Мгновение

Айзава устал. Не просто «после тяжелого дня», а той глубокой, въевшейся в кости усталостью, когда даже утренний кофе пахнет бумажной волокитой, а крики «Кахсш!» из коридора сливаются в белый шум. Последняя стычка с злодеями вымотала сильнее обычного — не физически, а ментально. Он сидел в учительской, уставившись в отчёт, который не двигался с места уже час. Хизаши наблюдал за ним из-за стопки журналов. — Шота, — голос Ямады прозвучал мягко, почти невесомо, как скользящий удар по струне. — Если ты так сожмёшь ручку, она треснет. Айзава разжал пальцы. На побелевших костяшках проступили красные следы. — Я в порядке. — Ты врёшь также плохо, как Куниэда на уроке физкультуры. — Хизаши подошёл ближе, опёрся бедром о край его стола. — У меня есть идея. Не спрашивай, просто собери вещи. Джинсы, футболку, кеды. И солнцезащитные очки. — Зачем? — Мы едем на речку. Айзава поднял на него тяжёлый, запавший взгляд. — Хизаши, мне не до твоих… — Не доделывай эту фразу, а то сам останешься здесь с Кларой и её любовью к сложным отчётам. — Ямада уже накинул свою лёгкую куртку. — Там нет героев. Нет злодеев. Нет шепота за спиной. Только вода, камни и небо. Поехали. Один день. А потом, если захочешь, можешь вернуться и снова ненавидеть мир. Айзава молчал ровно семь секунд. Потом закрыл ноутбук. — Я ненавижу вождение. — Я поведу. Ты будешь смотреть в окно и притворяться, что тебе не становится легче.

***

Дорога заняла около часа. Хизаши включил старый плейлист — те треки, которые они слушали ещё в академии, когда у обоих были громкие мечты и глупые причёски. Айзава сначала молчал, поджав губы, но на третьей песне его палец начал выстукивать ритм по подлокотнику. — Я вижу, — сказал Хизаши, не отрываясь от дороги. — Заткнись. — Моя любимая мелодия — это звук, когда Айзава Шота расслабляется против своей воли. Они остановились у маленькой, почти дикой заводи. Никаких пикниковых столов, никаких туристов. Только зелень, нагретые солнцем валуны и спокойная вода, которая не спешила никуда. Хизаши первым стянул футболку и зашёл по колено, присвистнув от прохлады. — Вода как раз. — Она ледяная. — Ледяная — значит живая. Зато ныть перестанешь. Айзава раздевался медленно, с явным сожалением о каждом сантиметре сухой одежды. Но когда его ступни коснулись мокрого песка, что-то в его плечах опустилось. Не полностью, но первые трещины в броне пошли. Хизаши не стал ждать. Он резко развернулся и брызнул водой прямо в лицо Айзаве. Тот моргнул. Медленно. С невыразимым удивлением. — Ты… только что это сделал? — А что ты сделаешь? На секунду Айзава замер — будто внутренний процессор переключался с режима «вечный усталый учитель» на «молодой идиот, который умел бегать босиком». А потом началась война. Они брызгались водой, смеялись хрипло и искренне, поскальзывались на мокрых камнях, и Хизаши дважды едва не ушёл под воду, потому что Айзава неожиданно для себя решил устроить борьбу. Смех эхом отскакивал от деревьев, и в какой-то момент Айзава поймал себя на мысли: я не помню, когда в последний раз делал что-то просто так. Потом они сидели на самом большом прогретом валуне, укутанные в полотенца, смотря на закат. Волосы Хизаши после купания вились сильнее обычного, и он постоянно откидывал мокрую чёлку со лба. Айзава сидел рядом, чуть ближе, чем обычно позволял себе. Их бёдра касались. Он не отодвинулся. — Помнишь? — тихо сказал Хизаши, глядя на отражения солнца в воде. — Что именно? — Твоё лицо, когда тебя впервые поставили старостой класса. Ты сказал: «Это ошибка». Айзава выдохнул сквозь усмешку. — Это была ошибка. Я потерял стопку разрешений на спортзал, и мы две недели тренировались в коридоре. — И выиграли тот фестиваль. — Хизаши улыбнулся, глядя не на воду, а куда-то в прошлое. — Ты сидел на крыше и злился на саму концепцию бумаг. А я принёс тебе онигири и сказал, что ты справишься. Ты назвал меня идиотом. — Ты и был идиотом. — Голос Аидзавы дрогнул, но не от холода. — Добрым. Громким. Который верил в меня, когда я сам не верил. Повисла пауза — тёплая, тягучая, как смола на соснах. Хизаши осторожно, спрашивая без слов, положил голову ему на плечо. Айзава не отстранился. Наоборот — он медленно поднял руку и коснулся влажных волос Ямады, пропуская пряди между пальцев. — Мы так редко это делаем, — прошептал Хизаши. — Что именно? — Просто… сидим. Без причины. Без угроз. Без «кто кого спасёт». Айзава молчал долго. Птицы кричали над рекой. Где-то плеснула рыба. — Я устал, — наконец сказал он тихо, почти исповедально. — Не от битв. От того, что во всём ищу урок, опасность, план. Я забыл, как дышать, не считая секунд между ударами. Хизаши поднял голову. Посмотрел ему прямо в глаза — без шуток, без привычной маски весельчака. — Тогда сейчас мы только дышим. Хорошо? Айзава прикрыл глаза. Кивнул. И позволил себе — на минуту, на десять, на целый вечер — просто быть. Они так и остались сидеть в обнимку, пока солнце не окрасило воду в золото. Не говорили о важном. Вспоминали, как Айзава заснул на лекции и разбудил сам себя храпом. Как Хизаши пытался поразить всех кулинарным подвигом, а вместо этого едва не поджёг общагу. Как они дрались из-за последней порции рамена и мирились через полчаса, потому что глупо держать зло на того, кто знает твой самый стыдливый секрет. И в какой-то момент Айзава — неловко, с непривычки, но искренне — положил ладонь поверх руки Хизаши и просто сжал. Не надо было слов. Над рекой плыла ностальгия, мягкая, как старый свитер. И оба знали: завтра снова будет геройская суета и отчёты. Но этот вечер — только их. — Спасибо, Хизаши, — прошептал Айзава уже в темноте. — Всегда, Шота. Всегда.