Искра в бездне ненависти

Глава 3

      Дверь закрылась с тихим, но оглушительным щелчком. Гермиона вздрогнула, словно этот звук разорвал натянутую до предела тишину. Она осталась одна. В ледяной пустоте комнаты, которая вдруг показалась ей огромной и бездонной, как пропасть. Тяжесть обещания, которое она дала Малфою, навалилась с новой силой. Ей нужно было действовать, и действовать быстро. Перед глазами всё ещё стояло его лицо. Не маска надменного хорька, которую он носил для других, а то, что она увидела в момент их близости у двери: расширенные зрачки, в которых плескалась целая буря эмоций, и нервно дёргающийся кадык. А потом — его резкий уход и колкие слова, брошенные напоследок.   «Если это какая-то уловка... я узнаю». Внезапно в висках возникла резкая боль — острая, пульсирующая, словно кто-то вонзил в голову раскаленную иглу. Это был не просто физический дискомфорт, а реакция на поток мыслей и чудовищное напряжение последних часов. Гермиона закрыла лицо руками, пытаясь отгородиться от всего мира. Она знала, что должна помочь Малфою, что это её единственный шанс всё исправить. Гермиона заставила себя встать. Подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрела бледная девушка с растрёпанными каштановыми волосами и тёмными кругами под глазами. Вид был измученный, но взгляд — решительный.   — У тебя есть знания, — прошептала она своему отражению. — У тебя есть время. И у тебя есть цель.   Времени на рефлексию не было. Нужно было действовать.   Она быстро провела расчёской по волосам, заплетая их в тугую косу — привычное действие помогло немного успокоиться. Натянула на себя джинсы и кофту, стараясь не думать о том, как ткань ночной сорочки касалась кожи там, где его пальцы вчера сжимали её плечи. Гермиона замерла с расческой в руке.  «Это нелогично», — констатировала она, мысленно открывая невидимую папку с надписью «Эмоциональная нестабильность». Она быстро провела анализ: объект — Драко Малфой, реакция — неуместное волнение, причина — неизвестна (требуется дополнительное исследование).  «Это просто биохимическая реакция организма на стресс», — строго сказала она себе. «Вероятно, выброс адреналина. Нужно просто перенаправить фокус внимания. У меня есть список дел на сегодня длиной с хвост нюхлера. Малфой в него не входит».  Мысленно одёрнув себя, она почувствовала, как щёки всё-таки заливает предательский румянец. Сжав зубы, Гермиона решительно шагнула к прикроватной тумбочке и достала маленький пузырёк с обезболивающим зельем. Вспомнила, что это зелье, когда-то любезно предоставляемое мадам Помфри из-за её периодических головных болей, всегда было под рукой. Не давая себе времени на раздумья, Грейнджер одним движением опрокинула в себя содержимое флакона, поморщившись от горького вкуса. Покончив с этим, она накинула на плечо сумку и быстрым, целеустремлённым шагом направилась в Большой зал на завтрак.   Впереди был долгий день: нужно было найти Рона и успокоить его после вчерашней сцены в Большом зале, а затем отправиться в Хогсмид за книгами. Это были конкретные, понятные задачи. И сейчас она была благодарна за эту возможность отвлечься от хаоса собственных мыслей.        Спустившись в Большой зал, Гермиона на мгновение замерла в дверях. Просторное помещение, обычно гудящее от сотен голосов, сегодня казалось ей особенно гулким и холодным. Высокие окна были затянуты морозными узорами, сквозь которые пробивался тусклый, серый свет зимнего утра. В воздухе, как всегда витал густой аромат жареного бекона и свежей выпечки, но для Гермионы всё это смешалось в безликую, почти тошнотворную пелену.   Она прошла к гриффиндорскому столу, механически кивнув паре знакомых лиц. Грейнджер села на скамью, и холод камня тут же пробрался сквозь ткань мантии, заставив её поёжиться.   Перед ней стояла тарелка с остывающей овсянкой и одинокий тост. Гермиона взяла ложку, но металл показался ей неестественно тяжёлым. Она зачерпнула немного каши, поднесла ко рту, но так и не смогла заставить себя проглотить. Ком в горле никуда не делся. Вкус был как у картона — пресный, безжизненный. Она с отвращением отложила ложку и сделала большой глоток тыквенного сока. Сладковатая жидкость обожгла горло, возвращая её к реальности. Впереди был насыщенный день, и она должна быть собранной.   Оглядевшись, Гермиона заметила, что половина стола уже пуста. Гарри и Джинни, видимо, ушли раньше. Зато Рон всё ещё сидел напротив, сгорбившись над своей тарелкой. Он не ел. Его рыжие волосы были взъерошены больше обычного, а лицо — хмурым и непривычно бледным. Уизли методично водил ложкой по овсянке, рисуя в ней бессмысленные узоры, и смотрел куда-то сквозь еду.   — Рон, — тихо позвала Гермиона.   Её голос прозвучал мягко, но в этой гнетущей тишине он показался ей самой громкой нотой. Рон вздрогнул всем телом, словно его вырвали из глубокого сна или неприятного воспоминания. Он резко вскинул голову, и их взгляды встретились. В его карих глазах Гермиона увидела целый ураган эмоций: колючую обиду, тёмную, почти неконтролируемую злость и где-то на самом дне — искреннее, грызущее беспокойство за неё. Это последнее чувство кольнуло её в самое сердце.   — Нам нужно поговорить.   Рон медленно отложил ложку. Звук металла о фарфор показался оглушительным. Он скрестил руки на груди, словно пытаясь закрыться от неё и от всего мира.   — О чём тут говорить? — его голос был низким и хриплым от сдерживаемого гнева. — Ты видела, как этот хорёк на тебя пялился? Чего он уставился? Как будто ты экспонат в музее, чтоб его...   Гермиона вздохнула. Она чувствовала невероятную усталость, но сейчас ей нужно было быть сильной — за двоих. Она накрыла его сжатый кулак своей тёплой ладонью.   — Рон, послушай меня. Он просто смотрел. Это ничего не значит. — Просто смотрел? — он резко вырвал руку и вскочил. Скамья с грохотом отъехала назад. — Он пялился на тебя! И как он это делал... — Рон запнулся, подбирая слова, и его уши предательски покраснели. — Как будто ты... его! Как будто у него есть на это право!   Гермиона почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок страха. Образ Малфоя из вчерашнего утра — расслабленного, но с хищным блеском в глазах — встал перед ней как живой. Но она заставила себя говорить спокойно и твёрдо, подавляя внутреннюю дрожь:   — Как будто я его? — она издала короткий, сухой смешок, в котором не было и тени веселья. — Ты серьёзно? Он смотрит на меня с такой брезгливостью, будто я что-то, во что он вляпался в ботинком по дороге из подземелий. Не льсти ни ему, ни себе. Его «право» — это право чистокровного урода смотреть свысока на тех, кто ему не ровня. И если ты думаешь иначе... то ты ещё глупее, чем кажешься. Рон замер. Ярость схлынула так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь звенящую пустоту и обиду. — Гермиона... — он покачал головой, словно не веря своим ушам. Его голос был тихим и надломленным. — Я просто хотел... защитить тебя. А ты... ты ударила меня словом. За мою заботу? Он горько усмехнулся, но в его глазах не было веселья, только боль. — Может, я и глупец. Но я хотя бы честен в том, что вижу угрозу. В отличие от тебя.    Гермиона уже открыла рот, чтобы возмутиться, чтобы сказать, что он не имеет права так с ней говорить, что она сама прекрасно во всём разбирается... но слова застряли в горле. Девушка увидела не гнев в его глазах, а глубокую, искреннюю обиду. И её собственная резкость, её ядовитое «глупее, чем кажешься» обрушились на неё ледяной волной. Она действительно перегнула палку. Слово «глупый» эхом отдалось в её собственной голове, и она внутренне поморщилась. — Рон... — выдохнула она. Гермиона подалась вперёд на скамье, её плечи поникли. — Ты прав. Полностью прав. Я... я не должна была этого говорить. Это было... низко и несправедливо с моей стороны. Она осторожно коснулась его руки, глядя ему прямо в глаза. — Прости меня. Правда. Я отреагировала ужасно. Ты... вы все — моя семья. Я знаю, что могу доверять вам безоговорочно. А я... я тебя обидела. Её голос стал мягче, успокаивающим. — Но всё хорошо, правда. Я... я обещаю, если Малфой выкинет что-то или если я просто почувствую себя некомфортно, я сразу же тебе расскажу. Не буду держать это в себе. Она слабо улыбнулась и кивнула на его тарелку, где остывала овсянка. — А теперь, может, ты всё-таки вернёшься и доешь свою овсянку? А то она совсем остыла, а ты всегда говорил, что холодная овсянка — это преступление против кулинарии. Грейнджер издала тихий, благодарный смешок, радуясь, что смогла немного разрядить обстановку. Рон долго смотрел на её руку, коснувшуюся его ладони. Он всё ещё чувствовал укол от её слов, но искренность в её глазах и это простое прикосновение делали его гнев невозможным. Уизли тяжело вздохнул, и его широкие плечи, до этого напряжённые, немного опустились. Он не сказал ничего. Вместо этого медленно, словно нехотя, опустился обратно на скамью рядом с ней. Взяв ложку, парень помешал остывшую овсянку, глядя в неё так, будто искал там ответы. — Когда я увидел, как он на тебя смотрит... я просто... — Рон оборвал себя, мотнув головой. Затем он всё же посмотрел на неё, и в его взгляде смешались облегчение и упрямая забота. — Ладно. Я... тебе верю. Но если этот хорёк хоть пальцем тебя тронет... Он не закончил угрозу, но она повисла в воздухе, тяжёлая и вполне реальная. — Я знаю. И я обещаю, что не буду геройствовать. Если что-то случится — ты первый, кто об этом узнает.  Она мягко улыбнулась ему — не той усталой, вымученной улыбкой, а настоящей, тёплой, от которой в уголках её глаз появились морщинки. После этого Грейнджер медленно убрала свою руку, давая понять, что момент уязвимости прошёл и они возвращаются в норму. Рон кивнул и его плечи окончательно расслабились. Он взял ложку и с преувеличенным вздохом уставился в свою тарелку с остывшей овсянкой. — Ну, раз уж мы во всём разобрались... может, мне стоит превратить эту кашу во что-то более съедобное? Например, в приличный английский завтрак с беконом и яичницей? Гермиона тихо рассмеялась, и этот звук, казалось, разогнал последние остатки мрачной атмосферы. — Только попробуй. И я доложу об этом профессору Макгонагалл как о несанкционированной трансфигурации пищи. К тому же, — она кивнула на его тарелку, — ты же знаешь правила. Домовые эльфы очень стараются, и обижать их нельзя. Рон скорчил гримасу, но спорить не стал. Он просто взял ложку и принялся за овсянку. Напряжение спало. Они снова были просто Роном и Гермионой, завтракающими в Большом зале и обсуждающими правила Хогвартса. Но теперь между ними было что-то новое — молчаливое обещание защищать друг друга.                                        

***

      После завтрака Гермиона отправилась в Хогсмид. Утро выдалось по-настоящему зимним: морозным и пронзительно-ясным. Снег скрипел под её ботинками с каждым шагом, а колючий ветер тут же забрался под пальто, заставив её плотнее запахнуть воротник и натянуть шарф до самого носа.   Вокруг царила предпраздничная суета: из труб уютных домиков валил дымок, витрины магазинов были украшены гирляндами и еловыми ветками, а в воздухе смешались запахи древесного дыма от каминов и сладкой выпечки из «Сладкого королевства». Но Гермионе было не до праздничной атмосферы. Её мир сузился до одной-единственной цели.   Она направилась прямиком в книжный магазин «Фолианты и свитки». Внутри царил привычный полумрак и густой запах старой бумаги, пыли и воска для полировки полок. Этот аромат всегда успокаивал её раньше, но сегодня казался слишком тяжёлым и удушливым.   Не теряя ни секунды, она быстро прошла вдоль высоких стеллажей. Её взгляд цепко выхватывал нужные названия из сотен корешков: «Древние проклятия крови: природа и противодействие», «Магия рода: защита и кара», «Артефакты чистокровных: амулеты и талисманы». Пальцы дрожали от нетерпения и волнения, когда она снимала книги с полок одну за другой.   Она набрала целую стопку тяжёлых фолиантов в потёртых кожаных переплётах, даже не глядя на цену и не обращая внимания на то, как оттягивает руки этот груз знаний и ответственности.   Продавец, пожилой волшебник с седой бородой, которую он по случаю Рождества украсил серебристой мишурой, оторвался от потрёпанного гроссбуха и с добродушной улыбкой посмотрел на высокую стопку книг. — Тяжёлый у вас будет багаж перед каникулами, мисс Грейнджер, — заметил он. Гермиона лишь коротко кивнула, аккуратно выкладывая фолианты на прилавок. Её пальцы слегка дрожали. — Знаю. Её голос прозвучал отстранённо. Она даже не подняла глаз. Продавец перестал улыбаться. Он склонил голову набок, внимательно глядя на её бледное, напряжённое лицо. — Плохие книги для плохих времён? Гермиона вздрогнула и наконец подняла на него взгляд. На мгновение в её глазах промелькнула растерянность, словно она забыла, где находится. Но она тут же взяла себя в руки и слабо улыбнулась.  — Надеюсь, что нет. Просто... хочу быть во всеоружии. Не дожидаясь ответа, она быстро достала из сумки мешочек с галлеонами и положила его на прилавок рядом с книгами. Продавец молча начал отсчитывать сдачу. Гермиона уже мысленно листала страницы ещё не открытых книг в поисках ответа, который, как она боялась, мог ей не понравиться. Расплатившись, она прижала тяжёлые фолианты к груди и поспешила к выходу. Дверной колокольчик звякнул ей вслед, но она этого уже не услышала. Путь до замка показался ей бесконечным: руки немели от холода и тяжести ноши, а мысли лихорадочно метались вокруг предстоящего поиска. Вернувшись в замок, Гермиона сразу направилась в свою комнату в Башне старост. Закрыв за собой дверь, она с облегчением выдохнула и опустила тяжёлые свёртки на кровать. Разложив книги на столе, она на мгновение замерла, глядя на обложки. «С чего начать?» — пронеслось в голове. Она знала: сейчас главное — собрать как можно больше сведений о проклятии Блэков. Но вместе с этим знанием тяжким грузом давило другое. В глубине души зрела мысль о будущем, об исходе, который ждёт их всех. Гермиона помнила о крестражах и о том, где они находятся, что было их единственным преимуществом в борьбе с Тёмным Лордом. Понимала, что им нужно успеть победить его до того, как произойдёт непоправимое. Она помнила всё: и план Дамблдора, и то, что именно Снейп убьёт директора, связанный Непреложным обетом с Нарциссой. И помнила, почему Малфой так и не сможет исполнить поручение Лорда. «Я должна поговорить с Гарри», — решила она. — «Но не сейчас. Не о Малфое. Я обещала ему молчать». Эта тонкая нить доверия между ними была хрупкой, но Гермиона чувствовала: если она её порвёт, всё будет потеряно. Грейнджер села за стол и открыла первую книгу, но слова тут же поплыли перед глазами — усталость брала своё. Она поняла, что сегодня уже ничего не сможет придумать. Нужно отдохнуть. «Когда приеду домой... там будет время подумать», — сказала она себе.                                                                                                            

***

      Вечерний полумрак окутал платформу 9¾. Воздух был пропитан запахом озона, мокрого камня и дымного пара от уходящего вдаль Хогвартс-экспресса. Студенты спешили к своим семьям, гомон голосов смешивался со скрипом тележек с багажом. Гермиона стояла рядом с Гарри и Роном, поправляя шарф. Джинни нетерпеливо переминалась с ноги на ногу неподалёку, высматривая в толпе Перси, который должен был встретить её. Поттер, в отличие от многих, не выглядел расстроенным. На его лице играла широкая улыбка. — Ну что, до встречи через пару недель? — сказал он. — Миссис Уизли, наверное, уже украсила весь дом и наготовила столько, что мы не съедим и за месяц. Парень говорил с искренним воодушевлением  с радостью предвкушая уют и тепло Норы, которая уже успела стать для него настоящим домом. Джинни, услышав разговор, подошла ближе. В её глазах читалась искренняя грусть. — Я буду скучать, — просто сказала рыжеволосая, крепко обнимая подругу. — Рождество без тебя будет совсем не таким. Никакого тебе «Гарри, надень свитер» или «Рон, перестань есть сладости перед ужином». Она отстранилась и посмотрела на Гермиону, и в её взгляде появился знакомый упрямый огонёк. Джинни умоляюще сложила руки, превращаясь из просто грустной подруги в маленькую девочку, выпрашивающую сладость. — Гермиона, может, всё-таки подумаешь? Заглянешь к нам хоть на денёк? На обед? Пожалуйста! — её глаза, полные надежды, были красноречивее любых слов. Грейнджер вздохнула, но не смогла сдержать улыбки. Она знала этот взгляд. Устоять было невозможно. — Джинни, ты же знаешь, я хотела бы побыть с родителями... Но... я подумаю. Может быть, получится вырваться на пару часов. Если они не запланируют что-то на это время. Лицо Джинни тут же просияло, словно на него направили луч Люмоса. Она снова бросилась обнимать Гермиону, на этот раз ещё крепче. — Правда? Это было бы потрясающе! Я скажу маме, чтобы она приготовила твой любимый пирог! Рон, наблюдавший за этой сценой, лишь закатил глаза и пробурчал что-то про «девичьи нежности», но его собственные губы предательски дрогнули в улыбке.       Попрощавшись с друзьями, Гермиона последний раз махнула им рукой и, подхватив свой чемодан, быстро пошла к выходу в маггловский Лондон. Сердце билось чаще от предвкушения встречи с родителями. Четыре года... казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она наложила на них Обливейт, чтобы спасти их жизни. Теперь всё должно быть иначе, в этой жизни. И мысль о том, что она, увидит друзей до конца каникул, грела её сердце. Такси везло её по знакомым улицам тихого пригорода. С каждым поворотом волнение нарастало, превращаясь в тугой комок в горле. Она смотрела в окно на мигающие рождественские гирлянды в чужих окнах, и ей казалось, что она смотрит фильм о чьей-то чужой жизни. Когда машина остановилась у знакомого двухэтажного дома с аккуратно подстриженной живой изгородью, Гермиона замерла. Свет горел только в окне гостиной, отбрасывая на снег тёплое золотистое пятно. Она расплатилась с водителем и осталась стоять на тротуаре, не в силах сделать последний шаг. «Это мой дом», — напомнила она себе. «Они ждут меня». Глубоко вздохнув, она подхватила чемодан и пошла по дорожке к крыльцу. Рука с ключом дрожала так сильно, что она не смогла попасть в замочную скважину. Вместо этого Гермиона подняла руку и трижды тихо постучала в дверь. Секунды ожидания показались ей часами. Внутри послышались шаги. — Я открою! — донёсся до боли знакомый голос отца. Дверь распахнулась. На пороге стоял мистер Грейнджер. На его лице сначала отразилось удивление, а затем — безграничная, чистая радость. — Гермиона! — выдохнул он. В ту же секунду из-за его спины вынырнула миссис Грейнджер. — Дорогая! Ты так поздно! Мы не ждали тебя раньше завтрашнего утра! Они оба шагнули к ней одновременно. Отец забрал у неё чемодан, а мать заключила дочь в такие крепкие объятия, что Гермиона едва могла дышать. И вот тогда плотина рухнула. Все четыре года страха, одиночества и постоянной угрозы выплеснулись наружу. Она уткнулась лицом в плечо матери и разрыдалась — громко, некрасиво, сотрясаясь всем телом. — Мам... пап... — только и могла шептать она между всхлипами. — Я так скучала... Простите... Я просто не могу… Родители переглянулись над её головой с лёгкой тревогой. Они не привыкли видеть свою всегда собранную и сильную дочь такой растерянной и эмоциональной. — Ну что ты, милая, — ласково сказала миссис Грейнджер, гладя её по волосам. — Мы здесь. Всё хорошо. Ты просто устала с дороги. — Да, котёнок, — голос отца тоже дрогнул от нежности. Он неловко похлопал её по спине второй рукой. — Это просто от радости. Мы тоже ужасно соскучились. В этот момент из темноты гостиной донёсся громкий и требовательный мяв. В круг света от дверного проёма ступил огромный рыжий кот. Он смерил Гермиону оценивающим взглядом, фыркнул и с видом короля, снизошедшего до подданных, подошёл и боднул её ногу. — Живоглот! — воскликнула Гермиона, присаживаясь на корточки. Слёзы снова навернулись на глаза, но теперь уже от смеха. Она запустила пальцы в его пушистую шерсть за ухом. — Ах ты, пушистый засранец! Ты даже не представляешь, как я по тебе скучала! Кот громко заурчал, требовательно подставляя бока под её ладонь. — Кажется, он тоже скучал, — улыбнулся мистер Грейнджер, пропуская дочь в дом. В холле пахло хвоей и корицей — запахом настоящего Рождества. — Он отказывался есть консервы из тунца от кого-либо другого. — Только потому, что ты не умеешь их правильно открывать! — фыркнула Гермиона, поднимаясь на ноги и вытирая последние слёзы. Она чувствовала себя опустошённой, но невероятно счастливой. Мать тут же засуетилась: — Ты же голодная с дороги! Немедленно мыть руки и за стол! У нас сегодня ростбиф и твой любимый йоркширский пудинг. Ужин прошёл в тёплой суете. Гермиона рассказывала родителям об учёбе. Она говорила о сложных экзаменах в конце года, но поспешно добавила, что уверена в своих силах, чтобы успокоить нахмурившуюся мать. Грейнджер с восторгом описывала новые заклинания на уроках Чар и о том, как ей нравится гербология и древние руны. Опустив информацию о надвигающейся магической войне.  «Не нужно их волновать, в этот раз все будет хорошо, я не позволю им себя забыть». — Пронеслось в голове девушки. Родители с восторгом слушали о «школе-пансионе», задавали сотни вопросов об учителях и расписании. Гермиона ловила каждое их слово, каждую интонацию, впитывая эти обыденные детали как величайшее сокровище. Она смотрела, как мать подкладывает ей на тарелку ещё пудинга, как отец увлечённо рассказывает о новом пациенте со сложным случаем... Это была нормальная жизнь. Позже, когда посуда была вымыта, она поднялась в свою комнату. Всё было на своих местах: книги на полках рассортированы по алфавиту (мама!), плакаты на стенах те же самые. Гермиона села на кровать и огляделась по сторонам. Впервые за это время она чувствовала не тяжесть миссии на плечах, а покой. Она была дома. И пусть за окном зарождалась магическая война, здесь, в этой комнате, под мурлыканье свернувшегося у неё в ногах Живоглота, всё было правильно. Она справится. Ради этого момента стоит бороться.       Неделя каникул пролетела в уютном, почти осязаемом тумане. Гермиона сознательно погрузилась в этот кокон нормальности, впитывая каждый момент. Она помогала матери украшать ёлку, споря о том, куда лучше повесить старый, немного облезлый шар. Она часами сидела с отцом в его кабинете, слушая его рассказы о сложных случаях на работе и делая вид, что её так же увлекает стоматология, как и раньше. Они вместе смотрели рождественские фильмы, смеялись над глупыми шутками, и на короткие мгновения Гермиона почти забывала. Почти. Потому что реальность всегда ждала её. Пока дом спал, она доставала из-под кровати свой тайный блокнот и до рассвета просчитывала варианты: комбинации защитных заклинаний, слабые места родовой магии Блэков, план по уничтожению крестражей. Эта реальность пряталась в её чемодане, между страницами книг и фолиантов, и жила в строчках мелкого почерка, которые она стирала и писала заново в поисках решения.  И вот сейчас снова, когда дом погрузился в сонную тишину рождественской ночи, а за окном тихо падал снег, Гермиона лежала на своей кровати с книгой в руках, и кокон лопнул. Она вздохнула и захлопнула «Анатомию тёмных проклятий». От резкого звука Живоглот, дремавший в изножье кровати, недовольно приоткрыл один глаз и презрительно мяукнул. Она даже не обратила внимания. Её взгляд был прикован к блокноту на коленях. Страница была исписана мелким, убористым почерком — результат недельных поисков по всем доступным ей источникам, включая запретную секцию библиотеки Хогвартса перед отъездом. Под заголовком «Теоретически возможные решения (маловероятные)» шёл список артефактов. Список, который вызывал у неё лишь глухое раздражение и тоску. Первым значился Амулет Равновесия. Согласно легендам, он мог поглощать излишки нестабильной магии, выступая своего рода фильтром. Но это было всё равно что лечить лихорадку, просто накладывая холодный компресс. Даже если бы она нашла его — а последнее упоминание об амулете терялось где-то в албанских горах, превращая поиски в погоню за призраком, — это дало бы лишь отсрочку. Проклятие, вплетённое в саму суть рода Блэков, рано или поздно перегрузило бы любой накопитель. Это был костыль, а не лекарство. Далее шла Чаша Исцеления, или Котёл Керидвен. Теоретически, она могла очистить любую жидкость от магических примесей. Если бы удалось выделить проклятую часть магии Малфоя... Гермиона горько усмехнулась. Эта идея рушилась о первый же вопрос: как? Как извлечь проклятие, не убив носителя? Сама чаша считалась уничтоженной ещё в четырнадцатом веке. Миф. Легенда. Пустая надежда. Оставался еще один вариант — Клинок Разделения. Ритуальный кинжал, способный отсечь чужеродную магию от ядра волшебника. Звучало как спасение, но описание процедуры в древнем гримуаре заставляло кровь стыть в жилах. Процедура описывалась как «невероятно болезненная и фатальная в девяносто девяти случаях из ста». Это была не операция по спасению жизни, а смертельная лотерея. Попасть в коллекцию французского чистокровного рода, где хранился клинок, было сложнее, чем ограбить Гринготтс, но даже эта сложность меркла перед главным риском — убить Малфоя собственными руками в попытке спасти его от безумия. Она закрыла блокнот и прижала ладони к лицу. Три пути. И все три вели в тупик. Один требовал невозможного чуда, второй был всего лишь сказкой, а третий предлагал мучительную смерть вместо медленного угасания разума. Выбор без выбора. Полное бессилие.   От этих безрадостных фактов начала пульсировать боль в висках, и Гермиона с глухим стуком уронила блокнот на пол. Она чувствовала себя в ловушке, зажатой между ледяным отчаянием и бременем знания. Грейнджер знала будущее, но это знание было бесполезным, как сломанная волшебная палочка. Она не могла спасти Малфоя. И даже если бы могла, стала бы? Этот вопрос, который она так старательно гнала от себя всю неделю, вернулся с новой, сокрушительной силой. Но на этот раз он не прозвучал как сомнение. Он прозвучал как приговор. Ответ на него был уже дан еще тогда, в первый день в Большом Зале и он обжигал её изнутри, заставляя чувствовать себя ответственной за чужую судьбу. Да. Стала бы. Это было её бремя, её крест, который она взвалила на себя в тот момент, когда всё поняла. Помочь Малфою — это стало её первой, почти невыполнимой целью в этом новом-старом мире. «Это бесполезно», — прошептала она в пустоту комнаты, и её голос утонул в сонной тишине. Мысли, словно стая ворон, нахлынули с новой силой. Даже если бы проблема с Малфоем решилась чудом — а это было невозможно, это был тупик, — это не меняло главного. Это была лишь одна битва в бесконечной войне. Тёмный Лорд. Знание о крестражах жгло её изнутри раскалённым железом. Она знала всё: диадема, медальон, чаша, змея, кольцо... Гарри. Грейнджер знала, как их уничтожить. Но знание их местоположения не давало ответа на главный вопрос: как им троим подобраться к ним? Как победить самого могущественного тёмного волшебника столетия? Как сражаться с армией Пожирателей Смерти? «Я должна поговорить с Гарри», — эта мысль билась в голове в такт пульсу, вытесняя все остальные. Но как? Как обрушить на него всю эту правду? Сказать: «Гарри, я знаю будущее. Я знаю, что ты должен умереть»? Это сломает его. Уничтожит ту искру надежды, что ещё тлела в нём после смерти Сириуса. Нет. Это было бы равносильно убийству. «Нет», — решила Гермиона после долгих минут раздумий. Её взгляд, до этого блуждавший по тёмному потолку, стал сосредоточенным и твёрдым. Решение пришло само собой, простое и единственно верное. Она не могла спасти Малфоя. Не сейчас. Но она могла спасти мир. И она начнёт с малого. Она не скажет ему про смерть Дамблдора или про Непреложный обет Снейпа. Это подождет. Но она может рассказать ему о крестражах. О том, что она провела целое лето в библиотеке и нашла информацию о них. Гермиона докажет ему их существование фактами. Расскажет про дневник Реддла. «Это даст нам цель», — думала она, чувствуя, как ледяная хватка паники понемногу ослабевает. — «План действий». С этим планом — планом того, как она начнёт раскрывать правду — Гермиона наконец-то провалилась в глубокий сон без сновидений. А когда она проснётся, ей нужно будет отправиться в Нору, чтобы наконец-то поговорить с Гарри. Именно этот разговор станет началом её пути к поставленной цели — помочь Малфою. И для достижения этой цели им нужно было выиграть войну.                                                                

***

      Прибытие в «Нору» было похоже на погружение в тёплый, пахнущий имбирём, древесной стружкой и яблочным пирогом водоворот. После стерильной тишины родительского дома, где каждый звук был под контролем, оглушительный грохот кастрюль с кухни, басовитый смех мистера Уизли из сарая и пронзительные вопли близнецов, доносящиеся со второго этажа, казались почти нереальными. Это была жизнь во всей её хаотичной полноте, и Гермиона впитывала её, как иссохшая земля — живительную влагу. Первым её встретила миссис Уизли. Стоило Гермионе переступить порог, как она тут же оказалась в крепких, пахнущих корицей объятиях. — Гермиона, дорогая! Как же ты подросла! И похудела совсем, тебя что, мама не кормит? — запричитала Молли, отстранившись и держа её за плечи. В её глазах читалась искренняя материнская забота. Она легонько коснулась щеки Гермионы. — Ты выглядишь немного уставшей. Ничего, у меня для тебя есть особое укрепляющее зелье с шиповником, будешь пить его перед сном. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает комок. Эта простая, бытовая забота показалась ей чем-то невероятно ценным и хрупким. Она заставила себя улыбнуться. — Спасибо, миссис Уизли. Я... я тоже очень рада вас видеть. В этот момент из-за угла вынырнул мистер Уизли, поправляя очки, съехавшие набок от возбуждения. — А, Гермиона! Добро пожаловать! Фред и Джордж только что пытались зачаровать садового гнома, чтобы он полол грядки. Представляете, какая экономия труда? Правда, пока что гном просто бегает кругами и поёт похабные песенки, но это уже шаг вперёд! Он рассмеялся своим добродушным смехом, и напряжение, сковывавшее Гермиону, немного отпустило. Здесь всё было так знакомо, так правильно. Но именно эта правильность делала грядущее ещё более страшным. Она смотрела на Фреда, который стоял позади отца — живого, здорового, его рыжая шевелюра торчала во все стороны, а на щеке красовалось пятно муки, видимо, оставшееся после очередного кулинарного эксперимента. В её памяти он всё ещё лежал безжизненный в руинах Хогвартса... Она не смогла сдержаться. Когда Фред, широко улыбаясь, шагнул к ней для обычного приветственного похлопывания по спине, она сделала то, чего никогда бы не позволила себе раньше. Грейнджер бросилась ему на шею и сжала так крепко, что у него перехватило дыхание. — Ого! Полегче, Миона! Ты меня задушишь! Что это на тебя нашло? — сдавленно просипел он, но в его голосе звучало скорее удивлённое веселье, чем недовольство. Гермиона лишь уткнулась носом в его плечо, чувствуя под пальцами тепло его кожи и ровное биение сердца. Живой. Он здесь. И будет жить. Она отстранилась так же резко, как и обняла, и быстро вытерла предательски блеснувшие в глазах слёзы, пытаясь выдать их за радость. — Просто я очень рада вас всех видеть, — пробормотала она, избегая его взгляда. Это вызвало небольшую волну замешательства. Джордж хмыкнул, приподняв бровь в своей фирменной манере, и толкнул брата локтем в бок. Миссис Уизли посмотрела на них с тёплой, понимающей улыбкой, словно списав всё на девичьи причуды. Но никто не стал допытываться. Здесь, в «Норе», эмоции были такой же нормой, как и магия.         Вечером гостиная превратилась в эпицентр контролируемого хаоса. Это был настоящий побег от реальности, маленький островок безопасности перед бурей. Никто не упоминал ни Тёмного Лорда, ни предстоящую войну. Все просто отдавались празднику: ели до отвала пироги миссис Уизли, пили сливочное пиво до лёгкой икоты, слушали потрескивающие пластинки Селестины Уорбек. Гарри и Джинни сидели на продавленном диване, переплетя пальцы. Они не стеснялись родителей, полностью поглощённые друг другом. Рон долго собирался с духом. Он ёрзал на диване рядом с Грейнджер, шумно отхлёбывая сливочное пиво так, что пена оставалась на его верхней губе. Гермиона делала вид, что полностью поглощена книгой по истории магии, хотя не прочла ни строчки. Буквы плясали перед глазами, а сердце билось где-то в горле — но не от романтического волнения, а от предчувствия неловкого разговора, который она хотела предотвратить любой ценой. — Слушай, Гермиона... — наконец выдавил он, слегка покачиваясь. Его уши стали совершенно пунцовыми, соперничая цветом с волосами. Он даже немного наклонился к ней, обдав запахом сладкого напитка и вызывая у неё внутренний стон. — Я тут подумал...Он замолчал, судорожно сжимая кружку побелевшими костяшками пальцев. В этот момент на Гермиону нахлынула волна воспоминаний из другой жизни: бесконечные ссоры, недопонимание, тот поцелуй в Тайной комнате, который был скорее актом отчаяния, чем любви, и последовавшая за этим пустота. Она видела тысячи вариантов их будущего, и ни один из них не заканчивался «долго и счастливо». Это была трата времени и душевных сил, которых у неё почти не осталось. Она уже собиралась мягко прервать его, когда спасение пришло с неожиданной стороны. Джинни, которая всё это время наблюдала за братом с лукавой улыбкой, резко выпрямилась. Её взгляд метнулся к отцу, который как раз рассказывал Биллу о новом способе зачарования садовых инструментов. — Пап! — громко крикнула она, вскакивая на ноги. Все разговоры в гостиной мгновенно стихли. — Смотри! Кажется, в твоей тарелке флоббер-червь и он пытается сбежать! Все головы повернулись к мистеру Уизли. Тот удивлённо посмотрел на свою тарелку, потом на дочь, затем снова на тарелку, где мирно лежал кусок пирога. — Что? Нет, милая, это просто корочка свернулась... — начал он, но было поздно. Этого мгновения замешательства хватило с лихвой. Рон вздрогнул, словно выходя из транса, и растерянно моргнул, глядя то на сестру, то на отца. Гермиона воспользовалась паузой. Она аккуратно отложила книгу на подлокотник и мягким, но уверенным движением накрыла его судорожно сжатую руку своей ладонью. Тепло её кожи контрастировало с холодным фарфором его кружки. Она заглянула ему прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю теплоту дружеской привязанности, на которую только была способна. — Рон, — начала она тихо, чтобы слышал только он. Её голос был спокоен и твёрд. — Послушай меня. Ты мой лучший друг. Самый верный, самый надёжный человек, которого я знаю. И эта дружба для меня дороже всего. Давай останемся друзьями, хорошо? Такими, как сейчас. Мне этого достаточно. Правда. В глазах Рона промелькнула целая гамма эмоций: сначала надежда, которая тут же сменилась горьким разочарованием, а затем — странное облегчение. Будто с него свалился груз, который он сам на себя взвалил. Он шумно выдохнул, плечи его опустились. На его лице на секунду проступило знакомое обиженное выражение, которое всегда появлялось, когда реальность не совпадала с его желаниями. Но оно было мимолётным. Почти сразу же оно сменилось кривоватой усмешкой, очень похожей на ухмылку близнецов. — Ну да, конечно, — пробормотал он, отводя взгляд и забирая у неё свою руку, чтобы почесать затылок. — Друзья. Я так и хотел сказать. Ложь была очевидна обоим. Они оба знали, что он собирался сказать совсем другое. Но друзья приняли эту ложь. Потому что иногда правда слишком сложна, а дружба требует жертв. Приняв это решение, они сохранили самое ценное, что у них было. Когда веселье достигло своего пика, и Джордж запустил пакет со взрывающимися конфетами, от чего все с визгом разбежались по углам, Гермиона поняла, что момент настал. Шум, смех, суматоха — лучшего прикрытия не найти. Она легонько коснулась плеча Гарри, который в этот момент, забыв обо всём, целовал Джинни в макушку. — Гарри, можно тебя на минутку? — прошептала она ему на ухо. — Надо поговорить. Это важно. Поттер посмотрел на неё с лёгким недоумением, но кивнул. Он поднялся вслед за ней по скрипучей лестнице, провожаемый весёлым свистом Фреда из гостиной. Они прошли в маленькую комнату под крышей, которую Уизли выделили для Гарри. Как только Гермиона плотно закрыла дверь, отрезая звуки праздника — смех, музыку и звон бокалов, — атмосфера изменилась. Тишина стала осязаемой, почти давящей. — Гарри, присядь, пожалуйста, — начала она серьёзно, сама оставаясь стоять у двери, словно боялась, что не сможет высказать всё, если будет сидеть. Он послушно опустился на край узкой кровати, глядя на неё снизу вверх встревоженно. Его зелёные глаза, обычно полные любопытства, сейчас выражали лишь настороженность. — Помнишь... про дневник Тома Реддла? — осторожно начала Гермиона, сцепив руки перед собой, чтобы унять дрожь в пальцах. — Про второй курс? Ты говорил, как он попал к Джинни. И как он... влиял на неё. Лицо Гарри мгновенно помрачнело, став жёстче. Воспоминания явно были неприятными. — Конечно, помню, — глухо ответил он, отводя взгляд. — К чему ты это? Гермиона сделала несколько шагов вперёд и остановилась прямо перед ним. — А теперь вспомни сам дневник. Подумай о нём, Гарри. Не просто как об истории, а как о предмете. Вспомни, как он работал. Ты писал в нём, и он отвечал тебе. Он показывал тебе свои воспоминания. О Тайной комнате. Он был... живым. В нём была воля, сознание. Это был не просто зачарованный пергамент, который реагирует на слова. Это было нечто большее. Почему? Она замолчала, давая ему время осмыслить её слова. Гарри нахмурился, его лоб прорезала вертикальная складка. Он действительно задумался, перебирая в памяти события трёхлетней давности. — Потому что внутри него была личность, — тихо продолжила Гермиона, отвечая на свой же вопрос. — Том Реддл. Часть его. Частичка души. Гарри молча ждал продолжения, его тревога нарастала с каждой секундой. Он чувствовал, что они подошли к чему-то фундаментальному, к чему-то, что меняет всё. — Потому что это был не просто артефакт, Гарри, — произнесла она ещё тише, но каждое слово прозвучало отчётливо в наступившей тишине. Она сглотнула, собираясь с силами. — Это был крестраж. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и чужеродное. Оно звучало неправильно, зловеще. Гарри вздрогнул, будто от физического удара. Он непонимающе уставился на неё. — Крестраж? — переспросил он, словно пробуя слово на вкус. — Я никогда о таком не слышал. Это какая-то тёмная магия? — Да, — кивнула Гермиона, делая глубокий вдох. — Самая тёмная. Настолько, что её вымарали из большинства книг. Но я провела всё лето в библиотеке. Я искала ответ на вопрос, как Волан-де-Морт смог выжить после того проклятия. Я перелопатила сотни пыльных томов. И я нашла… Чтобы обрести бессмертие, он совершил самое страшное. Он расколол свою душу. Разорвал её на части. И спрятал эти осколки в разные предметы. Эти предметы и называются крестражами. Гарри недоверчиво качал головой, отказываясь верить. Это было слишком чудовищно, чтобы быть правдой. — Расколоть душу... это же... это невозможно. Это... это отвратительно. — Для этого нужно совершить убийство, — глухо добавила Гермиона, опускаясь на колени перед ним, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Её собственный взгляд был полон мрачной решимости. — Убийство разрывает душу. А затем, с помощью тёмного ритуала, можно заключить этот разорванный кусок в объект. Именно поэтому твой шрам болит, когда рядом Волан-де-Морт. Часть его души находится внутри тебя, Гарри. Дневник был одним из таких осколков. И если мы хотим победить его по-настоящему, навсегда... нам нужно найти и уничтожить их все. Каждый. Абсолютно каждый. Только тогда его можно будет убить. Гарри долго молчал. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, словно видел их впервые. Гермиона не торопила его. Она знала, что дала ему слишком много информации для одного раза. Воздух в маленькой комнате был тяжёлым и неподвижным. Наконец Гарри поднял голову. Его взгляд, направленный на неё, был полон не ужаса, а какой-то горькой, взрослой усталости. — Значит, он... расчленил себя? — голос Гарри был тихим, но в нём звенела сталь. — Ради власти? И один из этих... крестражей... во мне? Он машинально коснулся своего шрама кончиками пальцев, как делал всегда, когда думал о Волан-де-Морте. В этот жесте было больше отвращения к себе, чем боли. Гермиона медленно кивнула, её собственное сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Да, Гарри. Именно поэтому твоя связь с ним настолько сильна. Поэтому ты иногда видишь его мысли. Это не просто шрам. Это... якорь. Часть его души привязана к твоей. Гарри резко убрал руку от лба, будто обжёгся. На его лице промелькнула гримаса чистого, незамутнённого гнева — той холодной ярости, которая заставляла его идти вперёд, даже когда было страшно до дрожи. — Почему Дамблдор нам ничего не сказал? Если это правда... если он знает... почему он молчит? Этот вопрос ударил Гермиону больнее всего. Она ожидала его. Опустив глаза, она тихо ответила: — Я не знаю, Гарри. Может быть, он хотел защитить тебя. Или у него есть план, который мы пока не понимаем. Но это сейчас неважно. Важно то, что мы знаем. И теперь у нас есть цель. Поттер снова замолчал, переваривая услышанное. Страх перед неизведанным боролся в нём с привычным чувством долга. Он посмотрел на Гермиону, по-настоящему посмотрел. Увидел тёмные круги у неё под глазами, заметил, как напряжены её плечи. Он понял, чего ей стоило провести всё лето за этими исследованиями. — Ты поэтому выглядела такой уставшей летом? — спросил он уже мягче. — Из-за этого... исследования? На губах Гермионы мелькнула слабая, благодарная улыбка. Он понял. — Да. Я искала ответы. Искала способ победить его по-настоящему. И нашла только это. Путь будет долгим и страшным, Гарри. Я... я боялась тебе рассказывать. Парень тяжело вздохнул и поднялся с кровати. Он подошёл к окну и несколько секунд смотрел на заснеженный сад «Норы», где мирно горели огоньки гирлянд. Война казалась отсюда бесконечно далёкой. Затем он развернулся. Его лицо было бледным, но решительным. Мальчик, который пережил потерю родителей, Кубок огня и смерть Седрика, вернулся. Перед Гермионой стоял человек, готовый нести свой крест. — Хорошо, — произнёс он твёрдо и чётко. — Если это правда, значит, мы должны это сделать. Мы найдём способ. Сколько их может быть? Напряжение, сковывавшее Гермиону, наконец спало. Она почувствовала огромное облегчение. Он поверил. Он принял вызов. Она открыла свой блокнот, который сжимала в руках, и протянула его Гарри. — Я думаю, семь. Самое могущественное магическое число. Я составила список возможных артефактов. Вот, смотри... Они склонились над страницей при тусклом свете настольной лампы. Блокнот стал их новой картой боевых действий. Праздник внизу продолжался, но для них двоих война уже началась. Гарри взял блокнот, но его взгляд был прикован не к строчкам мелкого почерка, а к самому факту его существования. Этот маленький потрёпанный блокнот в руках Гермионы вдруг стал для него символом чего-то большего — осязаемого плана посреди хаоса. — Семь... — тихо повторил он, словно пробуя слово на вкус. Оно звучало как приговор и как обещание одновременно. Он поднял глаза на Гермиону. В них больше не было недоверия или страха, только холодная, сосредоточенная решимость. — С чего начнём? Гермиона с облегчением выдохнула. Она боялась этого разговора всю неделю, боялась увидеть в его глазах отчаяние или неверие. Но Гарри Поттер снова её удивил. Он принял удар и тут же перешёл от вопроса «почему?» к вопросу «что делать?». — Я начала с того, что уже знала, — она указала кончиком пера на первую строчку. — Дневник Тома Реддла. Мы знаем, где он сейчас. В кабинете Дамблдора, под замком. Это наше первое доказательство. Если мы сможем убедить Рона... показать ему свои воспоминания о том дне в Тайной комнате, это будет лучшим началом. Гарри кивнул, соглашаясь. Воспоминания Рона были бы бесспорным аргументом. — Дальше по списку... Кольцо Марволо Мракса. Я нашла упоминание о нём в старых газетах. Судя по статьям, оно хранилось в старом поместье Мраксов в Литтл-Хэнглтоне. Полагаю, Дамблдор нашёл его там во время расследования и забрал на хранение, как только понял его ценность. Гарри помрачнел ещё больше. Мысль о том, что директор хранит у себя такие опасные вещи, была тревожной, но логичной. — Значит, два крестража, которые нам недоступны, находятся у самого безопасного человека в мире, — заключил он. — Уже легче. Его попытка пошутить вышла мрачной, но Гермиона оценила её лёгкой улыбкой. — Не совсем так. Есть ещё один, который я могу вычислить с почти стопроцентной вероятностью. Медальон Слизерина. Его видела Батильда Бэгшот незадолго до своей смерти. И... — она сделала паузу, собираясь с духом, чтобы произнести имя, которое вызывало у неё глухое раздражение. — ...и она писала об этом в письме своей старой подруге. Подругу звали Меропа Гонт. Гарри непонимающе нахмурился. — Гонты... Погоди-ка. Это фамилия Волан-де-Морта! Его мать была из этой семьи! — Именно, — кивнула Гермиона. — А единственный известный потомок Мраксов и Гонтов, помимо Тёмного Лорда, — это Беллатриса Лестрейндж. Логично предположить, что если кто-то из Пожирателей и владеет семейной реликвией, то это она. Имя Беллатрисы повисло в воздухе, отравляя его. Оба подростка прекрасно понимали, что значит «попытаться забрать что-то у Беллатрисы Лестрейндж». Это было равносильно самоубийству. Они оба молчали, глядя на список: Дневник, Кольцо, Медальон... — Три, — прошептал Гарри, нарушая тишину. — Мы нашли три. Осталось четыре. Чаша Пуффендуя, диадема Когтеврана... змея Нагайна... и я.  Он сказал это без тени жалости к себе, просто констатируя факт. Самый страшный крестраж — тот, что невозможно спрятать в зачарованном сейфе. Тот, что ходит, дышит и чувствует. Гермиона закрыла блокнот и положила свою ладонь поверх его руки, сжимавшей обложку. Он знал про дневник, догадывался о кольце из-за Дамблдора и понимал логику с медальоном. Но остальные названия были для него пустым звуком. — Гарри, послушай, — мягко сказала она, снова беря блокнот. Её голос стал похожим на голос профессора Биннс во время особенно скучной лекции — монотонный, но полный фактов. — Я предполагаю, где могут быть остальные. Это всё артефакты основателей Хогвартса. Волан-де-Морт был одержим историей школы. Она перевернула страницу и начала быстро писать, чертя схему. — Смотри, я думаю, что чаша Пуффендуда хранится в семейном хранилище Лестрейнджей. У Тёмного Лорда не было собственного родового гнезда, поэтому для хранения крестража он мог использовать надёжные сейфы своих самых преданных соратников. Реддл, будучи наследником Слизерина, наверняка жаждал обладать реликвиями и других факультетов, чтобы доказать своё превосходство. Диадема Когтеврана пропала много веков назад. Есть легенды, что её спрятали в самом замке. Для такого помешанного на чистокровности мага, как он, это идеальный трофей. Гарри слушал внимательно, кивая. Картина становилась яснее. — А змея? Нагайна? — Это самый очевидный ход, — вздохнула Гермиона, и в её тоне прозвучало профессиональное неодобрение. — Живое существо. Постоянно рядом с ним. Идеальный страж для осколка души. И самое чудовищное доказательство того, насколько он себя не ценит. Превратить своего верного питомца, единственное существо, к которому он привязан, в сосуд для своей тёмной магии... Это за гранью даже обычной жестокости. Гарри передёрнуло от отвращения. Теперь он понимал масштаб безумия, с которым им предстояло столкнуться. Это была не просто магия, а искажение самой сути жизни. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты проделала всю эту работу... одна. Почему ты сразу мне не рассказала? В его голосе не было упрёка, только горечь и осознание того, через что ей пришлось пройти этим летом. Гермиона опустила глаза на свои руки. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы ответить. — Потому что я боялась, Гарри. Боялась твоей реакции. Что ты скажешь, что это невозможно. Или, наоборот, бросишься сломя голову искать их, не думая о последствиях. Я должна была быть уверена. У меня должны были быть факты, а не просто страшные сказки. Я хотела дать тебе не панику, а план.— Выдумывала правдоподобный ответ Грейнджер. Гарри молчал, переваривая услышанное. План. Да, именно этого ему и не хватало все эти годы — чёткого понимания, что делать дальше. Не просто реагировать на удары судьбы, а наносить ответные. — Спасибо, — наконец сказал он твёрдо. Его зелёные глаза встретились с её карими. — За то, что сделала это. За то, что нашла этот план. Теперь мы знаем правила игры. И мы будем играть по ним. Напряжение, сковывавшее Гермиону, наконец спало. На смену ему пришла волна облегчения и странного спокойствия. Самое сложное позади. Они начали. — Нам пора возвращаться, пока нас не потеряли, — сказала она, закрывая блокнот. А завтра... начнём составлять план.  Гарри кивнул. Возвращаться к празднику, смеху и поцелуям Джинни сейчас казалось неправильным, почти предательством по отношению к той тяжести, которую они только что разделили. Но он понимал правоту Гермионы. Им нужна была эта передышка.       Когда они спустились вниз, веселье было в самом разгаре. Никто не заметил ни их долгого отсутствия, ни тех невидимых теней войны, которые они принесли с собой в эту тёплую гостиную. Гермиона села рядом с Роном, чувствуя неловкость, но Рон лишь молча толкнул её локтем и протянул пакет со взрывающимися конфетами, словно ничего не произошло. Гарри сел рядом с Джинни, и та немедленно прильнула к нему. Гермиона смотрела на них всех: на шумных близнецов, на заботливую миссис Уизли, на мистера Уизли с его увлечёнными рассказами. Она позволила себе на один вечер погрузиться в эту нормальность, впитывая каждый звук смеха, зная, что впереди их ждёт нечто совершенно иное.