыми, как крылья бабочки, ощущениями. Шнайдер скользит по лицу Пауля губами, обхватывает и коротко касается языком, будто бы Пауль острый на вкус и он опасается обжечься жгучестью. Не в силах поверить в происходящее, в то, что это все не сон, Пауль кладет пальцы Шнайдеру на бок, отчего в уши тут же крадется довольный выдох. Шнайдер снова пробует его, с нажимом обхватывает нижнюю губу Пауля, а затем сразу скользит языком в рот — куда смелее, чем еще мгновение назад, теперь уже совершенно точно жаждая углубить ощущения. Он даже показательно обводит рот Пауля изнутри кончиком языка, отчего из горла рвется жалкий скулеж, а затем сразу набрасывается вновь — оголодавший и жадный, больше не позволяя играть им обоим в поцелуи двух школьников на заднем ряду кинотеатра. Голова у Пауля кружится от настойчивых прикосновений, он того, как исступленно Шнайдер исследует его рот, какой горячий и гладкий у него язык и как странно целовать кого-то, кто изначально не ставит себя в уязвимое, подчиненное положение. Все это закончится плохо, Пауль уверен. Он не должен целовать Шнайдера, и Шнайдер не должен целовать его. Или должен, но не так жадно, не так настойчиво, не так… Довольно, как будто происходящее сейчас — это то, в чем так долго нуждались они оба. Но Шнайдер целует — и в голове нет ничего, как и вокруг. Абсолютная пустота, наполненная только влажными звуками и взбудораженным дыханием, тем, как сильно тянет в груди, как отчаянно Паулю хочется сомкнуть руки на тонкой талии и притянуть Шнайдера к себе еще ближе, почувствовать его всего от кончиков пальцев до макушки, высокого и сильного, требовательного, выпрашивающего прикосновения с бесстыдством и настойчивостью. Они прерываются, но остаются стоять так близко, что Пауль чувствует торопливый стук сердца — чужого, не своего. Шнайдер медленно пьяно моргает, Пауль сглатывает — и все начинается заново, потому что Шнайдер вновь набрасывается на его рот. Оказывается, пальцы Пауля очень естественно зарываются в волосы Шнайдера — пусть теперь и не такие длинные, как он привык видеть. Голый горячий затылок приятно покалывает ладони короткими волосками, Шнайдер довольно сопит, пока пожирает его, и его рука на щеке Пауля — тоже очень естественное ощущение, как будто она всегда там была. Он все еще не знает, что и зачем они делают. Это одновременно и неправильно, и очень-очень верно. То, что Пауль целует Шнайдера в тесной и полутемной комнатушке, пока за дверью рекой льется вечеринка в честь дня рождения их любимого барабанщика, несколько часов назад с успехом отыгравшего концерт. Это стоит прекратить — и это то, что никогда не должно прекращаться. Шнайдер снова отстраняется, потому что им обоим нужно перевести дыхание, но остается дразнить губы Пауля своими, выпрашивая очередную порцию поцелуев. — Хочу еще… Поцелуй меня еще… Возразить Пауль не успевает: покорно раскрывает рот, позволив языку Шнайдера скользнуть внутрь. Горячий шепот трепещет в его груди, мольба превращается в требовательность, Шнайдер целует снова и снова, так яростно, будто от этого зависит его жизнь, будто он или напьется прикосновениями прямо сейчас или упадет замертво, не в силах сделать вдох. — Еще, Пауль, поцелуй еще… Шнайдер сжимает лицо Пауля в ладонях, дразнит, просительно наклоняет голову и коротко лижет, пока Пауль задыхается прямо в его губы. — Ты должен остановить меня, а не просить еще… — едва выталкивает из себя он, но они снова целуются и его слова Шнайдер оставляет без внимания. Он тащит Пауля куда-то за собой, дышит теперь так шумно, почти всхлипывая, что Паулю кажется, что сейчас их все услышат — даже сквозь грохочущую музыку и пьяное веселье. А потом Шнайдер усаживается на какую-то тумбочку и оборачивает ноги вокруг талии Пауля, тесно прижав к себе и не прекращая терзать его губы своими. Яркая вспышка выжигает Паулю мозг, все то человеческое, что в нем еще оставалось. Он медленно скользит рукой вниз по телу Шнайдера, чувствуя, как тот довольно постанывает и извивается вслед за этим прикосновением. Шея, плечо, грудь, живот, бок, бедро… Пах. Сквозь ткань спортивных штанов Пауль ощущает горячий и твердый член, а Шнайдер замирает, прихватив его нижнюю губу зубами и поглядывая влажными глазами. — Так нравится целоваться… — выдыхает Пауль в его рот. Он остановит сейчас это все? Когда стояк Шнайдера недвусмысленно упирается в него, когда его ладонь так бесстыдно покоится между чужих бедер, когда Шнайдер смотрит — жалко и умоляюще, облизывая губы Пауля языком будто кот, лакающий молоко, — остановит безумие, которого не должно было случиться? Все вот это: неправильное, запретное, все так сильно усложняющее и безумно, до дрожи, приятное?.. — Еще… — роняет Шнайдер в ответ, до тошноты уверенный в том, что Пауль не сделает ничего. Паулю интересно, может ли Шнайдер кончить только от поцелуев. Он накрывает мягкие губы своими и не делает рукой совсем ничего, пока Шнайдер тихо постанывает и ерзает на скрипящей тумбочке, целуя без конца и края, бредово шепча «еще» в перерывах между вдохами. В какой-то момент он замирает всем телом, сорвано через раз дышит, широко распахнув рот, и Пауль чувствует, как подрагивают мягкие губы, от которых он не в силах ни отстраниться, ни насытиться ими.