Подводный омут

Я проснулась разбитой во второй половине дня. За эти двое суток весь задор от экспедиции угас, превратившись в тревогу и поток мыслей о том, что мне делать после неё. Я была в ужасе от поведения Дэвида и не знала, как обезопасить себя на протяжении плавания. Разрыв сотрудничества с ним был очевиден. Трудно представить, сколькими проблемами это обернётся для моей карьеры и имени в научных кругах, но по сравнению с тем, какие трудности меня ждут в ближайшее время, всё это казалось незначительным пустяком. Мы покинем воды Исландии и доплывём до исследовательской базы только через неделю. Надеяться на то, что всё это время я смогу его избегать, было бессмысленно — особенно учитывая мою тягу к исследованию. Стараясь отгородиться от колотящего меня страха, который за последнее время неожиданно стал моим частым спутником, я старалась думать логически. Все мои знания о наставнике как о человеке рассыпались. Пережив событие в душевой, я начала перебирать все воспоминания, связанные с ним, под новым ракурсом. Осознание многих моментов накрыло меня ледяной волной. Фраза, брошенная как-то вскользь близким другом о моём низком эмоциональном интеллекте, застенчиво маякнула в голове. Если отбросить лишние мысли и сосредоточиться на решении проблемы, то выход был один — найти компромисс. Учитывая расстановку сил между мной и Дэвидом, эта затея выглядела как попытка договориться с акулой о том, чтобы она не кусалась. Мне хотелось поговорить с капитаном. Он казался хорошим человеком и с самого начала экспедиции вызывал у меня отеческие чувства. Пожалел бы он меня? Однозначно. Смог бы защитить — чего мне подсознательно хотелось сейчас больше всего? Вряд ли. Всем на этом корабле заправлял мой наставник. Команда слушалась его настолько беспрекословно, словно это была не группа моряков-наёмников, а рота солдат. Порой мне это казалось немного странным, но у меня не было опыта в экспедициях, и я не знала, бывает ли как-то иначе. Даже если бы я всё же рискнула попросить у кого-нибудь помощи, моя ситуация вполне могла стать намного хуже, узнай Дэвид об этом. Тем не менее я твёрдо решила связаться с университетом с помощью спутниковой связи. С этими мыслями я поднялась на палубу и пошла в сторону капитанской рубки. Шторм утих. Привычный запах моря — солёный и свежий, смешанный с запахом солярки и мокрых канатов — ударил в нос. Стало легче. Внезапно дверь в десятке метров от меня распахнулась, и оттуда вылетел Дэвид. Он не заметил меня — я успела отступить за кнехт, спрятаться за намотанными канатами. Он активно жестикулировал, размахивая руками, и ругался на немецком. Я знала, что он жил в Германии. Он говорил об этом — как-то, между делом, на лекции о глубоководных течениях. Я не вдавалась в подробности — это казалось неважным. Он не заметил меня и прошёл мимо, скрывшись в коридоре, ведущем к машинному отделению. Эта картина могла бы показаться мне забавной — взбешённый профессор, разносящий воздух немецкой бранью, — если бы мои внутренности не сжимались каждый раз, когда я его видела. Я выдохнула, дождалась, пока его шаги стихнут, и двинулась дальше. У носовой части корабля, облокотившись о поручень, стоял капитан. Он смотрел вслед удаляющемуся Дэвиду с лёгкой, едва заметной усмешкой, которая делала его усталое лицо с тёмной бородой чуть моложе. — А, Аделина, — заговорил он, не меняя позы. — Выспалась? — Не очень, — ответила я. Полное имя прозвучало непривычно — за время плавания я почти отвыкла от него. — Капитан, можно вас спросить? Он коротко кивнул. — Мне нужно связаться с университетом. Могу ли я воспользоваться спутниковой связью? Капитан помолчал. Секунду, другую. Потом медленно покачал головой. — Не выйдет. — Почему? — внутри у меня неприятно ёкнуло. — Дэвид же пользуется ей каждый день. — Да, — спокойно согласился капитан. — Но доступ есть только у него. — Как так? — мои брови удивлённо поползли вверх. — Ведь на судне спутниковая связь обычно идёт через капитана. Это же научная экспедиция, мы должны иметь возможность связаться с коллегами, передать данные... Капитан оттолкнулся от поручня, выпрямился и тихо выругался себе под нос. В его глазах промелькнуло что-то сложное — то ли сожаление, то ли молчаливое предупреждение. — Но на этом корабле такие правила. — буркнул он. — Но почему он ограничивает связь? — не отступала я. В груди закипала злость. — Это же незаконно. Капитан тяжело посмотрел на меня. Несколько секунд он молчал, словно решая, стоит ли говорить больше, а потом устало отмахнулся: — Не бери в голову, Аделина. Решай все вопросы с ним сама и не суй нос, куда не просят. Он развернулся и пошёл прочь по палубе, оставив меня стоять с открытым ртом. — Капитан! — крикнула я ему вслед. — Капитан Фишер, подождите! Объясните! Он даже не обернулся. Только поднял руку в неопределённом жесте — то ли прощальном, то ли просто отмахиваясь — и продолжил идти. Я чувствовала, как внутри меня разрастается пустота. Такая же серая и тяжёлая, как небо над головой.

***

Я не стала оттягивать неизбежное и после разговора с капитаном направилась прямиком в каюту Дэвида. Сердце колотилось где-то у горла, пока я шла по пустому коридору. Металлический настил отзывался на каждый шаг глухим эхом — казалось, вся команда сговорилась и спряталась по своим углам, оставив меня одну. Я пыталась собрать информацию в единое целое. Почему Дэвид ограничивает связь? Зачем ему это? Что здесь, в конце концов, происходит? Одна мысль сменяла другую, но ни одна не давала ответа. Я повернула за угол и оказалась в узком проходе, где располагались каюты старшего состава. Я подошла ближе и вдруг замерла. Дверь была открыта. Обычно он всегда запирал её. Сейчас же она была приоткрыта на несколько сантиметров. Из щели пробивался тусклый свет. Я постучала. Косточки пальцев глухо ударили по металлу. — Дэвид? Тишина. Я толкнула дверь — она со скрипом отворилась, и я шагнула внутрь. Никого. Каюта была небольшой, но аккуратной. Кровать заправлена — простыня без единой складки, подушка прижата к изголовью. Стол в углу завален бумагами. Настольная лампа освещала только часть столешницы, оставляя остальное в полумраке. На стене висела карта — не навигационная, а какая-то другая, с отмеченными на ней точками и маршрутами. Что это? Я подошла ближе и увидела что-то похожее на журнал экспедиции. Он лежал на самом видном месте, раскрытый на середине, будто его читали и не успели убрать. Рядом — несколько чёрных папок. Без подписей и маркировки. Я оглянулась на дверь. Коридор был пуст. Я понимала, что не должна здесь находиться. Что если Дэвид вернётся и застанет меня за просмотром его документов... он поведёт себя непредсказуемо. Но какая-то часть меня хотела переворошить тут всё, сделав ему это назло. Я открыла первую папку. На верхнем листе убористым, мелким почерком было написано:

«Объект: Мерфолк (Homo aquaticus). Экз. № 1. Фиксация и первичный анализ».

Я нахмурилась. «Экз.» — это было странно. Обычно в научных отчётах пишут «образец» или «особь». «Экз.» — сокращение от «экземпляр». Так пишут в каталогах музеев или... описях имущества. Я перелистнула страницу. Дальше шли записи, но они не походили на то, что я ожидала. Никаких подробных биологических характеристик, никаких наблюдений за поведением, никаких гипотез о среде обитания. Вместо этого — сухие, почти технические заметки:

«Скорость регенерации тканей: в 3–4 раза выше человеческой. Восстановление повреждённых плавников — 72 часа. Полное заживление глубоких ран — 12–14 часов».

«Продолжительность жизни: предположительно 250–300 лет (не подтверждено). Биологические часы замедлены. Процессы старения минимальны».

«Терморегуляция: адаптация к широкому диапазону температур. Выживаемость в воде +2°C — 48 часов без критических последствий».

«Эхолокация: развита на уровне, превышающем дельфиньего. Способность видеть в полной темноте на расстоянии до 50 метров».

Я перевернула ещё несколько страниц. И замерла. Там было написано то, от чего кровь застыла в жилах:

«Практическое применение:

— Регенерация: возможность интеграции в геном человека. Текущие испытания — 43% успешных внедрений на мышах. На приматах — 12%.

— Долголетие: выделение теломеразного активатора. Нестабилен. Требует дальнейших исследований.

— Эхолокация: имплантация в височные доли. Полная потеря зрения у подопытных через 18–24 месяца. Считается приемлемой потерей.

— Устойчивость к давлению: не решено. Коллапс лёгких на глубине более 80 метров».

Я не верила своим глазам.

Что это?

Кто это пишет? Это не было научным исследованием. Они рассматривали мерфолков не как живых существ, не как загадку природы, а как ресурс. Но ведь все случаи поимок русалок на протяжении столетий были единичными. Откуда в этой папке столько информации? На чём она основана? У меня закружилась голова. Я закрыла папку и открыла следующую. Здесь были фотографии. Старые, чёрно-белые, выцветшие на углах. На них — русалки. Мёртвые русалки. Они лежали на металлических столах. На обороте одной из фотографий было написано что-то по-немецки. Я не знала никаких языков, кроме родного русского и английского, поэтому не могла понять смысла. О Боже. Я отбросила фотографии и схватилась за край стола, чтобы не упасть. Краем глаза уловила движение в коридоре. Матрос. Коренастый, с широкими плечами и коротким ёжиком светлых волос. Он шёл мимо открытой двери — неторопливо, как ни в чём не бывало. А потом мы встретились взглядами. Он замер на долю секунды. Я видела, как его зрачки расширились — от удивления? от испуга? — а потом он резко отвернулся и ускорил шаг. Почти побежал. Его ботинки гулко застучали по металлическому настилу, удаляясь в сторону кормы. Сердце пропустило удар. Я прислушалась. Шаги затихли где-то в конце коридора, и снова наступила тишина. Странно. Очень странно. Я перевела взгляд на папки. На раскрытый журнал. На старые фотографии с надписями по-немецки. В голову полезли обрывки старых разговоров, случайных фраз, на которые я раньше не обращала внимания: «У меня там остались связи, Адель, очень полезные связи». «Германия — страна с большой историей, особенно в области исследований» — Он не договаривал тогда. Я не спрашивала. Идиотка. Я перевела взгляд на карту, висевшую на стене. На ней не было привычных морских путей, глубин, маяков. Вместо этого — какие-то точки, соединённые стрелками. Что там? Маршруты? Места встреч? Я не успела додумать. В коридоре снова послышались быстрые шаги, и через несколько мгновений в дверях каюты появился Дэвид. Он был запыхавшимся. Как будто бежал сюда с другого конца корабля. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, ко лбу липли чёрные пряди волос, на висках блестела испарина. Он шагнул в каюту, закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел — я вздрогнула. — Адель, — ровно произнёс он. — Что ты тут делаешь? — Я ждала тебя, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Дверь была открыта. Он перевёл взгляд на стол. — Я вижу, — сказал он медленно. — И как долго ты ждёшь? — Несколько минут. — Я пожала плечами, стараясь выглядеть спокойной. — Ты где-то был. Я хотела поговорить. — О чём? Я была поражена. Он выглядел абсолютно безразличным и вёл себя так, будто вчера ничего не произошло. На секунду мне показалось, что вчерашний случай в душевой мне вообще мог присниться. — Я хочу связаться с университетом. Капитан сказал, что доступ к спутниковой связи есть только у тебя. Почему? — я решила бить прямо. Дэвид не ответил сразу. Он медленно обошёл стол, сел на край кровати и сцепил руки в замок. — Потому что я так решил, — сказал он наконец. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который ты получишь. Я стиснула зубы. Злость поднималась внутри, горячая и колючая, и я с трудом сдерживалась, чтобы не сорваться на крик. — Дэвид, это незаконно. Мы находимся в международных водах, но это не значит, что ты имеешь право... — Адель. — Он перебил меня, и его голос вдруг стал мягким — почти ласковым. — Ты умная девочка. Я всегда это говорил. Но сейчас ты лезешь не в своё дело. Связь тебе не нужна. Университет подождёт. Я была поражена. Это правда тот самый Дэвид, которого она считала не только своим наставником, которым восхищалась, но и близким другом? Как человек может измениться в один момент? — Дэвид, я не собираюсь делать вид, что ничего не случилось. Ты перешёл границу. Ты это знаешь. — Я смотрела ему в глаза, и голос не дрожал — я гордилась собой. — Меня это беспокоит. И твоё признание меня обескуражило. Он молчал. — Давай сделаем так. — Я сделала глубокий вдох. — Ты не приближаешься ко мне. Я работаю с тритоном — под твоим контролем и не буду самовольничать. А когда мы вернёмся — каждый спокойно идёт своей дорогой. — Своей дорогой, — повторил он медленно, пробуя слова на вкус. — Ты правда думаешь, что это возможно? — Должно быть. Он рассмеялся — словно я рассказала ему смешную шутку. И это напугало меня больше всего. Я молчала. — Хорошо, — сказал он неожиданно. Я не поверила своим ушам. Он встал, подошёл к столу и взял журнал экспедиции — тот самый, раскрытый на середине. Я напряглась. Но он просто закрыл его и положил сверху на папки. — Ты всё уже просмотрела, не так ли? Я не видела смысла скрывать это. Я знала, что обмануть его не выйдет. — Мне было интересно... — Не сомневаюсь. — Он обернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то странное, похожее на удовлетворение. — И что ты думаешь о прочитанном? Я замерла. — Это бесчеловечно, — сказала я. — И что это вообще такое? Откуда это у тебя? — Это секрет, — поправил он спокойно. У меня пересохло в горле. — Ты всё узнаешь, когда придёт время, — бросил он и облокотился о стол. — Так чем ты планируешь сейчас заняться? Хочешь пойти к тритону? Серьёзно? Вот так просто? — Да. Он подвинул ко мне несколько листов — плотных, с сероватым оттенком, не похожих на обычную офисную бумагу. Сверху — типографским шрифтом:

«Протокол наблюдения. Объект: Н. aquaticus. Экз. № 00-1».

Дальше — пустые строки для заполнения. — Что это? — спросила я, не притрагиваясь. — Заполняй после каждого сеанса. Время, длительность, поведение объекта, реакции на раздражители, любые отклонения. Всё, что сочтёшь важным, — ответил Дэвид спокойно. Я взяла лист. Бумага была плотной, чуть шершавой. На ней не было логотипа университета, ни института, ни какой-либо научной организации. Только номер и пустые строки. — Откуда эта форма? — спросила я. — Я раньше не видела таких. — Это внутренний документ. — Дэвид не смотрел на меня. Он перекладывал какие-то папки, выравнивал края. — Не переживай, всё легально. Я хотела спросить — для кого легально? Для какой организации? — но вовремя прикусила язык. — Ещё кое-что, — продолжил он, поднимая голову. — Тритон ведёт себя агрессивно. Матрос, который кормил его сегодня, лишился руки. Я нахмурилась. Агрессивный? — Будь осторожна. Дэвид посмотрел на меня долгим взглядом. — Спасибо, — сказала я. Слово далось с трудом. Я забрала бланки, кивнула и вышла.

***

Ноги несли меня медленно — каждый шаг давался с трудом. Мои руки дрожали, а к горлу подступил ком. Я еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Перед глазами мелькали фотографии из чёрной папки. Очевидно, это не простая исследовательская экспедиция. Всё это время меня обманывали, и что самое страшное — я понятия не имею, во что меня втянули и как теперь от всего этого отбрыкаться. Сейчас мне больше всего хотелось вернуться на полгода назад, в свой старый добрый питерский институт, в тот день, когда я выбрала Дэвида своим наставником для написания дипломной работы, и всё изменить. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что может ждать тритона по прибытии на базу. Какая организация этим занимается и каков её масштаб? Знает ли об этом правительство? Я зажмурила мокрые глаза и прикусила кожу с внутренней стороны щеки. Я всю жизнь мечтала о встрече с живым мерфолком. А теперь мечтала, чтобы он уплыл и наша встреча никогда не состоялась. Я остановилась возле резервуара. Вода в нём была тёмной, почти чёрной — подводные лампы выключили, чтобы имитировать ночной режим. Тритон, почувствовав моё присутствие, подплыл ко мне. Он выглядел таким радостным, увидев меня. Похоже, я ему нравлюсь. Если опираться на то, что случилось возле люка ночью, возможно, он видит во мне самку своего вида. Я слышала истории, как дельфины влюблялись в людей, но и подумать не могла, что окажусь в похожей ситуации. Я не могла отвести взгляд. Он выглядел... прекрасным. Он смотрел на меня. В его взгляде читалась странная, почти человеческая застенчивость. Мерфолк прижался ладонями к стеклу с внутренней стороны — перепончатые пальцы растопырились, словно он хотел дотянуться до меня сквозь преграду. Его глаза — чёрные, с жёлтой каймой — расширились. Я почувствовала себя просто ужасно, и по моим щекам потекли слёзы. Я чувствовала перед ним вину. Тритон резко замер. Радость в его глазах погасла за долю секунды. Он склонил голову набок, а потом начал беспокойно двигаться вдоль стекла — плавно, но нервно. Хвост совершал короткие, резкие движения, словно он не мог найти себе места. Жабры на шее трепетали чаще обычного. Он то прижимался к стеклу всем телом, то отплывал на полметра и снова возвращался, проводя ладонями по поверхности, будто искал щель или способ оказаться ближе. — Прости, — прошептала я, прижимая ладонь к стеклу напротив его руки. — Жаль, что ты тут оказался. Я почувствовала, как внутри всё разрывается. От такой гаммы эмоций, которую он проявлял, я всё меньше и меньше видела в нём существо, которое вообще гуманно держать здесь и изучать. Его тревога была почти осязаемой. — Я постараюсь что-нибудь придумать. Он прижался лбом к стеклу точно напротив моего лица, не отрывая от меня глаз. Его пальцы слегка подрагивали. Он словно пытался впитать каждую мою эмоцию. В какой-то момент я едва расслышала, как он заурчал — мягко, почти утешающе, хотя сам явно был взволнован. Я не знала, сколько времени мы так простояли. Наконец я отстранилась, вытирая лицо рукавом. Тело казалось тяжёлым и чужим. — Мне нужно идти... — прошептала я. Тритон проводил меня долгим, напряжённым взглядом. Я пошла по коридору в сторону своей каюты. В груди пульсировала тяжёлая смесь вины, страха и твёрдой решимости. Я пока не знала, как это сделать, но я не должна допустить попадания тритона на исследовательскую базу.