Needing you like a remedy

Дело в том, что быть с Эндрю, в каком бы смысле это ни было — каждый день ощущается по-разному. Нила это, в общем-то, не особо волнует. Он всю жизнь жил в неопределённости, он к ней привык. И он почти уверен в том, что они с Эндрю вообще не пришли бы к тому, что есть между ними сейчас, если бы хоть кто-то из них был «нормальным» в привычном смысле. Он знает, что это сбивает с толку остальных Лисов. То, насколько сильно Нил доверяет Эндрю и полагается на него. Они думают, что всё это невзаимно — ну или раньше думали, но после Балтимора они начали менять мнение. А потом убедились ещё больше, когда Эндрю, без раздумий, встал между Нилом и Рико. Наверное, все они уверены, что это у них с Эндрю просто потому, что Эндрю скучно и он ищет какой-то новый кайф. Кажется, они не понимают, почему Эндрю называет Нила наркоманом. Главная причина, почему Нил не сбежал — это Эндрю. Нил позволял избивать и калечить себя ради него и сделал бы это снова.  И всё равно к горлу подступает тошнота, когда он вспоминает, что это было бессмысленно. Что надежда уберечь Эндрю от насилия была всего лишь иллюзией, которую Рико использовал, чтобы держать его на крючке, дёргать, как собаку за поводок.  К чёрту.  Он не чья-то собака. Он Лис. Они пробуют спать в одной кровати. Эндрю старается по-своему, притворяясь, что ему плевать. А может, и не притворяясь. Может, ему и правда просто скучно. Но Нил замечал моменты, как Эндрю стал чуть больше выкладываться на корте, как уголок его губ едва заметно дёргается, когда Нил его дразнит, и никто кроме него эту реакцию не видит. Как его взгляд становится ярче, как он сужает глаза сразу после того, как доводит Нила до оргазма — смотрит с тёплым удовлетворением. Он действует на инстинктах. Ему приходилось читать людей, чтобы выжить, и теперь это помогает ему постепенно разгадывать Эндрю. Его мать перевернулась бы в гробу, если бы увидела его сейчас.  Хотя… может, они не так уж и отличаются. Эндрю никогда не сделает больно Нилу так, как это делал его отец, но иногда он ловит себя на мысли: а думала ли его мать то же самое о Натане? Но нет. Это голос матери в голове. Шепчет: беги. Он разрушит тебя.  Нил хочет этого. Хочет быть разрушенным руками Эндрю. Грубыми, с мозолями, и его напряжённым, жёстким ртом. Эндрю приподнимает голову с подушки, светлые пряди растрёпаны по лицу, его волосы отросли с января. Проходя реабилитацию, он обрезал их, и как-то вскользь признался, что сделал это украденными ножницами, чтобы Пруст не мог хватать его за них. Когда он взял руки Нила и положил их на свои волосы, позволив тянуть сколько угодно, это ощущалось так, будто ему дали в руки хрупкое яйцо и сказали не разбить его ни при каких условиях. Сейчас он отращивает волосы и делает вид, что ему всё равно, но, кажется, ему нравится, когда Нил трогает их. Настолько, насколько ему вообще может что-то нравиться. Нил протягивает руку, накручивая прядь на палец и замирает на мгновение.  Эндрю перехватывает его за запястье, сжимает, направляет руку обратно, впутывает в свои волосы. Ноздри едва заметно расширяются, глаза чуть сужаются, точно как у мультяшного дракона, который сейчас выпустит дым. Нил невольно улыбается этой мысли. — Не смей смотреть так на меня, — бурчит Эндрю. — Ладно, — отвечает Нил, безуспешно пытаясь скрыть веселье в голосе. — Я выброшу тебя из окна, — угрожает Эндрю, но даже не шевелится. Нил проводит ногтями по его коже головы, наблюдая, как его глаза прикрываются. — Я потяну тебя за собой, — отвечает он. Это уже почти привычный обмен словами, которые давно потеряли реальную резкость. Эндрю стрельнул в Нила взглядом, почти закатив глаза.  Нил прислоняется к его лбу своим, со временем он стал смелее к таким прикосновениям. Таким, где не нужно хватать и таким, от которых Эндрю может в любой момент отстраниться. Они не требуют друг от друга, только отдают. Стоят плечом к плечу, когда находятся рядом, Нил задевает костяшки пальцев Эндрю своими, легонько толкает его лодыжку своей ногой во время просмотра фильма.  — Прекрати вести себя как бездомный кот, тебе это не поможет, — говорит Эндрю. Он отвечает на прикосновения резко, по чьим-то меркам даже грубо, но Эндрю Миньярд — не «кто-то ещё». Как и Нил. Вот почему у них что-то получается. Именно поэтому Нил чувствует к нему так много. Он никогда ни на кого так не смотрел, никогда никого не хотел так, как хочет его, ни к кому не был так привязан.  И, возможно, он бы чувствовал вину, думал бы, что использует его, превращает в объект, вспоминал бы слова Аарона на весенних каникулах, если бы не одно «но». Эндрю пришёл к нему первым. — Мм, — тихо тянет Нил. — И всё-таки ты здесь, в моей комнате. — Здесь тихо, — ровно отвечает Эндрю. Но его выдают глаза, как он едва заметно щурится, когда Нил продолжает проводить ногтями по его коже. — А я думал, что в тишине тебе скучно, — поддевает Нил. — Нет. Я такого не говорил. — Я точно помню, что говорил. — Значит, ты говорил с Аароном, — отмахивается Эндрю. — Только он может сказать такой бред.  Они всё так же перекидываются колкостями, но в голосе Эндрю стало меньше резкости, когда он говорил о брате. Нил замечает это и наклоняется, касаясь губами линии его челюсти. Чувствует едва заметную щетину.  Целует ниже. Эндрю вздрагивает, словно натянутая струна. — Ты и твой фетиш на шею… — ворчит он. Нил прикусывает кожу. Эндрю шлёпает его по затылку, но голос срывается на глухой стон, когда Нил проводит языком по месту укуса. — Я тебе нравлюсь, — говорит Нил. — Совсем нет, — возражает Эндрю, притягивая его к себе для грубого, почти болезненного утреннего поцелуя.