You're always my husband and I've been waiting

      Солнечные лучи, словно золотые наконечники стрел Аполлона, нетерпеливо пробивались сквозь полупрозрачный занавес в спальню юного принца Итаки, вторя его собственному волнению. Телемах уже облачился в парадный хитон — не простой белый, а оттенка слоновой кости, с каймой из сложного геометрического орнамента, вытканной тончайшими золотыми и лазурными нитями. Ткань, тяжелая и прохладная, драпировалась идеально, подчеркивая стройность юношеской фигуры и ширину плеч, начинавших приобретать взрослые очертания. Он кружился перед огромным резным зеркалом из темного дубового дерева — эту диковинку собственноручно выточил его отец, царь Одиссей, в подарок любимому сыну. Юноша критически окинул взглядом свое отражение, поправил складки, затем улыбнулся и водрузил на слегка волнистые темные волосы изысканный венок. Образ почти идеален. «Хотя нет, — мелькнула мысль. — Почти — недостаточно».       Он подошел к изящному деревянному ларцу и откинул крышку, задумчиво осматривая содержимое. Несколько мгновений раздумий — и на шею лёгкой прохладой легла тонкая золотая цепочка с крошечным янтарным диском. Потом — пара браслетов на запястья и кольца. Украшения не утяжеляли его, а лишь подчеркивали стройность длинных пальцев и врожденное изящество. Сегодняшний день был особенным, и все мысли Телемаха, словно корабли в тихой гавани, тянулись к одному солнцу — к альфе по имени Антиной. При одной мысли о нем сердце Телемаха забилось чаще, а по комнате поплыл едва уловимый шлейф: запах цветов миндаля и лёгкого морского бриза. ***       Телемах стоял подле отца, неподвижный, как мраморная колонна, и с любопытством окидывал взглядом прибывших мужчин. Их собралось немало — несколько десятков, и всех объединяло две вещи: во-первых, все они были альфами, а во-вторых, тяга к воинскому искусству привела их сюда, во дворец. Кто-то из них потом останется здесь, пополнив ряды царской стражи, кто-то уплывет, увозя в свое королевство знания и опыт. Чести учиться во дворце у самого Одиссея жаждали многие. Телемах осматривал их без особого интереса, рассеянно скользя взглядом по лицам. Альфы сейчас волновали его в последнюю очередь. Он и сам с детства учился драться — его лично наставляла богиня Афина, как когда-то наставляла его отца. К тому же Телемах уже помогал родителям в царских делах, а в часы покоя предавался своему тихому хобби — рисованию. Так что отношения, да и мужчины вообще, прочно занимали последние строчки в длинном списке его интересов.       И вдруг — нос уловил странный шлейф. Запах кипарисового дерева и резкий, характерный, с едва уловимой ядовитой нотой: миндаль. Юноша неосознанно повёл носом, ища источник этого вторгшегося в его пространство аромата, и взгляд сам нашел того, кто стоял в первом ряду.       О.       Боги.       Помогите.       Он был… невероятным. Мускулы под гладкой, переливающейся на солнце темной кожей, отливающей медью, играли с каждым легким движением. Волосы — густые, собранные в тяжелые косички, уложенные в высокий, небрежный пучок, невероятно дополняли образ. Телемах закусил губу изнутри, чувствуя, как внезапно пересохло во рту. И в этот миг заметил, что альфа тоже смотрит на него. Не просто смотрит — изучает. Взгляд был тяжелым, внимательным, задерживался на лице Телемаха дольше, чем того требовала простая вежливость. Телемах почувствовал, как по щекам разливается предательский, жгучий румянец, и поспешно отвёл глаза, уставившись куда-то в область отцовской сандалии.       Голос Одиссея, ровный и властный, доносился как сквозь воду, завершая приветственную речь. Далее слуги должны были развести прибывших по отведенным покоям. Но для Телемаха церемония уже закончилась. В его мире, до этого таком упорядоченном, появилась новая, тревожная и невероятно притягательная точка отсчета. Не успев осознать, что делает, Телемах шагнул вперед — резво, почти порывисто, отрезав себя от отцовской спины. Он остановился перед Антиноем на расстоянии, нарушающем протокол, но столь желанном, и запах альфы обрушился на него волной — теперь это был не намек, а густое, пряное марево миндаля, пота после дороги и чего-то древесного. — Здравствуй, — прозвучал его собственный голос, чуть выше обычного. — Я Телемах, принц Итаки. — Он немного нервно улыбнулся, ощущая, как тепло разливается по щекам. — Показать тебе замок?       Спиной он чувствовал тяжелый, вопросительный взгляд отца — точный и неумолимый, как луч солнца в щель. Телемах старался игнорировать этот взгляд, спрессовывая его в маленький, тугой комок где-то на дне сознания. Антиной медленно, будто давая себе время рассмотреть принца с ног до головы, растянул губы в улыбке. Она не была просто дружелюбной — в ней читалась хищная, чуть насмешливая уверенность, будто он с первой секунды разгадал всю игру. — Здравствуй, Телемах, — его голос был низким, бархатистым, и имя на его устах прозвучало как-то по-новому, значимо. — Меня зовут Антиной. И я с большим удовольствием посмотрю замок… с тобой. Телемах облегченно вздохнул. Он махнул рукой в сторону входа в главный зал, жестом пытаясь придать непринужденности, которой не было внутри. — Тогда идем. И Телемах, стараясь не сбиться с шага, чуть торопливо повёл гостя в замок. Камни под ногами теперь отдавали эхом их нестройный дуэт. — Сколько тебе лет, принц? — вопрос Антиноя прозвучал негромко, но отчётливо, разрезая тишину коридора. Телемах на мгновение споткнулся — не ногой, мыслью. Он не ожидал такой простой и такой личной пытливости. — Мне шестнадцать, — ответил он, бросив боковой взгляд на спутника. Тот, несомненно, был старше, плечи ощутимо шире, взгляд тяжелее. — А тебе? — Двадцать. — О, — вырвалось у Телемаха, звук, полный неловкого осознания дистанции в четыре года, которая внезапно показалась пропастью. — У тебя ещё нет альфы? — Антиной ударил следующей фразой прямо в лоб, без прелюдий. Телемах фыркнул, пытаясь скрыть, как вопрос застал его врасплох. — Сразу вопрос в лоб? Разве так принято? — Почему нет? — в уголке рта Антиноя снова заплясала та же знакомая усмешка — пряная, вызывающая. — Жизнь коротка. Зачем тратить время на церемонии? Телемах подавил комок смущения, подкативший к горлу под пристальным взглядом. Он сфокусировался на узоре мозаики под ногами. — Ещё нет, — негромко сказал он. — Это хорошо, — констатировал Антиной, и в его голосе прозвучало неподдельное, даже довольное одобрение. — Почему? — Телемах поднял глаза, плещущиеся интересом. — Ты свободен, — просто ответил альфа, и это слово повисло в воздухе между ними. — А ты? — выпалил Телемах, сам удивляясь своей внезапной смелости. Антиной одарил его улыбкой, в которой читалось что-то сокровенное и обещающее. — И я. — Какое совпадение… — прошептал Телемах, чувствуя, как смущение накрывает его с головой тёплой, беспокойной волной. Всё вокруг — и стены, и звуки, и сам воздух — казалось, сузилось до пространства между ними двоими. — Да, удачное, — согласился Антиной, облизнув губы медленным, обдуманным движением. Его глаза скользнули по стенам, но внимание было рассеянным. Они вошли в просторное помещение, и Телемах, чувствуя, как разговор заходит на опасную территорию, решил ухватиться за спасительную тему. — Это главный зал, — произнес он, жестом указывая на пространство вокруг.       Зал был сердцем Итаки. Высокий потолок поддерживали мощные кедровые колонны, вырезанные в виде спиралей, напоминающих морские волны. На стенах висели гобелены с замысловатыми картами далёких земель и звёздного неба — наследие царя. В центре на невысоком постаменте стояло два трона — для царя и царицы. Оба трона высек лично Одиссей из оливы. Свет лился сквозь высокие узкие окна, выхватывая из полумрака пылинки, танцующие в воздухе, и падал на пол из отполированного тёмного камня, в который были вмурованы перламутровые раковины. — Очень красиво, — послышался голос Антиноя. Но когда Телемах повернулся с готовой улыбкой гида, он увидел, что взгляд альфы прикован не к трону и не к прекрасным резным колоннам. Антиной смотрел прямо на него. — Ты очень вкусно пахнешь. Комментарий повис в воздухе, смелее и интимнее любого восхищения архитектурой. Телемах смущенно заправил прядь за ухо, почувствовав, как от этих слов по его коже пробежал тёплый, приятный озноб. — Ты так думаешь? — спросил он тише, и слова Антиноя, словно солнечные зайчики, растопили в его груди лёд неуверенности, грея юношеское сердце. — Да, — ответ был простым и твёрдым, без тени игры. Ободрённый, Телемах сделал шаг навстречу этой откровенности. — И мне… мне нравится твой запах, — признался он, заставив себя не отводить глаз. Антиной улыбнулся уже по-другому — не хищно, а мягче, как будто приняв не просто комплимент, а некий дар. Уголки его глаз слегка прищурились. — Идём дальше? — предложил он, и его голос прозвучал почти ласково. — Да, конечно, — поспешно согласился Телемах, споткнувшись о слово, будто оно лежало у него на пути. И, развернувшись, он повёл их дальше по коридору, чувствуя на своей спине этот новый, тёплый взгляд Антиноя, который теперь видел в нём уже не просто принца.       Они прошли по всему замку, заглянули в тенистый сад, где воздух был густ от аромата сосен и лавра, и наконец Телемах подвел Антиноя к его личным покоям. Весь остаток пути альфа шел так близко, что его предплечье почти касалось плеча принца, а его пальцы — осторожно, но с упрямой настойчивостью — находили мимолетные предлоги коснуться тыльной стороны ладони Телемаха, провести по его запястью. Каждое такое прикосновение оставляло на коже незримый, горячий след. У резной двери из оливкового дерева они остановились. — Ты провёл экскурсию только мне? — спросил Антиной, и в золотистых глубинах его глаз заплясали весёлые, дерзкие смешинки. Он был явно доволен этим фактом, даже гордился им. — Мне… захотелось, — Телемах не нашёл лучшего оправдания. Он почувствовал, как предательский румянец заливает щёки. — Ну, в общем… располагайся. Скоро ужин. Антиной не ответил словами. Вместо этого он мягко, но уверенно взял руку юноши, поднёс её к своему лицу и прикоснулся губами к его тонким пальцам. Поцелуй был лёгким, как дуновение, но жгучим, как угли. — Спасибо, мой принц. Затем он улыбнулся — на этот раз улыбкой, полной невысказанного обещания и нежной силы, — повернулся и скрылся за дверью, оставив Телемаха одного в прохладном коридоре. Юноша замер, глядя на свои пальцы, которые ещё хранили память о прикосновении чужих губ, и ощущая, как в тишине гулко бьётся его собственное сердце. ***             И теперь Телемах стоял перед полированной бронзой зеркала, и отражение было не его — а кого-то легкого, почти невесомого. Эйфория, начавшаяся вчера у дверей гостевых покоев, не улетучилась за ночь. Напротив, она укоренилась где-то под сердцем, согревая изнутри и окрашивая мир в мягкие, золотистые тона. Подумав ещё немного, за ухом, едва заметно, Телемах закрепил небольшую веточку цветущего мирта — символ Афродиты, богини любви. Жест был интимным, почти тайным, посланием, адресованным лишь одному человеку и, быть может, самому себе.       Он ловил себя на том, что его губы сами растягиваются в беззвучную улыбку. Мысли путались, но все они вели к одному: завтрак. Обычная трапеза превратилась в событие космического масштаба. Он знал, что встретит Антиноя. Знал, что увидит его снова, услышит его низкий голос, вдохнет тот пряный аромат, который теперь был для него слаще любого благовония. Со вчерашнего дня принц был пленником этой новой, незнакомой стихии. Он еще не называл ее именем — слишком робок, слишком нов был этот трепет. Но он уже был в ее сетях, цепких и нежных, и каждая деталь его сегодняшнего облика, от парадного хитона до тщательно отполированных ногтей, была шагом навстречу этой необъяснимой, наивной и всепоглощающей влюбленности.       Кинув последний, критический взгляд на свое отражение и найдя его достойным, Телемах глубоко вдохнул, чтобы унять легкую дрожь в коленях, и направился к двери. Его шаги по каменным плитам коридора отдавались в такт быстрому, ликующему стуку сердца.