Принцы окраин

Наступила идеальная осенняя пора. Каждое дерево вокруг полыхало, их листья переливались всеми возможными оттенками огня. Небо над головой висело белое, плотное и какое-то обманчиво теплое, а по самым краям горизонта едва заметно мерцали золото и серебро. Воздух был пронзительно свежим, пахнущим сыростью и кострами, и он хрустел, словно тонкие ветки под размеренными, тяжелыми шагами Антона. Он шёл вперед целеустремлённо, хотя и немного неровно, заваливаясь набок. Неровно — точь-в-точь как его нынешнее убогое душевное состояние и эти отвратительные, жирные волосы, которые он в своем анабиозе не удосужился нормально вымыть уже около недели. Честно говоря, выглядел Шаст сейчас просто паршиво, как опустившийся бродяга: щетина на лице отросла слишком сильно, чтобы её можно было списать на стильную трехдневную небритость. На нём была всё та же грязная куртка, потрёпанные, сбитые ботинки, слишком тесные, рваные на коленях чёрные джинсы-скинни и неизменно запятнанная в паре мест футболка с Родом Стюартом. В целом, проходя мимо витрин, он просто не мог не испытывать липкого укола неуверенности в себе. Арсений, скорее всего, отшатнется и оттолкнет его в тот же миг, как увидит в таком неопрятном, запущенном виде. И, если быть до конца честным с самим собой, это был бы наилучший возможный исход прямо сейчас. Даже если от одной только мысли об этом чужом гипотетическом отвращении у Антона зубы сводило диким спазмом. Но нет. Нет, у Антона больше не осталось времени на всю эту розовую сентиментальную чушь. Он уже целую чертову неделю без остановки гуглил свои ебаные симптомы вперемешку с паническими атаками, всерьез боясь, что у него отказывают органы или он просто умирает — ему больше нельзя, блять, зацикливаться на очередных «неудачах» этой жизни. Он сам себя втянул в эту передрягу с Булаткиным. Сам, добровольно, своими руками подписался на этот контракт. А значит, он соберется и доведет дело до конца. Потому что он, блин, Антон Шастун. И если он в свое время смог хладнокровно уйти от всей своей спящей, погрязшей в проблемах семьи, не задумавшись при этом ни на единую секунду, то, очевидно, он как-нибудь справится и с разбитым сердцем одного слишком доброго, доверчивого парня. По мере приближения к университетским корпусам количество людей вокруг предсказуемо увеличивалось. Мимо то и дело мелькали студенты в длинных шарфах, судорожно сжимающие в руках картонные стаканчики из «Кофемании», люди в одинаковых модных пальто и их монотонный, раздражающий смех. В короткий момент глухого отвлечения Антон поймал себя на том, что с какой-то агрессивной жадностью разглядывает стакан с горячим чаем в руках проходящей мимо девушки. Та, заметив его тяжелый, залипший взгляд, тут же вздернула идеальную бровь, выражая одновременно и вызов, и брезгливое раздражение. И Антон чуть было реально не поддался этому импульсу. Потому что чужие вызовы — это, пожалуй, всегда было его самым любимым занятием в жизни. У него в башке на секунду даже мелькнула вполне отчетливая мысль: просто выхватить этот напиток из ее капризных, ухоженных ручек, выпить его залпом прямо у нее на глазах и швырнуть обратно пустой стакан. Просто потому, что он, сука, может. К счастью, остатки здравого смысла помогли подавить это дебильное желание. Шаст с силой перевел взгляд вперед и пошел дальше, высматривая в толпе то единственное, ради чего он вообще выполз сегодня на улицу в этот ветреный, по-своему очаровательный, но будто восставший из ада осенний день. Он искал, без конца облизывая сухие, потрескавшиеся до крови губы, Арсения. Одна часть его эгоистично хотела найти его немедленно, прямо сейчас. Вторая — надеялась никогда больше в жизни его не видеть. Довольно неприятная, шизофреническая ситуация, если подумать. Окончательно взбесившись на самого себя (нужно перестать, блять, крутить в голове эту сопливую херню), Антон с силой прикусил внутреннюю сторону губы, концентрируясь на физической боли, пока его ботинки шумно хрустели по асфальту и сухим опавшим листьям. Холод от резких порывов ветра уже начинал медленно, по-хозяйски обволакивать его конечности. Он справится, ясно? На данном этапе у него оставалось всего два пути: либо окончательно обосраться и сбежать, либо сделать это и закрыть квест. Так что он должен, блядь, пойти и сделать. И как можно скорее, плевать, что сейчас он выглядит как ободранная тушка петуха после драки. Он пошел шире, грубыми, размашистыми шагами. Осанка невольно напряглась, суставы сжались, а позвоночник выпрямился с таким звуком, словно в его тело сзади с мясом втыкали стальные арматурные пруты. С каждым новым шагом Антон ментально возводил внутри себя глухую, каменную крепость. Каждый удар подошвы о тротуар — словно новый тяжелый кирпич в эту кладку. Он — крепость. Антон Шастун — сука, неприступная крепость. Сильная. Монолитная. Он, блять, железобетонная стена, и он останется последним, кто выстоит в этой игре, вот и всё. И с этой мыслью он шёл дальше, продираясь сквозь толпу. Именно когда Антон свернул по направлению к местному пруду, он его и увидел. Именно в тот момент, когда он чисто случайно наткнулся взглядом на то самое дерево, у которого они постоянно сидели вместе — с серой, искривленной, старой корой и почти облетевшей кроной, где на ветках цеплялись изо всех сил лишь поникшие, скрученные коричневые листья, — он заметил их. Чистые, идеально белые кеды Converse. Ярко-оранжевый, кричащий джемпер. И эта мягко светящаяся на солнце темная, аккуратная голова, низко склонившаяся над маленькой раскрытой книгой, которая уютно устроилась между скрещенными по-турецки ногами парня. Всё, абсолютно всё в этом образе кричало о том, что это Арсений. Вот и всё. На этом моменте все его сомнения должны были бы разбиться, а мысли — стихнуть, но почему-то внутри произошло ровно обратное. Каким-то образом Антон просто намертво замер на месте, не в силах сделать следующий шаг. Стоило ему увидеть эту знакомую фигуру, как из легких будто разом вышибло весь воздух до последнего кубического сантиметра. В крови диким, неоновым заревом вспыхнуло что-то настолько острое, болезненное и пугающее, что Шаста повело в сторону. Это было до ужаса похоже на мощный выброс адреналина, и Антон понятия не имел, что это, черт возьми, за реакция организма. Ведь он не только что снюхал дорожку первоклассного кокса, не только что получил кастетом в лицо в подворотне и не бежал последние полчаса через весь город, судорожно уворачиваясь от мигалок патрульных машин. Он просто, блять, стоял на месте и смотрел на одинокую, слегка согнутую фигуру Арсения Попова, окруженную безликой, гудящей толпой студентов. И всё же, каким-то образом, Антон физически не мог сделать нормальный, полноценный вдох. Свинец внутри застыл окончательно, намертво перекрывая кислород. Не вдаваясь в подробности (нет уж, сука, спасибо, ему и так своего личного ада выше крыши), Антон снова ускоряет шаг. Но на этот раз — с ещё большей, почти маниакальной целеустремлённостью, с какой-то отчаянной решимостью. Он уверенно, размашисто шагает прямо к парню, пристально, не отрываясь, глядя на него. Потому что его вдруг внезапно и абсолютно необъяснимо охватывает дикое, шкурное желание увидеть лицо Арсения в ту самую секунду, когда тот впервые его заметит. Он хочет в мельчайших деталях рассмотреть, что сделают его глаза, как дрогнут губы, куда он инстинктивно пристроит свои руки… В этом контролирующем порыве не было особого логического смысла, но Шасту было жизненно необходимо увидеть, как именно Арсений видит его. И вот это происходит. Попов поднимает взгляд от своей раскрытой книжки, когда хруст сухих листьев под тяжелой подошвой становится слишком громким. Их глаза мгновенно встречаются — в упор, взрывая и разбрасывая привычный мир Антона в пять разных, сука, направлений. Бесстрастное, отрешённое выражение лица Арсения в долю секунды сменяется глухим удивлением, которое затем на глазах превращается в самую настоящую, чистую, ничем не прикрытую радость. И у Антона снова намертво заклинивает ноги. Он замирает, потому что на лице этого человека написана грёбаная радость от одного только факта его существования. Даже издалека, сквозь пелену своего цинизма, Шаст чётко осознаёт: никто и никогда в этом блядском мире не смотрит на него так, как Арс. В его взгляде нет первобытной, липкой похоти, нет вечной судейской потребности, чужих притязаний, гнилого желания, насмешки, усталости, осуждения или страха — ничего из того дерьма, к которому Антон так привык за всю свою жизнь. Это просто чистая радость, и всё. И Антон уже в эту секунду чувствует к ней глухую, наркотическую зависимость, потому что это пиздец как приятно, ново и не поддаётся никакому логическому объяснению. Но тут, как и подобает настоящему, невыносимо правильному мерзавцу, Арсений плавно закрывает книгу, ни на мгновение не отрывая от Антона своих широко раскрытых, сияющих глаз, и поднимается с травы. Его длинные ноги движутся легко, словно он без труда находит идеальную опору среди узловатых корней деревьев и осенней листвы. И от этого зрелища становится только хуже, как ни странно. Потому что Попов не ждёт на месте — он сам начинает идти навстречу Антону. С таким нетерпением, словно необходимость переждать эти несчастные пять лишних секунд — это уже какая-то непомерная, невыносимая для него пытка. Боже мой. Что за хуйня вообще происходит. Антон всё ещё физически не может сделать нормальный вдох. Возможно, именно из-за этого затянувшегося удушья его внезапно охватывает ужасное, липкое, отвратительное чувство, пока он наблюдает за приближением Арса. Чувство, которое впервые в жизни чётко и ясно подсказывает Антону: он не сможет это преодолеть. Он облажается. Потерпит сокрушительное поражение, и ничего, блять, не сможет с этим поделать. Но, чёрт возьми, нет. Ни за что на свете. Он судорожно пытается оттолкнуть эту слабость, пытается силой подавить её глубоко внутрь. У него всё ещё есть свобода воли, в конце концов, и прямо сейчас эта свобода воли крепко повязана жёсткой денежной сделкой с Егором. Но тут Арс подходит почти вплотную, останавливаясь на каком-то подчёркнуто осторожном, уважительном расстоянии, и его улыбка буквально ослепляет. — Антон, — слегка запыхавшись, произносит он, широко и открыто улыбаясь. Кажется, у него тоже проблемы с дыханием. — Привет, незнакомец, — выдавливает из себя Шаст, криво, слабо улыбаясь в ответ и поспешно засовывая руки глубоко в карманы куртки. Потому что пальцы, сука, крупно и позорно дрожали. Его взгляд вопреки воле тут же намертво падает на губы Арсения. Их последняя встреча на гала-вечере мгновенно всплывает в памяти яркой вспышкой — просто потому, что этому миру чертовски нравится над ним потешаться. Черт. А ведь Арсений тогда пытался его поцеловать. Арсений по-настоящему хотел его поцеловать. Арсений его хочет. Шастуну до боли в зубах нужна сигарета. Жаль, что у него, как назло, нет с собой ни единой пачки. Попов продолжает преданно улыбаться ему, хотя в его взгляде появляется какая-то мягкая, бережная осторожность. Он внимательно, будто сканируя, всматривается в осунувшиеся, неопрятные черты лица Антона. — Всё в порядке? — спрашивает он, и его голос сейчас мягкий и сладкий, как домашнее яблочное масло. В тонких пальцах он всё ещё сжимает свой маленький потрепанный роман. Такой, блять, прилежный, идеальный ученик. — Хорошо, — Антон коротко кивает, изо всех сил заставляя себя не пялиться на чужие губы. От этого внутреннего сопротивления кожа на лице начинает гореть так сильно, что это ощущение кажется совершенно непривычным, пугающим. Он не уверен, вожделение это вообще или нет — обычно его похоть не ощущалась так болезненно. Это чувство было куда менее комфортным, более чужеродным, абстрактным. Его трудно было классифицировать. А вот обычное, грязное вожделение — это легко, это он умел. — А ты как? Арс зеркально кивает. — Да, — тихо говорит он. И тут его улыбка становится еще шире, трансформируясь в какую-то абсолютно детскую, счастливую гримасу. — Ты пришёл, — негромко усмехается он, застенчиво и жутко довольно. Он свободной рукой небрежно откидывает непослушные темные локоны со лба, и при этом его большой палец случайно задевает длинные ресницы, заставляя парня забавно вздрогнуть. Попов несколько раз быстро моргает, прежде чем снова одарить Антона этой своей уязвимой, довольной улыбкой, после чего прячет руки за спину и едва заметно прикусывает нижнюю губу. Он выглядит почти кокетливо. Невероятно, до тошноты мило и нежно. И в этот самый момент в ту каменную крепость, которую Антон Шастун так старательно возводил с каждым шагом, с глухим свистом обрушивается огромный, неподъемный валун. Свежие кирпичи с треском разлетаются в мелкие щепки. Жертв среди внутреннего эго просто немерено. Антон, похоже, попал в капитальную, неразрешимую беду. — Я здесь, — глупо и бесполезно повторяет он, чувствуя, как собственные руки в карманах мгновенно наливаются свинцовой тяжестью. Он шумно откашливается, начиная судорожно оглядывать серую территорию школы, потому что один единственный прямой взгляд на Арсения еще сильнее взбалтывает ему желудок, швыряя в его крепость новые порции камней. Наступает короткая, пронзительно ветреная тишина. И одного беглого, трусливого взгляда на лицо Арсения Антону хватает, чтобы заметить: чужая улыбка с каждой секундой начинает медленно, болезненно гаснуть. — Я очень рад, что ты пришел, — тихо пытается склеить момент Арсений. В его глазах теперь отчетливо читается легкая грусть, хотя он всё еще пытается удержать улыбку на губах. — Я скучал по тебе. Очередная мощная волна адреналина бьет Антону по мозгам. Господи боже. Да что, чёрт возьми, со мной происходит? Шаст снова натужно откашливается, немного переминается с ноги на ногу в жестких ботинках и утыкается взглядом в пожухлые листья, лежащие на земле грязными неровными пучками. — Да-да, я тоже, — только и выдавливает он из себя. Голос звучит откровенно фальшиво, плоско, и над ними снова нависает тяжелая тишина. Несмотря на то, что Антон упорно смотрит под ноги, он понимает: робкая улыбка Арсения окончательно сменяется глубоким, искренним хмурым выражением лица. Шаст чужое разочарование. Это сводит его с ума, выжигает остатки предохранителей, но он честно, блять, не знает, что говорить. Он ведь уже всё для себя решил по дороге сюда. Решил, как именно всё это будет работать с этого момента. Всё должно быть по-другому. Жёстко, цинично, как обычно. Он пытается набросать в голове несколько дежурных предложений, но ни одно из них не звучит правильно, пока он наконец не нащупывает нужную нить. Вполне приличный, рабочий вариант. — Честно говоря, я вообще не думал, что найду тебя здесь, — говорит он, напускно равнодушно пожимая плечами и принимаясь увлеченно изучать серую кору ближайшего дерева. — Почему? — в голосе Арсения сквозит искреннее, растерянное недоумение. Антон протягивает руку из кармана и касается ствола. Кора под пальцами оказывается очень шершавой, потрескавшейся и ледяной. Он снова дергает плечом. — Не знаю. Думал, ты будешь тусоваться с кем-нибудь… общаться или типа того. Он бросает быстрый, колючий взгляд на Попова. Ага. Хмурится. Причем очень сильно, ломая брови к переносице. От этого зрелища у Антона в голове будто что-то с треском проламывается. — Знаешь, Арс, тебе бы вообще стоило почаще общаться со своими однокурсниками. Без шуток. Они бы с огромным удовольствием приняли тебя в любую компанию. Ты же тут вроде как местный школьный любимчик, не? На лице Шаста появляется отработанная кривая улыбка. Он осмеливается наконец встретиться с Арсением прямым взглядом, при этом продолжая методично, до мяса ковырять ногтем холодную кору дерева. Арсений не отвечает на эту ухмылку. Его лицо остается пугающе серьезным. Антон шумно сглатывает сухую слюну и снова трусливо отводит глаза в сторону. Ковыряет дерево еще усерднее, сдирая верхний слой. — Тебе реально нужно заводить нормальных друзей, Арс. — Но я же тебе уже говорил об этом, — медленно, как-то очень веско произносит Попов. И Антон отчетливо улавливает эту приторную, горькую обиду, сочащуюся сквозь его слова. — Я не очень легко лажу с людьми, Антон. Мне это не нужно. Я лучше просто… подожду тебя. — Но ты же, блять, даже не знал, приду ли я сегодня вообще! — резко возражает Антон. Он наконец опускает руку от исцарапанного дерева и полностью переключает свое тяжелое, давящее внимание на Арсения, как бы ментально тяжело ему это сейчас ни давалось. Он должен быть сильным. Он, сука, крепость. — Да, не знал, — тихо соглашается Попов. Очевидное раздражение и глубокая обида теперь отчетливо отражаются на его мягком, обычно безмятежном лице. И Антон в эту секунду чувствует себя просто полнейшим, конченым придурком. Он чувствует, как сам невольно хмурится от подступившего стыда — его собственное тело прямо сейчас шло в глухой отказ, полностью противореча холодному разуму. Внутри него взрывались тысячи противоречивых, ебанутых сообщений. Они детонировали как осколочные бомбы, трещали и полыхали, как высоковольтные молнии. — Вот именно поэтому, — тише добавляет Арсений, заглядывая ему прямо в душу своими невозможными глазами, — я и жду тебя здесь каждый чертов день. И, о господи… Он ждал его каждый день? Реально каждый божий день сидел на этой сырой земле у гребаного пруда и ждал? Антон чувствует, будто в его желудке прямо сейчас разбили огромный стеклянный аквариум, и всё его содержимое вместе с грязной водой вдруг резко вывалилось наружу и начало хаотично плавать внутри живота. Вся внутренняя электрика перегорела к чертям, не оставив после себя ничего, кроме болотной вонючей грязи, склизких водорослей и какого-нибудь огромного, удушающего кальмара, который прямо сейчас медленно сжимал свои щупальца вокруг его измученных органов. — Ты ждёшь меня каждый день? — спрашивает он, и в его голосе сквозит опустошённость. Он глубже засовывает руки в пустые карманы куртки, так, что костяшки пальцев с силой трутся о жёсткую джинсовую ткань. — Да, — уверенно кивает Арсений. Он говорит это без тени сомнения, но яркий, предательский румянец тут же заливает кончики его аккуратных щек и мочки ушей. — Конечно, да. «Конечно, блять, да. Вы только посмотрите на него», — горько думает Антон. Шаст вынужден судорожно отвести взгляд в сторону пруда. Эта херня не работает. Его план рассыпается на глазах, циничная броня даёт колоссальную трещину. — Прости, — срывается с его губ прежде, чем он успевает себя остановить и включить привычного наглого придурка. Арсений в ответ молчит, лишь пристально, не мигая, всматривается в него. — Честно говоря, я чувствую себя просто ужасно, — тихо признаётся Антон. Прямо сейчас он вообще не должен так себя вести, это ломает всю его стратегию, но он просто, сука, не может себя затормозить. Всё вокруг стало таким неподъёмно сложным. Когда это, чёрт возьми, произошло? Куда делась вся их былая, воздушная «лёгкость»? Почему она исчезла, оставив после себя этот свинец? — Это из-за меня? — тихо спрашивает Арс спустя долгую, мучительную паузу, внимательно наблюдая за каждым микродвижением антоновского лица. Его идеальные брови сейчас нахмурены и выглядят так, словно их только что ювелирно высекли из дорогого мрамора на фоне этого унылого здания школы, пылающих деревьев и серого пруда. — Нет, нет, — резко, даже как-то испуганно перебивает Антон, снова поворачиваясь к нему лицом. Контроль над ситуацией потерян окончательно. — Нет, Арс, дело вообще не в этом. Ты ничего подобного не сделал, слышишь? — Потому что со стороны кажется, будто во всём виноват именно я, — продолжает Арсений, словно Шаст ещё даже не произнёс своего поспешного оправдания. Чужое лицо с каждой секундой выглядит всё более смущённым, побитым и неуверенным. — И, типа… И, типа, прямо сейчас. Я вижу тебя впервые за больше чем неделю, Антон. И первое, что ты мне говоришь при встрече — это то, что мне срочно нужно завести новых друзей. — Его щёки становятся почти полностью розовыми, но сам он выглядит каким-то растерянным, хрупким, а слова едва заметно дрожат на ветру. — Такое ощущение, что ты просто пытаешься от меня избавиться. Но ты понятия не имеешь, как сделать это правильно, или что-то в этом роде. И, чёрт возьми. Вот это как раз точное попадание в самую суть. Прямо в яблочко. Антон безрадостно, сухо и как-то ломано смеётся. — Честно, Арсений? — начинает он, делая шаг ближе и кривясь, будто от сильной зубной боли. — Если уж быть с тобой совсем честными… Если бы я был кем-то больше, кем-то лучше, чем я есть на самом деле… я бы именно это сейчас и попытался сделать. Арсений ошеломлённо моргает, застывая. — Но я — всего лишь крошечный, слабый, эгоистичный маленький гремлин… — Антон обречённо качает головой, чувствуя, как чувство тотального поражения окончательно оседает у него в груди, перекрывая кислород. — Я не думаю, что смогу это сделать и просто уйти. И это, сука, правда. Глаза Арсения затуманиваются, они выглядят уставшими, растерянными и всё ещё полными тихой, непонимающей боли. — ...Спасибо? — полушёпотом выдавливает он. Шастун лишь беспомощно пожимает плечами и снова косится куда-то в сторону. Всё идёт нахер. Вообще не так, как он планировал в своей голове. Впрочем, в его жизни никогда ничего не шло по плану. — Не знаю, оправдано ли это моё эгоистичное дерьмо, но... Но это правда, Арс. Тебе объективно следует найти себе в окружение людей намного получше, чем я. — Эй. Не смей говорить о себе так, будто ты недостаточно достоин, чтобы находиться в чьём-то окружении, — мягко, но с нажимом упрекает Арсений. Когда Антон нехотя поднимает взгляд, он снова видит в этих невозможных голубых глазах бездонную мягкость, которая сейчас странно сочетается с упрямым, неодобрительным выражением лица. Всё. Вся выстроенная Антоном крепость окончательно рухнула. Её не просто повредило валуном — её сравняло с землей, превратив кирпичи в мелкую пыль. — Слушай, прости, что я вёл себя как последний мудак и темнил, — продолжает Антон, решительно игнорируя чужую заботу, несмотря на то, что эти слова чертовски сильно задели его где-то глубоко под рёбрами. — Но я, э-э… я тоже пиздецки скучал по тебе, Каспер. У меня сейчас немного не все дома, в голове полнейшая каша, поэтому иногда… не знаю. Всякое дерьмо случается. И я извиняюсь, что заставил тебя думать, будто это твоя вина. Я меньше всего на свете хочу, чтобы ты грузился из-за этого. Арсений расцветает. Он улыбается — медленно, нежно, как-то понимающе. И Антону этого одного жеста хватает за глаза. — Всё в порядке, — тихо говорит Попов. — Честно говоря, я просто невероятно рад тебя видеть. Мне было очень одиноко без тебя, Антон. Боже мой. Каждая фраза, которую этот парень выплёвывает вслух, бьёт по Антону всё больнее и хуже. Шаст уже искренне не может понять: то ли ему хочется прямо сейчас засунуть свою дурную голову в работающий блендер, то ли, блять, дословно записать все эти слова Арсения, чтобы сохранить их для себя в каком-нибудь дурацком, девчоночьем дневнике с чернильными пятнами и размазанными отпечатками пальцев. Он, вообще-то, всегда втайне хотел вести дневник… Но его преданности этому делу никогда не хватало дольше, чем на четыре дня. Может, Арс станет тем, кто снова вдохновит его на эту херню? — Ты сегодня работаешь вообще? — спрашивает Антон, чувствуя себя немного запыхавшимся, будто после марафона. Он слегка наклоняет голову набок, продолжая безотрывно смотреть на Арсения. Чужая улыбка постепенно становится всё шире и шире — ровно пропорционально тому, как долго Антон смотрит ему прямо в глаза. И Шаст с ужасом чувствует, как на его собственном лице вопреки всему тоже начинает прорезаться ответная улыбка. Черт. Ломается, как дешёвка. — Да, — кивает Арс, слегка прищурив синие глаза. — На самом деле, если быть точным, я уже опаздываю. Прямо сейчас. Шаст удивлённо моргает: — Опаздываешь? А какого хера ты молчал? Ты просто сидел тут на траве и читал, я и подумал… — Знаю, — легко дёргает плечом Арсений. — Просто сегодня я решил подождать тебя подольше. У меня почему-то было очень хорошее предчувствие. При этих словах Антон уже не сдерживается — позволяет себе искреннюю, тёплую улыбку, а в груди пышным цветом расцветает огромный букет глупой, дешёвой лести. — Что ж, я рад, что твоё чутьё тебя не подвело, — говорит он, небрежно пиная носком ботинка несколько торчащих из земли сухих листьев и дразняще щурясь на Попова. — Я, э-э… полагаю, ты ведь не будешь сильно против, если я потащусь за тобой хвостом по дороге на работу? Уверен, Эд по мне смертельно скучает. Как и тамошние пауки, и пластинки Цоя, к которым, я больше чем уверен, без меня никто даже не прикасается. — Ну еще бы, как будто я позволю кому-либо еще вообще приближаться к ним, — дразнит Арсений в ответ. Он весело скалится, обнажая ровные зубы в ухмылке, и пренебрежительно качает головой. — Они официально твои, если моё мнение вообще что-то значит в этом магазине. Антон тихо, хрипло посмеивается, чувствуя, как свинец внутри временно превращается в приятное тепло. — Ты такой обаятельный, Каспер. Просто слишком, слишком хорош для меня. Лучезарность, которая в эту секунду вспыхивает на лице Арсения, кажется, способна в одиночку рассечь эти хмурые осенние тучи в небе и насильно вернуть в город жаркое лето. — Нет, я бы так не сказал, — мягко возражает он с абсолютно довольным, сытым видом, внимательно сканируя Антона своими сияющими роговицами. — Но мне определённо нравится хорошо к тебе относиться. Я бы сформулировал это именно так. Ну что ж. По крайней мере, Антон ловит себя на мысли, что уже начинает потихоньку привыкать к этим внезапным, болезненным всплескам загадочного адреналина. Наверное, это даже хорошо. Адаптация, все дела. — Ты это сказал. Ты буквально только что произнёс это вслух, слово в слово, — подмечает Антон с забавной ухмылкой, снова медленно погружаясь в свои мысли. Его взгляд начинает всё плотнее, осязаемее останавливаться на Арсении. Теперь он уже физически колеблется, не решаясь посмотреть куда-либо ещё, кроме этого парня. Попов такой прекрасный, вот в чём была самая главная, неразрешимая проблема. Эта бледная, чистая кожа, сияющие глаза, укутанные в яркий оранжевый оверзайз конечности, тонкие пальцы, бережно сжимающие потрепанный кожаный переплет романа, который, наверное, пахнет пылью и старыми страницами. — О, да. Хорошо. Ладно, это справедливо, — лукаво улыбается Арсений, ничуть не обижаясь на антоновские подколки. Наоборот, он выглядит сейчас максимально довольным. Можно даже сказать — в абсолютном восторге. Фу, блять. И что Антону делать со всей этой шквальной, неконтролируемой неразберихой внутри себя? Как выполнять контракт? — О-о-о, Арсений Попов… — тяжело выдыхает он, обречённо качая головой. — О-о-о, Антон Шастун, — тут же дразнит Арс в ответ. Он картинно закатывает глаза, грациозно выгибает бедро и картинно скрещивает руки на груди с самым надменным, высокомерным видом, какой только можно было себе представить. Настоящая драма квин. Из горла Антона вырывается искренний, удивленный смех. — Ну вот, смотрите на него! Я вижу, сегодня его величество просто зашкаливает по уровню наглости. — Одиннадцать из десяти, — мгновенно поправляет Арсений. И Антон снова коротко смеётся. И это, сука, пиздец как приятно. Всё вокруг наконец-то начинает потихоньку налаживаться. — Превосходно, — одобрительно произносит Шаст, и в его севшем голосе внезапно проскальзывает что-то странное, очень похожее на глухую, собственническую гордость. Особенно пока Арсений вот так открыто красуется перед ним, буквально сияя золотом и внутренним огнем под его вниманием, прямо здесь, под этим огромным белым небом. Несколько секунд проходят в какой-то счастливой, смазанной спешке, прерываемой лишь хриплым смехом Антона и мягкой улыбкой Арсения. — Я так скучал по твоему смеху, — вдруг совершенно рассеянно, с какой-то запредельной, оголённой нежностью замечает Арс, ласково окидывая взглядом лицо Шастуна. И тут же в эту секунду парень внезапно замирает на полуслове. Он густо, мгновенно краснеет до самых корней волос, а его глаза испуганно расширяются почти от паники и беспокойства. Словно он только что с ужасом осознал, что именно он только что ляпнул вслух. И вот так, в один короткий миг, это неожиданное, острое напряжение с корнем вырывает и нарушает всё то радостное, бурное спокойствие, которое они только-только успели между собой нащупать. От этих слов Антон ошарашенно моргает. Его улыбка моментально меркнет, сходя на нет, а сами чужие слова будто физически повисают в воздухе прямо перед его глазами, осязаемо дрожа на холодном осеннем ветру. «Мне не хватало твоего смеха». Да ну нафиг записывать это в какой-то там дурацкий дневник. Если бы Антон был чуть более чувствительной, романтической натурой… он бы, наверное, пошёл и вытатуировал эту фразу прямо у себя на чёртовых рёбрах. Обязательно аккуратным, размашистым почерком самого Арсения. И каждую блядскую ночь, засыпая в одиночестве в какой-нибудь грязной, душной норе типа булаткинской квартиры, он бы просто до боли прижимал к этим чернилам свои дрожащие пальцы. Если бы он, конечно, был более чувствительной натурой. Однако, находясь в своём нынешнем анабиозе, Антон чувствует, как его улыбка окончательно исчезает. Он ловит себя на глухом, паническом ужасе от того, что его больная фантазия вообще генерирует подобные гипотетические сценарии с татуировками, не говоря уже о резком, болезненном спазме где-то в районе сердца. На самом деле, фраза «слегка ужасаясь» — пожалуй, это вообще самое лучшее и точное описание того, как выглядят отношения Антона с Арсением Поповым в целом на данный момент. Всё это дерьмо просто невероятно, понимаете? Чёрт возьми, этого слишком, слишком много для одного обычного гремлина. И Антон, кажется, уже физически никак не может всё это упорядочить, переварить и понять. После того как над прудом зависла тишина, а сам Антон окончательно растерялся и замолчал, лицо Арсения заметно помрачнело. В его глазах, ещё секунду назад сиявших чистым восторгом, теперь промелькнула безошибочная, глубокая нотка горькой обиды. И Антон, сука, это заметил. Блять. Сука, серьёзно, блять. Ну что за криворукий идиот. Ведь, если посмотреть со стороны, для Арсения всё это выглядит просто максимально хреново, не так ли? Поскольку Антон физически не может вывалить и объяснить, какая чертовщина прямо сейчас творится в его больной голове, Попов видит лишь одно: сначала была та их смазанная, неудачная попытка поцелуя на гала-вечере, после которой Шаст трусливо отстранился и пропал на неделю, а теперь, во время их долгожданного воссоединения, он закрывается и отстраняется ещё сильнее. Проявляет холодность. Выглядит тотально незаинтересованным, будто ему в тягость этот разговор. Чувствует себя неловко. И, конечно, Антону действительно неловко, скрывать тут нечего, но… Но, блять, совсем не в том смысле, который надумал себе этот оранжевый мальчик! Это не… Это вообще никак не способствует реализации изначальных планов Антона. Да и Егор со своим ебаным контрактом дышит в спину. Черт. Надо срочно это исправлять. Но как, блять, это исправить, если язык прирос к гортани? — Э-э, — неловко, как-то совсем глухо выдавливает из себя Арсений. Он стоит весь густо покрасневший, пристыженный собственным порывом откровения, и быстро-быстро моргает, силясь отвести свои раненые, болезненные глаза подальше от Антона. Боже, ну какой же он всё-таки честный, а? Настоящий оголённый провод. Все его чувства без фильтров выливаются наружу прямо сквозь клетки кожи. — Прости, — запинается он, и его голос едва заметно подрагивает. — Прости меня. Ты… ты, наверное, хочешь пойти сейчас? Ну, я имею в виду, если ты вообще всё ещё хочешь? В магазин, в смысле. Ты всё ещё хочешь пойти туда? Со мной?.. Или? Слушай, ты вполне можешь пойти и один, если тебе неудобно. Я имею в виду… Да. Без проблем. Они стоят друг напротив друга и смотрят в упор. Антон лишь бормочет в ответ что-то невнятное, утробное, а Арсений в эту секунду буквально сгорает заживо, как сверхновая звезда, упорно, из последних сил пытаясь поддерживать этот мучительный зрительный контакт. И что, блять, может сделать Антон? Арс ведь на полном серьёзе думает, что Шаст к нему абсолютно охладел. Арс хочет Шаста, Арс тянется к нему всей душой, но при этом искренне считает, что его прямо сейчас жестоко отвергают. О боже. Когда, в какой именно момент произошёл этот резкий, ебанутый поворот сюжета? У Антона от этой внезапной смены ролей голова начинает кружиться так, словно он летит в бездну. И внутри снова просыпается странная, липкая паранойя. — Конечно, я всё ещё хочу пойти. С тобой, Арс. Пойдём, хорош придумывать, ладно? Не хочу, чтобы ты из-за меня опоздал, — тупо, деревянно произносит он, чувствуя, как в грудной клетке начинает бешено, набатом пульсировать паника. Арсений напряженно, едва заметно кивает, прежде чем развернуться и сделать первый шаг по тропинке. Но это повисшее между ними напряжение сейчас настолько осязаемое, густое и тяжёлое, что Антон понимает: он не сможет просто замять это дерьмо. Он физически не выдержит идти рядом с Арсом в этом невысказанном, непонятом молчании всю дорогу до музыкального магазина. Нет. Ему жизненно необходимо, чтобы всё снова стало хорошо. Чтобы Попов перестал тушить свои глаза. — Арсений, послушай, — начинает он. Ноги будто сами собой намертво врастают в пожухлую увядающую траву, Антон замирает на месте, а его собственный голос звучит как-то слишком сдавленно, хрипло. Но Попов даже не думает останавливаться — он просто продолжает упорно идти вперед, упрямо и твердо качая головой. — Я всё понял, Антон, — тихо, безжизненно бросает он через плечо. — Да ни хера ты не понял! — в сердцах возражает Антон с досадным, тяжелым вздохом. И прежде чем в его дурную башку успеет закрасться хоть одна трусливая мысль передумать, он резко вытягивает руку вперед, настигает Арсения и крепко, ощутимо берет его за руку. — Послушай меня. Пожалуйста, ладно? При этом резком тактильном контакте Арсений наконец послушно замирает. Но когда он медленно поворачивается лицом к Антону, то выглядит настолько пунцовым, растерянным и глубоко смущенным, что по-прежнему всеми силами старается избегать прямого взгляда Шаста, уставившись куда-то в сторону. — Я не хочу ничего слушать, — шепчет он еще тише, принимаясь носком чистого кеда ковырять кончики травы под ногами. — Я же не дурак, Антон. Я всё прекрасно понимаю, ладно? Антон непонимающе моргает: — Да что, блять, ты понимаешь? Арсений тяжело, рвано вздыхает. Он неловко переминается с ноги на ногу и делает слабую, чисто символическую попытку высвободить свои пальцы из антоновской хватки, но Шастун держит крепко, не отпускает. — Что ты не… — Арс резко осекается, отводя взгляд в глубь парка, и его лицо в эту секунду выглядит настолько уязвимым и невозмутимым одновременно, что Антон всерьез задается вопросом: а не разрыдается ли этот парень прямо здесь, если он осмелится сейчас дотронуться до его щеки? — Что ты не… — пытается снова выдавить Попов, но связки подкашивают, и он так и не может закончить фразу. Горло пережало обидой. Боже. Всё слишком быстро стало слишком серьёзно. Антон чувствует, что он совершенно, абсолютно не в своей стихии. Прожжённый циник Шастун понятия не имеет, что делать с такой чистой, хрупкой драмой. — Арс, — тихо, как можно мягче пробует позвать он. Антон осторожно притягивает его за руку чуть ближе к себе, отчаянно пытаясь поймать этот ускользающий синий взгляд. Но нужных слов изнутри не выходит. Они никогда, блять, вовремя не выходят. И, чёрт… Чёрт, чем дольше он вот так тупо молчит, тем более уёбищно и двусмысленно всё это выглядит со стороны. Арсений уверен, что его отвергают. Отвергают, сука! Антон был тем самым мерзким, наглым ублюдком, который буквально по пятам преследовал этого парня, караулил у универа, вышагивал за ним кругами, пока Арс сам добровольно и доверчиво с ним не заговорил. А теперь этот же Арсений стоит и думает, будто Антон его больше не хочет? В башке это просто не укладывалось. Но, чёрт возьми, объективно ведь он не должен его сейчас хотеть, правда? Ему нельзя его хотеть. По всем законам здравого смысла он просто не имеет права западать на него сейчас. Но он хочет его прямо здесь и сейчас. До дрожи в коленях хочет. Черт. Нет. Блядь. Всё летит к чертям. Это просто невероятно. И лишь в тот момент, когда Арсений начинает отстраняться уже с гораздо большей решимостью, а в изящных изгибах его глаз подозрительно и опасно вспыхивает странный блеск влаги, Антон тут же резко приходит в себя. Срабатывает какой-то внутренний тумблер. Шастун никогда, сколько себя помнил, не был силен в красивых речах, никогда не умел вовремя подбирать правильные слова, но он всегда, сука, был чертовски силен и убедителен в действиях. В момент этой ошеломляющей, спонтанной гениальности (или это было чистой воды безумие? Да и плевать) Антон мягко, но уверенно тянет Арсения за руку обратно на себя. Он делает шаг вперед, вставая вплотную, прямо перед лицом мальчика. Его сердце в груди начинает колотиться с такой бешеной, утроенной скоростью, как это с ним постоянно случается в последнее время рядом с Поповым. Шаст снова отчетливо чувствует острую нехватку воздуха в легких, но его потяжелевший взгляд намертво приковывается к опущенным, подрагивающим векам Арсения. Антон медленно, плавно поднимает чужую руку вверх, к своему лицу, и мягко прижимает прохладные костяшки пальцев Попова к своим сухим губам. Это была точная, идеальная копия того, что Антон — тогда ещё скрытый под маской незнакомца — провернул на гала-вечере. И, боже, он сейчас всей душой надеется, что Арсений вспомнит. Он просто молится, чтобы тот всё понял. Чтобы до него дошло. В то же мгновение, как Арсений физически ощутил это трепетное, горячее прикосновение антоновских губ к своей коже, его взгляд моментально, пулей метнулся вверх. Синие глаза расширились от дикого, безграничного удивления. Он был явно, глубоко ошеломлен, зачарованно наблюдая за происходящим: Антон аккуратно, бережно сжал его ладонь обеими своими руками, бережно переместил поцелуй чуть выше, на тыльную сторону ладони, и при этом слегка, уважительно поклонился. Точь-в-точь как в прошлый раз, когда они были вместе на том балу, когда их двоих накрывало этим редким, ни с чем не сравнимым чувством абсолютной защищенности. Но разница была в том, что теперь на них не было масок. Теперь они стояли абсолютно обнаженные, открытые миру и друг другу, и их взгляды были намертво сцеплены. Антон всем своим существом хотел, чтобы Арсений понял. Увидел. Прочёл этот жест правильно. Антон не может сказать этого вслух, он никогда в жизни не сможет выдавить из себя эти сопливые признания, но он чертовски сильно хочет, чтобы Арсений знал. Знал, что Антон всё помнит. Знал, что это не отторжение… Что он, блять, знает… Он просто хочет, чтобы Арсений его понял. И, пристально наблюдая за чужими глазами, Шаст своими глазами видит, как в этой глубокой сине-серой роговице медленно, прекрасным бутоном расцветает долгожданное понимание. Он видит, как прямо на глазах растворяются, размягчаются недавнее унижение и съедающая изнутри неуверенность в себе. Он видит, как Арсений часто-часто моргает, делая целую серию коротких, прерывистых морганий, словно пытаясь сдержать подступившие слезы, как его мягкие губы удивленно приоткрываются, беззвучно проговаривая какие-то невысказанные слова… И Антон видит всё это. Каждую деталь. Шастун завороженно наблюдает за всем этим интимным процессом осознания внутри Арсения, и от этого зрелища у него самого, блять, чертовски захватывает дух — по причинам, абсолютно непонятным и чуждым его циничному уму. Но это было так чертовски красиво. И казалось, будто этот один единственный жест разом исправил всё то дерьмо, что они успели наворотить за последние двадцать минут. По крайней мере, конкретно в эту секунду Антону впервые за долгое время становится по-настоящему хорошо. Он чувствует, что на этот раз он, возможно, сделал что-то абсолютно правильное. — Я просто… не умею это произносить словами, — тихо, почти извиняюще объясняет он, всё еще продолжая бережно сжимать теплую ладонь Арсения в своих руках. Попов не выдерживает — сильно прикусывает нижнюю губу, на его лице сквозь остатки смущения вот-вот готова прорваться счастливая улыбка. Он торжественно, понимающе кивает и в ответ крепко, до хруста сжимает пальцы Антона. Вид у него сейчас просто сияющий, ошеломленный и бесконечно влюбленный. А Антон… Антон внутри себя просто стремительно, на бешеной скорости падает в эту бездну. Без парашюта. — Спасибо, что ты был ко мне добр, — тихо продолжает он, и его голос внезапно для него самого становится совсем хриплым, севшим. Всё это кажется уже каким-то слишком, запредельно честным. Особенно для такого гнилого и испорченного человека, как Антон Шастун. Но вся эта чертова ситуация вокруг Попова уже окончательно и бесповоротно вышла из-под его контроля. И сколько бы новых каменных крепостей он ни пытался возводить в своей голове, он уже ни за что на свете не сможет найти в себе силы, чтобы победить эту чистую силу. И хотя это было по-своему ужасно, эта мысль едким, токсичным осадком сидела где-то глубоко внутри (потому что он не привык быть слабым, он ненавидел и презирал слабость), Антон всё равно не позволяет себе скатиться в панику, съёжиться от страха или взорваться от отчаяния. Вместо этого он просто затихает, полностью доверяясь этому сияющему взгляду Арсения, его робкой улыбке и этому невероятно теплому прикосновению чужой ладони к своей. А затем улыбка Арсения становится просто ослепительной, способной выжечь сетчатку. — Пожалуйста, — мягко, как-то очень интимно выдыхает он. А затем плавно поднимает свою вторую руку и на одно короткое, невесомое мгновение крепко сжимает локоть Шаста через плотную ткань куртки. Этот жест каким-то непостижимым образом умудряется одновременно и намертво приземлить Антона, и окончательно выбить остатки почвы у него из-под ног. Но это, сука, пиздец как приятно. И так… нежно. Мило. В голове у Шастуна сейчас царит полнейший, первозданный хаос, потому что одна его эгоистичная, привычная часть бизнеса судорожно кричит о новых возможностях, быстром прогрессе по контракту и довольной роже Егора… в то время как вторая часть — тихо, беспомощно ошеломлена и горит первородным, чистым жаром, не в силах оторвать взгляда от лица Арсения Попова. — Пойдём? — тихо, с трудом сглотнув вставший в горле ком, хрипло спрашивает он Арсения после долгого молчания. При этом он медленно, очень осторожно разжимает пальцы, выпуская чужую руку. Арс на долю секунды выглядит почти разочарованным, его взгляд провожает движение падающей антоновской руки вниз, но это минорное чувство длится недолго. Уже через мгновение его теплая, широкая улыбка возвращается на место, ярким костром отражая все эти сочные осенние краски прямо на его губах. — Обязательно пойдём, — соглашается он. Они разворачиваются и идут дальше по тропинке бок о бок. Их ноги дружно и ритмично бьются о ковер из опавших листьев, локти то и дело случайно, интимно соприкасаются при ходьбе, а внезапный, чистый смех Арсения заставляет целую стаю черных ворон с громким карканьем взлететь с полуголых ветвей деревьев. И Антон, слушая этот звук, мысленно падает насмерть прямо здесь, на этой аллее, прямо рядом с ним.