You're always my husband and I've been waiting

      Тени от высоких кипарисов во внутреннем дворике удлинялись, окрашивая песок в золото и лиловый цвет заката. Это было их время — час, когда основные тренировки заканчивались, и пространство пустело, отдаваясь в их распоряжение. Сегодня они отрабатывали приёмы борьбы без оружия — искусство, где сила должна была уступать ловкости и хитрости.       Пот стекал по вискам Телемаха, но в его глазах горел азартный огонёк. Он был сосредоточен, как хищник, изучающий жертву. Он уже усвоил несколько приёмов, которые показывал ему Антиной, и теперь пытался применить их в настоящей, хоть и дружеской, схватке. Он сделал ложный выпад, пытаясь зайти сбоку, но Антиной, казалось, читал его намерения, как открытый свиток. Он парировал легко, почти играючи. — Неплохо, — улыбнулся Антиной, его дыхание было ровным, в отличие от учащённого дыхания Телемаха. Его запах — густой, тёплый — витал в воздухе, смешиваясь с более лёгким, солоновато-сладким ароматом принца. — Я развиваюсь! — парировал Телемах, делая новый, более решительный заход. — Но меня ещё не догнал, — с лёгкой усмешкой констатировал Антиной. И в следующий миг, используя инерцию самого Телемаха, он ловко провёл бросок. Телемах почувствовал, как земля уходит из-под ног, но жёсткого удара о песок не последовало. Антиной мягко уложил его на спину, амортизировав падение своим телом и рукой, и тут же навис над ним, зажав его запястья в своих больших, тёплых ладонях. — Эй! — возмутился Телемах, но в его протесте не было злости, только спортивная досада. — Эй, — повторил Антиной, его улыбка стала шире, а глаза, заглядывающие в его с высоты своего положения, были полны нежности и восхищения. Он был так близко, что Телемах видел каждую ресницу, каждую каплю пота на его скуле.       И тогда Телемах перестал бороться. Вместо этого его губы растянулись в обольстительную, лукавую улыбку. Он перестал упираться и, наоборот, слегка потянулся выше, подняв голову, чтобы встретить его губы в быстром, но жгучем поцелуе. Это была чистая, прекрасная диверсия. Антиной отпустил его руки, отвечая на этот порыв. Когда альфа оторвался от него, его лицо расплылось в беззащитной, счастливой улыбке. — Ты очаровательный, — прошептал он. В этот миг Телемах и нанёс свой удар. Используя момент полной неготовности противника, он резко перекатился, применив один из показанных ему же приёмов, и оказался сверху, прижав теперь уже Антиноя к песку, усевшись ему на бёдра. — Попался! — торжествующе воскликнул он, сияя от победы. Антиной под ним лишь хмыкнул, не пытаясь вырваться. — С настоящим противником такое не пройдёт, — заметил он, но в его глазах читалась неподдельная гордость. — Я действую по ситуации, — парировал Телемах, всё ещё пылая от адреналина. Тогда Антиной медленно, почти лениво провёл ладонью по его бедру, чувствуя под тонкой тканью хитона упругие мышцы. Прикосновение было намеренно медленным, ласковым, но от этого только более ощутимым. — Может, это как раз ты попался, — тихо сказал он. — Нет, — попытался возразить Телемах, но его голос дрогнул. Всё его внимание теперь было приковано к этой большой, тёплой руке на его ноге. Антиной ухватился за ворот его хитона и легко притянул его к себе, чтобы поцеловать снова. На этот раз поцелуй был глубже, медленнее, полным одобрения и чего-то ещё, более тёмного и сладкого. — Мой принц, — выдохнул он ему в губы. — Мой воин, — едва слышно ответил Телемах. Но затем что-то изменилось. Волна нового, смущающего тепла хлынула по его жилам от этих прикосновений, от этого поцелуя, от тепла тела под ним. Его собственный запах внезапно стал ярче, слаще, в нём зазвучали пряные, смущённые нотки. Он резко поднялся, как обжёгшись, отпрянув от Антиноя. — Я… я пойду, — проговорил он, нервно облизывая губы. Глаза его были широко раскрыты, а щёки пылали. — Мне надо… там… мама звала. Да. Антиной медленно поднялся на локте, после не спеша вставая вслед за ним. Он не выглядел ни разочарованным, ни насмешливым. Его лицо выражало лишь спокойное, глубокое понимание. Он шагнул вперёд и, нежно взяв Телемаха за подбородок, оставил на его губах лёгкий, успокаивающий поцелуй. — Не переживай, — сказал он тихо, так что только он мог слышать. — Твоя реакция… это нормально. Это хорошо. Телемах посмотрел на него, в его глазах читалась паника, смешанная с облегчением от этих слов. Антиной в ответ лишь мягко улыбнулся и отпустил его, сделав легкий подталкивающий жест. — Беги.       И Телемах побежал. Не шагом, не быстрой походкой, а именно побежал, скрываясь в арке, ведущей во внутренние покои, оставляя за собой лишь клубы пыли и смущённый, сладкий шлейф своего аромата, который ещё долго витал в вечернем воздухе тренировочного двора. Антиной смотрел ему вслед, и его улыбка медленно превратилась в задумчивую, глубоко довольную усмешку. Телемах бежал, не разбирая дороги. Камни под ногами, арки, колонны — всё сливалось в цветное пятно. Он чувствовал не стыд, а оглушительную, обжигающую осознанность. Его тело, которое он знал как инструмент для рисования, стрельбы, учёбы, вдруг громко, на весь внутренний мир, заявило о себе по-другому. Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, словно пытаясь отгородиться от самого себя. Грудь вздымалась от бега и от чего-то другого, глубокого и трепещущего. Он поднял руки — они слегка дрожали. Он коснулся своих губ — они помнили давление других, тёплых и уверенных. Но больше всего он чувствовал там, внизу живота, странное, тёплое, смущающее напряжение, которое не хотело уходить. Его собственный запах, обычно такой лёгкий и прохладный, теперь висел в комнате плотным, сладковатым облаком, с явными, пряными нотами возбуждения. Он пах по-омежьи, и это осознание заставило его сгореть изнутри. Он всегда знал свою природу, но она была абстрактной, как знак зодиака в свитке. Теперь она стала физической, настойчивой, живой. «Это нормально. Это хорошо», — эхом прозвучали в голове слова Антиноя. Они не успокаивали, а, наоборот, будто давали разрешение. Разрешение чувствовать то, что он чувствовал. Разрешение хотеть.       Он подошёл к умывальнику, плеснул на лицо холодной воды. Капли стекали по горячей коже, но не снимали внутренний жар. Он поймал своё отражение в полированной бронзе зеркала — раскрасневшееся лицо, слишком яркие глаза, взволнованные, влажные губы. Он видел в этом отражении не просто принца Телемаха. Он видел омегу, которую только что ласкал и целовал его альфа. И это отражение ему… нравилось. Паника начала отступать, уступая место смущённому, но жгучему любопытству. Он лёг на ложе, уставившись в потолок, и позволил воспоминаниям нахлынуть снова. Не только поцелуй, а твёрдая рука на его бедре, тяжёлый, спокойный взгляд снизу вверх, полный одобрения и… желания. Да, желания. Теперь, в тишине, он мог это признать. Антиной хотел его. И его собственное тело откликалось на это желание с такой силой, что это пугало и восхищало одновременно. Он ворочался, пытаясь унять странное, приятное беспокойство. Он вспоминал запах Антиноя в тот момент — густой, доминантный, но смягчённый нежностью. Он вспоминал, как тот улыбался, и как от этой улыбки всё внутри него таяло. Он думал о том, что сказал Антиной: «Может, это ты попался». И теперь, по прошествии времени, он начинал понимать глубинную правду этих слов. Он был пленён. Не силой, а этим чувством, этой связью, этим обоюдным, пьянящим влечением. ---       Антиной смотрел, как исчезает в арке лёгкая, смущённая фигура, и медленно выдохнул. В воздухе ещё долго витал тот пьянящий, изменившийся аромат — чистый бриз, смешанный со сладкой тревогой, явным признаком пробудившегося влечения. Он уловил его ещё до того, как Телемах вскочил и убежал. И этот запах, такой честный и уязвимый, вызвал в нём не торжество, а волну острой, почти болезненной нежности. Он остался стоять на опустевшем тренировочном дворе, закатное солнце окрашивало его кожу в тёплые, медные тона. Внутри бушевал конфликт. Его натура альфы, дикая и властная, рычала от победы, требовала немедленно пойти следом, завершить начатое, закрепить свою власть над этим прелестным, дрожащим существом. Инстинкт подсказывал, что сейчас момент наивысшей уязвимости и податливости.       Но Антиной был не просто альфой. Он был учеником Афродиты, и богиня научила его, что истинное обладание — это не захват, а воспитание желания. А главное — он видел в бегущей спине не добычу, а Телемаха. Шестнадцатилетнего принца, который только что столкнулся лицом к лицу с одним из самых сильных аспектов своей собственной природы и в панике от этого сбежал. «Подождать, — мысленно приказал он себе, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Надо подождать». Ему было двадцать. У него был опыт, пусть и не такой обширный, как можно было подумать. Он знал, как это бывает. Первое осознанное желание могло испугать, смутить, заставить оттолкнуть даже того, кого хочешь. Если надавить сейчас — можно сломать хрупкое доверие, посеять страх вместо страсти. Антиной не хотел страха. Он хотел, чтобы Телемах шёл к нему сам — уверенно, с открытыми глазами, понимая и принимая то, что между ними происходит. Он вспомнил его широко раскрытые, испуганно-восхищённые глаза в последний момент. Вспомнил, как тот облизнул губы, — жест одновременно невинный и бесконечно соблазнительный. Желание в ответ на это было физической болью, горячим железом под кожей. Он закрыл глаза, делая глубокий, медленный вдох, пытаясь унять бурю внутри. Он представлял себе не то, что может быть сейчас, а то, что будет потом. Когда Телемах перестанет бояться собственных реакций. Когда он сам захочет большего. Эта мысль была единственным якорем, удерживающим его от того, чтобы ринуться вдогонку. «Он ещё неопытен в этом, — думал Антиной, снова открывая глаза и глядя на пустой проход. — А я должен быть умнее, сдержаннее. Ради него».       Он повернулся и медленно пошёл к купальням, чувствуя, как адреналин схватки и последующее напряжение медленно покидают его тело, оставляя после себя странную, тяжёлую усталость и чувство ответственности, которое было ему в новинку. Он всегда брал то, что хотел. Но теперь он хотел не взять, а получить. В дар. И был готов ждать, сколько потребуется, доказывая своей сдержанностью и уважением, что он достоин этого дара.       Позднее, сидя в своей комнате, он взял в руки тот самый деревянный брусок, из которого как-то вырезал табличку для букета. Он начал снова водить по нему ножом, не придавая определённой формы, просто снимая стружку за стружкой. Это успокаивало. В шуме лезвия по дереву он слышал отголоски сегодняшнего смеха Телемаха, его торжествующего «Попался!». Он улыбнулся. Да, он попался. Но не в ловушку, а в сети куда более прочные — собственного решения быть для этого юноши не просто страстью, а защитой, опорой и терпеливым проводником в новый, пугающий и прекрасный мир.       Он отложил нож и дерево. Завтра он встретит его взгляд за завтраком — спокойный, тёплый, без тени намёка на сегодняшнее замешательство. Он даст ему время и пространство. Потому что то, что должно было случиться между ними, стоило любого ожидания. А пока… пока он будет наслаждаться самой сладкой пыткой — видя его каждый день, чувствуя его запах, зная, что он рядом, и сознательно откладывая момент, когда он, наконец, сможет назвать его полностью своим. ---       Сон пришёл к Телемаху не как отдых, а как иное, более яркое и требовательное измерение реальности. Возможно, виной тому были пережитые днём ощущения, а может, тихие, глубинные процессы его тела, готовящегося к тому, что должно было случиться вскоре — к первой, осознанной течке. Ему снилось, что он не в своей комнате, а в их тайном саду, но ночь там была не прохладной, а тёплой и душной, как дыхание. Воздух был густым, насыщенным до головокружения его собственным запахом, но не обычным — он был в десятки раз сильнее, слаще, пьянящее. Цветы наливались этим ароматом и тяжело клонились к земле.       И он был не один. Антиной был там. Но не таким, как днём — не сдержанным, не учителем. Во сне он был воплощением самой силы. Его запах не просто витал в воздухе — он заполнял всё, обволакивал, входил в лёгкие с каждым вдохом, и от этого у Телемаха перехватывало дыхание. Он не видел его лица чётко, но чувствовал на себе тяжесть его взгляда — тёмного, горящего, полного такого недвусмысленного желания, что от него не было ни защиты, ни желания защищаться.       Во сне не было слов. Были прикосновения. Тёплые, большие ладони, которые не просто гладили его по бедру, а владели им, изучали каждую выпуклость мышцы, каждый изгиб талии. Их кожи соприкасались, и это было как удар током — приятным, разливающимся по жилам жаром. Он чувствовал, как его собственное тело отвечает, будто расцветая изнутри тем самым сладким, тяжёлым ароматом, взывающим, зовущим, просящим. Потом была близость. Смутная, не имеющая чётких очертаний, но переполненная чувствами. Ощущение полного растворения и, одновременно, предельной наполненности. Чувство, что его ломают и собирают заново, что его границы стираются под натиском другой, большей, желанной силы. Это было страшно. Но во сне этот страх был частью наслаждения, острым соусом к сладкому блюду. Он не звал на помощь — он обвивал руками мощные плечи, притягивал к себе, жаждал ещё, тонул в этом запахе, который теперь казался единственным воздухом, которым можно дышать.       Он проснулся не от крика, а от резкого, глубокого вздоха, будто вынырнув из тёплых, солёных глубин. Комната была тёмной, но он чувствовал себя обожжённым изнутри. Простыня прилипла к влажной коже, всё его тело было напряжено, живое, отзывающееся болезненной, сладкой пульсацией там, где во сне была близость. Его собственный запах в комнате был густым, тёплым, совсем не похожим на обычный утренний. Он пах готовностью. Пах предчувствием.       Он лежал, глядя в потолок, и сердце колотилось не от страха, как днём, а от странного, тревожного предвкушения. Сон был не кошмаром. Он был… предупреждением. Или обещанием. Или и тем, и другим. Скоро его тело возьмёт управление на себя, и все эти смутные ощущения, эти украдкой обронённые взгляды и горячие прикосновения обернутся настоящей, физиологической бурей. И сквозь смущение и лёгкий стыд пробивалась одна ясная, неоспоримая мысль: в центре этого сна, в эпицентре грядущей бури, был он. Антиной. Его запах, его руки, его сила. И это не пугало. В глубине души, там, где дневные запреты теряли власть, это… успокаивало. Знало его тело то, чего ещё не до конца осознавал разум? Что когда настанет та самая пора, он будет не один. Что та твёрдая, терпеливая сила, которая сегодня остановилась, будет там, чтобы его принять. И от этой мысли по спине пробежала уже не дрожь страха, а долгий, тёплый трепет согласия.