Тишина громче крика.

      Тихий треск поленьев в камине был единственным звуком, нарушавшим густую, вязкую тишину дома. Я сидел на полу, поджав под себя ноги, и смотрел на пляшущие языки пламени. Огонь гипнотизировал, заставляя мысли течь медленно, как расплавленный воск. Пальцы сами собой впились в волосы, сжимая их до боли. Очки, ставшие ненужными в полумраке, лежали рядом на ковре.       — Эй, Джон, ну же, приди в себя, прошу, — прошептал я в пустоту, но слова застряли в горле, так и не вырвавшись наружу. Говорил я тихо, про себя, словно боялся спугнуть хрупкое равновесие этого вечера.       Позади меня, на старом кожаном диване, тихо лежал и спал Джон. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, а лоб, даже в отблесках камина, казался неестественно бледным и влажным. Он в последнее время совсем себя не щадил, пропадая в лаборатории сутками напролет. Все потому, что мы в очередной раз поссорились. Как всегда, громко, яростно, до хрипоты. И вот результат — он просто свалился с жаром, его организм, измотанный бессонными ночами и стрессом, сдался.       Джодах, как обычно, нашел способ испариться в самый неподходящий момент. Ушел к «старине Времени» решать очередные вопросы мироздания. Удобный предлог, лишь бы не слушать нашу ругань, не видеть, как два самых близких ему существа снова впиваются друг в друга словами, острыми, как осколки стекла.       А я корил себя. Снова и снова прокручивал в голове тот последний разговор. Язык мой — враг мой. В пылу ссоры, желая ударить побольнее, я припомнил ему Сашу. Имя, которое было под запретом, которое отзывалось в его душе незаживающей раной. В тот момент я получил хорошую, звонкую пощечину. Его рука была тяжелой, а взгляд — полным такой боли и отчаяния, что у меня самого перехватило дыхание. Но сейчас, глядя на его неподвижную фигуру, я был готов отдать все, что угодно, лишь бы он был в порядке. Я бы подставил вторую щеку, получил бы еще десяток таких ударов, только бы стереть с его лица эту болезненную тень и снова увидеть привычную, пусть и язвительную, усмешку.       Как-то сладить с ним было трудно. Те редкие моменты, когда он просыпался, превращались в настоящую борьбу. Он был в бреду, отталкивал мою руку, пытался встать, бормотал что-то бессвязное про формулы и реагенты. Приходилось почти насильно вливать в него жаропонижающее и пичкать таблетками, которые он тут же пытался выплюнуть. Я держал его за плечи, заглядывал в мутные, ничего не видящие глаза и тихо уговаривал, как маленького ребенка.       — Джон, пожалуйста, выпей. Это нужно. Тебе станет легче.       Он не слышал. Или не хотел слышать.       Я снова отвернулся к огню. Пламя лизало поленья, превращая их в тлеющие угли. Как же мне сейчас не хватало его голоса. Его дурацких, порой раздражающих, но таких родных фраз. Не думал, что когда-нибудь скажу это, но я до одури скучал по его «симпапусику» или брошенному невзначай «красотке». Эти слова, которые раньше заставляли меня закатывать глаза, теперь казались чем-то бесценным, символом того, что все в порядке, что все как всегда. Что мы можем ссориться и мириться, но мы есть друг у друга.       Тихий стон с дивана заставил меня вздрогнуть и обернуться. Джон заворочался, что-то неразборчиво пробормотал во сне. Я поднялся с пола, подошел и осторожно присел на край дивана. Приложил ладонь к его лбу — все еще горячий. Я взял влажную тряпку с тумбочки и аккуратно обтер его лицо. Он на мгновение перестал метаться, его ресницы дрогнули.       — Лололошка?.. — прошептал он едва слышно, не открывая глаз.       Сердце болезненно сжалось. Он узнал мое прикосновение даже сквозь пелену бреда.       — Я здесь, Джон, — ответил я так же тихо, боясь его разбудить. — Я здесь. Спи.       Я поправил одеяло, укрывая его по самые плечи. И остался сидеть рядом, вслушиваясь в его дыхание, в треск огня, и давая себе безмолвное обещание. Когда он поправится, я найду правильные слова. Я извинюсь. И больше никогда, никогда не позволю себе зайти так далеко. Потому что тишина в этом доме, нарушаемая лишь его больным дыханием, была страшнее любой, даже самой громкой, ссоры.       Я сидел так, кажется, целую вечность, пока мерное дыхание Джона не успокоило и меня. Время растворилось в потрескивании дров и тенях, пляшущих по стенам. Я не заметил, как задремал, уронив голову на край дивана, все еще держа его руку в своей.       Пробуждение было резким, вырвавшим меня из вязкой дремы. Не стон, не шорох, а тишина. Та самая, абсолютная, которая звенит в ушах. Я рывком поднял голову. Джон лежал с открытыми глазами и смотрел на меня. Не мутным, блуждающим взглядом, как раньше, а осмысленно, хоть и с заметной усталостью.       — Сколько я так провалялся? — его голос был хриплым, слабым, словно наждачная бумага прошлась по горлу.       — Пару дней, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул от облегчения. — Как ты себя чувствуешь?       Он попытался приподняться на локтях, но тут же поморщился и откинулся обратно на подушки.       — Будто по мне проехался грузовик… дважды. Пить хочу.       Я тут же вскочил, чуть не опрокинув стул, и метнулся на кухню. Руки слегка дрожали, пока я наливал воду в стакан. Вернувшись, я осторожно приподнял его голову, помогая сделать несколько глотков. Он пил жадно, и я видел, как по его шее скользнула капля воды.       — Спасибо, — прошептал он, когда я убрал стакан. Он снова закрыл глаза. Я испугался, что он опять провалился в сон, но он заговорил, не открывая их: — Я помню… обрывки. Твой голос. И… как ты злился на меня за то, что я не пью лекарства.       — Ты был невыносим, — я позволил себе слабую улыбку, присаживаясь обратно на край дивана.       — Я всегда невыносим, — парировал он, и в его голосе проскользнула тень привычной иронии. — Но ты… ты не ушел.       Наступила тишина. Не та гнетущая, что была раньше, а другая — наполненная невысказанными словами. Я смотрел на его осунувшееся лицо, на темные круги под глазами, и комок вины снова подкатил к горлу.       — Джон… — начал я, подбирая слова. — Насчет Саши. Я не должен был. Это было низко, и я…       — Замолчи, — прервал он меня, не резко, а устало. Он открыл глаза и посмотрел на меня. В их глубине больше не было той ярости, только бездонная тоска. — Мы оба хороши, Лололошка. Оба знаем, куда бить, чтобы было больнее всего. Я тоже наговорил тебе всякого.       Он протянул руку и коснулся моей щеки, туда, куда пришелся его удар. Его пальцы были еще горячими, но уже не обжигали лихорадкой.       — Болит?       Я отрицательно качнул головой, хотя щека все еще немного ныла.       — Нет.       — Врешь, — констатировал он и убрал руку. — Мы дошли до ручки, да?       Я не ответил, лишь молча кивнул. Огонь в камине почти погас, остались лишь тлеющие красные угли, похожие на раны.       — Когда я поправлюсь, — продолжил Джон, и его голос стал тверже, — нам надо будет поговорить. По-настоящему. Без криков и обвинений. Иначе в следующий раз кто-то из нас точно не выдержит. Или я сожгу лабораторию, или ты уйдешь навсегда.       — Я не уйду, — вырвалось у меня быстрее, чем я успел подумать.       Он слабо усмехнулся, и уголки его губ чуть дрогнули.       — Вот и я о том же. Поэтому придется учиться разговаривать. А сейчас… кажется, я снова засыпаю.       Его веки отяжелели и опустились. Дыхание стало ровным и глубоким. Это был уже не лихорадочный бред, а настоящий, целительный сон. Я еще раз поправил на нем одеяло, но на этот раз не ушел к камину. Я остался сидеть рядом, положив голову на его плечо, чувствуя хрупкое, но такое важное тепло. Впереди нас ждал трудный разговор, но впервые за долгое время у меня появилась надежда, что мы сможем потушить этот пожар, оставив после себя не пепелище, а угли, из которых еще можно будет раздуть новое пламя.       Я проснулся от запаха кофе и тихого звона посуды. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, нахально бил прямо в глаза. Я поморщился, сел и понял, что всю ночь так и проспал в кресле, которое придвинул к дивану. Спина затекла, но это было неважно. Важно было то, что в доме больше не пахло болезнью и тревогой.       Джон стоял у плиты спиной ко мне. На нем была моя старая, слишком большая для него футболка, в которой он выглядел до смешного трогательно. Он двигался медленно, еще явно слабый, но уже уверенно. Услышав, что я проснулся, он обернулся.       — Доброе утро, соня, — сказал он. Голос все еще был хрипловат, но в нем уже не было и следа вчерашней слабости. — Кофе будешь? Или предпочитаешь чай с упреками за то, что я встал с постели?       — Предпочитаю, чтобы ты сел обратно, а я все сделаю сам, — проворчал я, поднимаясь и разминая затекшие плечи.       — Поздно, красотка, я уже почти все сделал, — он кивнул на две дымящиеся кружки на столе. — К тому же, я чувствую себя почти человеком. Температура спала.       Я подошел и коснулся его лба тыльной стороной ладони. И правда, почти нормальная. Облегчение было таким сильным, что я на секунду прикрыл глаза.       — Ладно, твоя взяла, — я сел за стол. — Но после завтрака — обратно в постель. И никаких лабораторий минимум неделю.       — Неделю? — он картинно закатил глаза, ставя передо мной кружку. — Ты хочешь, чтобы я умер от скуки? Это еще хуже, чем от лихорадки.       Мы молча пили кофе. Утренняя тишина была уютной, а не гнетущей. Она давала передышку, возможность собраться с мыслями перед тем самым разговором, который неотвратимо висел в воздухе.       — Лололошка, — начал он первым, не поднимая взгляда от своей кружки. — Я не хочу ждать. Давай сейчас.       Я кивнул, сердце забилось чуть быстрее.       — Я вел себя как последняя сволочь, — продолжил он, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. — Я срывался на тебя, потому что это проще, чем признать, что я не справляюсь. Лаборатория, проекты, все это… оно давит. А когда мы ссоримся, я просто ухожу туда с головой, чтобы не думать. Чтобы не чувствовать.       Он наконец посмотрел на меня.       — А ты… ты всегда рядом. И принимаешь на себя все мои удары. И словесные, и… не только. — Он снова мельком взглянул на мою щеку. — Прости меня.       — Я тоже хорош, — тихо ответил я. — Я знаю твои больные точки и бью по ним, когда хочу сделать побольнее. Это мерзко. Я не должен был упоминать Сашу. Никогда.       Джон горько усмехнулся.       — Мы оба знаем, что это имя — как красная кнопка. Ты нажал на нее, потому что я довел тебя до предела. Это не оправдывает тебя, но… я понимаю, почему ты это сделал.       Он поставил кружку и накрыл мою руку своей. Его ладонь была теплой и сухой.       — Я не хочу так больше, Ло. Я устал от этой войны. Устал от того, что дом, который должен быть крепостью, превращается в поле боя.       — И что нам делать? — спросил я, глядя на наши сцепленные руки.       — Учиться говорить, как я и сказал. И слушать. Не ждать, пока другой закончит фразу, чтобы вставить свое обвинение, а действительно слушать. И может… — он замялся, — может, стоит попросить Джодаха не сбегать каждый раз, когда у нас искрит. Иногда нам нужен третейский судья, который даст нам обоим по голове.       Я невольно улыбнулся.       — Он скорее даст по голове, а потом сбежит.       — Возможно, — согласился Джон, и в его глазах впервые за много дней блеснул знакомый озорной огонек. — Но мы хотя бы попытаемся. Договорились?       — Договорились, — твердо сказал я.       В этот момент в замке щелкнул ключ, и входная дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял Джодах, выглядевший так, словно провел два дня в битве с энтропией и проиграл.       — Я надеюсь, вы двое уже закончили пытаться убить друг друга, потому что у старины Времени мигрень, и он выставил меня , — пробурчал он, стягивая плащ. Его взгляд скользнул по нам, сидящим за столом, по нашим рукам, и его брови удивленно поползли вверх. — О. Кажется, я пропустил примирение. И кофе. Налейте и мне, что ли. И расскажите, кто на этот раз победил.       Джон посмотрел на меня, и мы, не сговариваясь, рассмеялись. Впервые за долгое время это был легкий, искренний смех, который, казалось, смыл всю тяжесть последних дней.       — Ничья, Джодах, — ответил Джон, поднимаясь, чтобы взять еще одну кружку. — В этот раз у нас ничья.