выше, чем любовь

Пять лет — это не срок, когда любишь по-настоящему. По крайней мере, так думал Хван Хёнджин каждое утро, просыпаясь рядом с Ли Минхо. Пять лет — это тысяча восемьсот двадцать пять дней, сотни совместных завтраков, десятки ссор, которые заканчивались смехом, и бесконечное количество «я тебя люблю», сказанных шёпотом, криком, сквозь слёзы и в моменты абсолютного счастья. Но навсегда ли это? Всё началось не с громкого скандала. Всё началось с молчания. Минхо устал на работе, Хёнджин слишком громко смеялся над видео. Обычная ситуация, которая всегда тонула в поцелуе, но почему-то не сегодня. «Ты мог бы быть чуть тише, я не прошу многого». «А ты мог бы радоваться, что я вообще улыбаюсь, а не ною целыми днями, как ты». Слова попадали в цель. Сначала редкие, потом всё чаще. Конфликты перестали быть полем для примирения — они стали полем боя. Хёнджин начинал кричать первым, Минхо заканчивал. Или наоборот. Они забыли, когда последний раз касались друг друга без злости внутри. Хёнджин хотел остановиться, хотел вернуть все обратно, но слова вылетали быстрее мыслей. А потом наступала тишина, в которой оба лежали на разных концах кровати и смотрели в потолок, понимая: они не знает, как избавиться от этого. Именно тогда в их подъезде появился новый сосед — Хан Джисон. Он переехал на их этаж и с первого взгляда влюбился в Хёнджина. Не в самого Хёнджина — в картинку. В улыбку, которую тот выдавал случайным прохожим, в его взгляд, которым он смотрел людям прямо в глаза, в его манеру речи, жесты. Хёнджин заметил. Конечно, заметил. И в тот день, когда очередная ссора с Минхо разбила последние осколки его самоуважения, он сделал единственное, что пришло в голову. Не чтобы отомстить. Чтобы почувствовать хоть что-то, кроме боли. Чтобы подтвердить самому себе: он ещё способен желать, способен быть желанным. Он постучал в дверь Джисона без объяснений, сказал только: «Пожалуйста, не задавай вопросов». Джисон не спросил.А Хёнджин использовал его, как пластырь на открытую рану. Пластырь, который заклеил грязь внутри. Две недели они встречались не говоря никому. Для Джисона это было началом чего-то прекрасного. Для Хёнджина — медленным падением в пропасть, которую он называл последним шансом почувствовать. А потом Джисон увидел их. Хёнджин и Минхо шли по улице, держась за руки, и Минхо смеялся над чем-то, что сказал его парень. Джисон окликнул Хёнджина, улыбаясь. — Привет! А это? Хёнджин повернулся. Его лицо на секунду стало пустым. Потом улыбка — отрепетированная, чужая. — Это Минхо. Мой парень. Пять лет вместе. Джисон застыл, потом кивнул, сказал что-то вежливое и ушёл. Он не помнил, как добрался до квартиры. Не помнил, как оказался на коленях в ванной, сжимая край раковины, пытаясь не верить в ту правду, которую только что услышал. Он возненавидел себя. Возненавидел Хёнджина. Возненавидел эту жизнь. Вину нельзя было рассказать. Он не имел права разбивать чужое счастье, даже если это счастье трещало по швам. Джисон оборвал все контакты с Хёнджином, перестал выходить в коридор в часы, когда тот мог вернуться домой. И стал все чаще ходить на крышу. Высоко. Тринадцать этажей. Ветер всегда там пахнет свободой, которой у него нет. Джисон смотрел вниз и думал: «Один шаг. Один шаг, и ты перестанешь быть тем, кто помог разрушить чужую любовь». Он ходил туда полгода, сжимал пальцами холодный бетон и каждый раз уходил, потому что где-то глубоко внутри сидел страх. Или надежда. Он сам уже не понимал. А в квартире напротив Хёнджин и Минхо продолжали убивать друг друга словами. В одну из ночей Хёнджин лежал рядом с Минхо, слышал его дыхание и понимал: больше нельзя. Нельзя врать. Нельзя молчать об этой измене, она разъедает его быстрее, чем все их ссоры вместе взятые. Он перевернулся, посмотрел на Минхо и начал говорить. Голос дрожал, слова выходили не такими, как он планировал. — Помнишь, как мы говорили, что честность — это единственное, что нас спасёт? — начал он. — Я врал тебе каждый день последние полгода. Не словами, молчанием. Я думал, если не скажу, то этого не было. Но это было. Я сделал то, о чем нельзя больше молчать. Я не прошу прощения, я лишь хочу сказать, что сломал нас. Своими руками, своим страхом. Я трахнул парня с нашего этажа, потому что не мог вынести того, как мы убиваем друг друга. И это не оправдание, это просто факт. Я — человек, который предпочёл чужую постель попытке всё исправить. И я использовал его. Парня, который ничего не знал. Сделал из него соучастника, а потом смотрел, как он улыбается мне в коридоре, и молчал. Я пил свой страх, как лекарство, и называл это любовью. Ты не должен меня прощать. Ты должен взять нож и вырезать меня из всех воспоминаний. Потому что я — это та пуля, которая застряла в нас обоих, а вместо того, чтобы вытащить, я толкал её дальше. Я не жду прощения, я понимаю, я уйду. Минхо молчал, потом сел. В темноте не было видно его лица, но Хёнджин чувствовал, как дрожит кровать. — Уходи, — сказал Минхо. Голос был пустым. — Навсегда. — Навсегда. Хёнджин собрал рюкзак за пять минут. У двери обернулся, хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Минхо не плакал, он сидел в пустой квартире, где всё ещё пахло Хёнджином. Он просидел так до утра. Потом до вечера. А на третью ночь встал, оделся и пошёл на крышу. Он не думал о самоубийстве как о чём-то важном. Это было просто решение. Тринадцать этажей — достаточно, чтобы не ошибиться. Он перешагнул через низкий порог и встал на самый край. Ветер бил в лицо. Он закрыл глаза. И в этот момент услышал сзади шаги. — Извините… Голос был тихим. — Я понимаю, что это звучит странно, но… я полгода приходил сюда каждый день. Каждый день я вставал вот на это же место и обещал себе, что сегодня. А потом уходил. Но сегодня я наконец решился. И мне очень жаль, правда, но… не могли бы вы дать мне умереть первому? Я так долго ждал своей очереди. Минхо обернулся. Джисон стоял в трёх метрах. Бледный, с красными глазами, в одной футболке на холодном ветру. Он не сразу узнал Минхо. А когда узнал — его охватил ужас. — Вы… — прошептал он. — Вы парень Хёнджина. — Был, — поправил Минхо. — А ты тот, с кем он… Джисон рухнул на колени. — Я не знал, клянусь всем, что у меня ещё осталось, я не знал. Я думал… я думал, он один. Я так виноват, что нет слов. Я каждую ночь вижу ваше лицо во сне. И вы говорите: «Почему ты не спросил? Почему ты просто не спросил, есть ли у него кто-то?» Минхо стоял на краю и смотрел на плачущего парня, и где-то глубоко внутри, под слоем ненависти и боли, показалось что-то живое. — Ты тоже хотел спрыгнуть, — сказал он, не спрашивая. — Я хотел это сделать раньше, чем ты, — горько ответил Джисон, вытирая лицо дрожащими руками. — Но ты меня опередил сегодня. Они стояли так несколько минут, потом Минхо сделал шаг назад — с края, на бетон, протянул руку Джисону. — Давай поговорим, а потом, если решим, всегда успеем упасть. Они сели прямо на крыше и говорили до рассвета. О вине, о любви, которую сломали, и о том, что простить никто никого не сможет. — Если ты уйдёшь, я останусь с этой виной один, — сказал Джисон под утро. — А если я уйду, ты останешься с этой болью один. Может, не надо быть одними? Минхо посмотрел на него. В первый раз — не как на соучастника чужой измены, а как на человека, который тоже лежит на дне, как и он сам. Они не стали друзьями, они стали двумя людьми, которые понимали: никто вокруг них не знает, каково это — нести внутри себя эти чувства. Через месяц Минхо предложил Джисону съехаться. — В моей квартире всё ещё пахнет им, — сказал он. — А в твоей, наверное, тобой и твоей виной. Может, запахи смешаются во что-то новое. Джисон согласился. Прошёл год, который они прожили вместе, но отдельно. Спали в разных комнатах, иногда готовили ужин на двоих, иногда молча смотрели фильмы, не касаясь друг друга. Никто из них не слышал о Хёнджине ни слова. Минхо не отпустил. Он не говорил об этом, но каждое утро просыпался с мыслью: «Где ты?» И ненавидел себя за это. Джисон чувствовал вину всё так же остро, просто научился её прятать. За улыбкой, за шутками, которые никто не слушал, за привычкой задерживаться на крыше подольше, делая вид, что просто смотрит на звёзды. В один вечер они сидели на кухне и пили вино. Молчание растянулось на час. Потом Минхо поставил бокал и сказал: — Я всё ещё люблю его. Даже после всего. Джисон не промолчал, он дрожал всем телом, слова вырвались наружу — грязные, рваные, долгожданные: — А я всё ещё виню себя. Каждую ночь. Я сплю с тобой в одной квартире и просыпаюсь в холодном поту, потому что мне снится, как ты стоишь на крыше и смотришь на меня, а потом падаешь, и я не могу тебя поймать. Я думал, что за год всё пройдёт. Не прошло. Я думал, что если буду рядом с тобой, то как-нибудь замещу эту пустоту, но пустота только выросла. Потому что я смотрю на тебя и вижу его. Не то чтобы ты на него похож. Ты совсем другой. Но в каждом твоём молчании мне слышится его голос, который говорит: «Ты разрушил мою любовь». И я больше не могу притворяться, что мы просто два человека, которые помогают друг другу. Мы не помогаем. Мы гнием вместе. Минхо слушал. А потом тихо сказал: — Ты прав. Я ни разу за этот год не посмотрел на тебя настоящего. Я смотрел и думал: «Вот человек, которого он выбрал для измены». Но ты то не выбирал. Тебя использовали. И я знаю это головой, но сердцем… сердцем я возложил на тебя всю свою боль, потому что проще ненавидеть живого человека, который рядом с тобой, чем того, лица которого ты не видел уже год. Джисон заплакал. — Я не хочу больше жить, — прошептал он. — Я правда не хочу, я так устал. Минхо встал, подошёл к нему и молча взял за руку. — Тогда пойдём вместе, — сказал он. Джисон поднял на него глаза. В них не было ужаса, было только странное, болезненное облегчение. — Ты серьёзно? — Серьёзнее, чем за весь этот год. Мы оба уже мёртвые, Джисон. Остался только последний шаг. Они вышли на лестничную клетку, поднялись на крышу. Та же дверь, тот же ветер, те же звёзды над головой. Никто из них не плакал, никто не говорил «я тебя люблю» — это было бы ложью. Минхо встал на край первым и протянул руку. — Ты боишься? Джисон покачал головой. — Я боялся полтора года. Сейчас… сейчас я чувствую только усталость и то, что ты рядом. Это почему-то делает падение менее одиноким. Он взял Минхо за руку. Пальцы переплелись. Холодные, чужие, но живые. Последнее живое, что оставалось в них. — Ты прощаешь меня? — спросил Джисон. — Не за что прощать, ты не виноват. А ты? Ты прощаешь себя? Джисон посмотрел вниз. Тринадцать этажей. — Нет. Но это уже не важно. Они поцеловались. Последний раз в жизни. — На счёт три, — сказал Минхо. Джисон кивнул. — Один… Ветер стих. — Два… Звёзды смотрели сверху, и им не было дела до них двоих. — Три. Они шагнули вместе, не разжимая рук. И в последнюю секунду, когда земля уже бросилась навстречу, каждый из них успел подумать об одном и том же: «Прощаю». А наверху, на пустой крыше, всё так же дул ветер, и никто не слышал, как два тела растворились в темноте. Только в соседнем районе, в чужой квартире, Хван Хёнджин вдруг проснулся посреди ночи с чувством, что он забыл что-то самое важное. То, что нельзя вернуть. То, что он потерял задолго до того, как ушёл. Он сел на кровати, прижал руки к лицу и зарыдал в пустоту. Но пустота не ответила. Никто не ответит. Никогда.