You're always my husband and I've been waiting

      Спустя несколько недель в замке стало происходить нечто странное и напряжённое. Воздух, обычно наполненный запахами моря, оливкового масла и пыли, теперь был густым и тяжёлым. Это был гон — период, когда природа альф требовала своего, делая их более агрессивными, нетерпеливыми, остро реагирующими на любое движение и запах. Среди учеников нарастало напряжение: взгляды становились острыми, как лезвия, случайные прикосновения на тренировках — жёстче, чем нужно, а в столовой слышались приглушённые рычания и споры из-за ничего. Даже Одиссей удвоил бдительность стражи в крыле, где жили омеги-служанки.              Телемах, чья собственная буря относительно недавно утихла, чувствовал это особенно остро. Его отточенные за дни болезни чувства улавливали малейшие изменения в атмосфере. Он старался держаться в стороне, проводил больше времени в библиотеке с матерью или в своём тайном саду, но полностью избежать общего пространства было невозможно.       Однажды после ужина, когда он задержался в библиотеке, возвращая свиток, ему пришлось пройти через полутемный внутренний двор — кратчайший путь в его покои. Он уже почти миновал его, когда из-за массивной колонны вышел один из альф-учеников, Гиппот. Он был крупным, с лицом, искаженным не столько злобой, сколько тупым, всепоглощающим желанием, которое лишало разума. Его запах бил в нос — густой, агрессивный. — Принц, — его голос прозвучал хрипло, и он шагнул вперед, перекрывая путь. — Один гуляешь? Нехорошо. В такие дни омегам лучше с альфами. Телемах почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. Он сделал шаг в сторону. — Пропусти, Гиппот. Мне пора. Но тот был быстрее. Он схватил Телемаха за плечо, впиваясь пальцами в ткань хитона и мягкие ткани под ней. Его запах обрушился на Телемаха удушающей волной, пытаясь подавить, вызвать оцепенение. — Куда торопиться? — прошипел он, притягивая к себе. — Ты пахнешь… чистотой. Ещё не тронутой. Я могу это исправить. Сейчас. Телемах попытался вырваться, но сила Гиппота, умноженная безумием гона, была огромной. Паника сжала его горло, но сквозь неё пробилась знакомая теперь искра гнева. Он не стал звать на помощь — крик мог спровоцировать ещё большую ярость. Он лишь упирался, глядя альфе прямо в глаза с холодным презрением.       В этот момент тень упала на них. Никто не услышал приближающихся шагов — возможно, потому что их и не было. Одиссей стоял в нескольких футах от них, и его появление было настолько внезапным и безмолвным, словно он материализовался из самого воздуха. Царь не кричал. Он не рычал. Он просто смотрел. Его лицо было подобно лицу статуи на древней гробнице — бесстрастному и вечному. Но в его глазах, обращённых на Гиппота, бушевала такая абсолютная, бездонная ярость, что даже охваченный гоном альфа инстинктивно отпрянул, разжав хватку. Запах его агрессии мгновенно сменился кислым, животным страхом. — Ты, — произнёс Одиссей одним-единственным словом, и оно прозвучало как приговор. Гиппот попытался что-то вымолвить, запинаясь: — Царь… я… мы просто… — Ты прикоснулся к моему сыну, — перебил его Одиссей. Его голос был ровным, низким, и каждый слог падал, как камень. — В моём доме. В моих стенах. Одиссей сделал шаг вперёд. Гиппот отступил, споткнулся о камень. — Сейчас же соберёшь свои вещи, — продолжал царь. — И покинешь Итаку до рассвета. Если завтрашнее солнце застанет тебя на моей земле, твой отец получит не сына, а урну с пеплом. Я не буду тратить корабль, чтобы вернуть тебя. Море здесь глубокое. Он не повышал голоса, но от его слов стыла кровь. Гиппот, бледный как полотно, кивнул, не в силах выговорить ни слова, и, пятясь, почти побежал прочь, исчезнув в темноте. Когда он скрылся, Одиссей повернулся к Телемаху. Суровость в его глазах смягчилась, но не исчезла полностью. — Ты ранен? Телемах, который всё ещё дрожал от адреналина, но уже не от страха, а от ярости и облегчения, покачал головой. Он потер предплечье, на котором остались красные следы от пальцев Гиппота. — Нет. Он просто... схватил. Одиссей внимательно посмотрел на следы, и его челюсть снова напряглась. — Такое больше не должно повториться. Никогда, — сказал он, и в этих словах была не просто отцовская забота, а клятва правителя. — Гон — не оправдание для насилия. Особенно под моей крышей. Особенно по отношению к тебе. Он положил руку на плечо Телемаха — тяжёлую, тёплую, бесконечно надёжную. — Пойдём. Провожу тебя. И... — он сделал паузу, как бы взвешивая слова, — будь осторожнее. Эти дни... они делают некоторых нелюдьми. Твоя безопасность сейчас важнее всего. Он проводил сына до самых дверей его покоев, а затем развернулся и медленно пошёл обратно во двор. Его фигура, освещённая факелами, казалась огромной и незыблемой, как сама скала, на которой стоял замок.       Позже, в своей комнате, Телемах стоял у окна и смотрел, как корабль отходит от причала, увозя Гиппота в изгнание. Он чувствовал странную смесь: горечь от случившегося, благодарность к отцу и злость — на свою уязвимость, на эту дикую, неконтролируемую природу, которая могла так легко обернуться против него. В дверь постучали. Вошёл Антиной. Он уже всё знал. Его лицо было мрачным, а в глазах бушевала холодная ярость, которую он с трудом сдерживал. Он подошёл, не говоря ни слова, взял руку Телемаха и осторожно провёл пальцами по покрасневшей коже на предплечье. — Я должен был быть там, — прошептал он, и его голос дрогнул от бессильного гнева. — Отец был там, — тихо ответил Телемах. Антиной кивнул, сжав губы. Он знал, что царь был идеальным защитником в этой ситуации — его авторитет был абсолютным. Но это не снимало с него чувства вины. Он обнял Телемаха, нежно, но крепко, и просто стоял так, позволяя своему спокойному, защитному запаху окутать его, смывая остатки чужой, агрессивной ауры.       Весть о произошедшем разнеслась мгновенно. На следующее утро на общей линейке Одиссей, не называя имён, коротко и жёстко напомнил всем ученикам о законах гостеприимства и уважения. Его слова были краткими, но каждый понял их смысл: любое посягательство на принца — это вызов ему лично. И цена такого вызова — изгнание или смерть.       В этот же день Телемах заметил, что Антиноя не было ни на одном приёме пищи. Прошло несколько дней, и пустота стала осязаемой. Сначала Телемах просто отмечал про себя, что за завтраком он не ловит на себе тот привычный, тёплый, пристальный взгляд. Потом понял, что не слышит его смеха в тренировочном дворе, даже доносящегося издалека. Антиной исчез. Не из замка — его отсутствие на общих сборах отметили бы. Он исчез из общего пространства Телемаха.       Сначала Телемах думал, что это из-за того инцидента с Гиппотом. Может, отец как-то ограничил его перемещения? Но стража у покоев Антиноя не стояла. Тогда он вспомнил о гоне. О том, как воздух в замке сгущался от перегретых альфа-феромонов, как некоторые ученики уходили в себя, сражаясь с внутренними демонами. Антиной, с его силой и гордостью, наверняка переживал это особенно остро. И, возможно, сознательно дистанцировался, чтобы не причинить вреда. Мысль об этом заставила Телемаха сжаться внутри. Он вспомнил свои собственные дни беспомощности, тот жар и страх, и то, как присутствие Антиноя, его запах, его спокойствие стали единственным спасением. Теперь он сам был в безопасности, а тот, кто его спас, сражался в одиночку в своей комнате. Тоска поселилась в его груди тяжёлым, тёплым камнем. Он ловил себя на том, что трёт запястье с кожаным шнурком, ища утешения в этом запахе, но он уже не мог сравниться с живым присутствием. Каждый день без вестей, без намёка, без случайной встречи взглядом казался длиннее предыдущего. Его собственный запах, обычно стабильный и свежий, стал отдавать лёгкой, тревожной горечью одиночества.       Он больше не мог ждать. Если Антиной удерживал себя силой воли, то это был подвиг. Но и подвиг не должен совершаться в полном одиночестве. Вспомнив, как тот залез к нему по стене, когда все двери были закрыты, Телемах почувствовал прилив решимости. Вечером, когда коридоры погрузились в глубокие, предночные тени, Телемах вышел из своих покоев. Он остановился перед дверью в комнату Антиноя в гостевом крыле. Отсюда не доносилось ни звука. Но воздух… воздух у самой двери был другим. Он был густым, насыщенным, будто заряженным статическим электричеством перед грозой. Через щель под дверью струился запах — но это был не знакомый тёплый аромат. Он был острым, как дым после взрыва, тяжёлым, как расплавленный металл, и диким, как разъярённый зверь. Это был запах гона во всей его необузданной, подавляющей силе. Он бил в нос, заставляя кровь бежать быстрее, а разум — настораживаться. Это был запах борьбы и одинокого, яростного напряжения. Телемах замер, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Он представил себе Антиноя за этой дверью — сжатого, собранного, сжимающего кулаки до боли, чтобы не вырваться наружу и не натворить бед. Вспомнил его слова: «Я буду рядом. Всегда». Теперь его очередь. Он глубоко вдохнул, собираясь с духом. Его собственная сущность, чистая и ясная, поднялась внутри него, как щит. Он не знал, сможет ли помочь. Не знал, как его примут. Но он не мог остаться по другую сторону этой двери. Он поднял руку и постучал. Три чётких, твёрдых удара о дерево прозвучали оглушительно громко в тишине коридора. — Антиной? — его голос прозвучал тише, чем он хотел, но достаточно уверенно. — Это я. За дверью воцарилась мёртвая тишина. Только запах, казалось, сгустился ещё больше, став почти осязаемым. Потом послышалось движение — тяжёлое, медленное, будто кто-то с огромным усилием заставил себя встать. Шаги приблизились к двери и остановились вплотную. Телемах почувствовал, как по его спине пробежал холодок, но он не отступил. Он ждал, затаив дыхание, готовый ко всему. Готовый встретить бурю, чтобы попытаться её утихомирить, как когда-то та утихомирила его. Дверь распахнулась так резко, что воздух в коридоре вздрогнул. В проёме стоял Антиной, но это был не тот Антиной, которого знал Телемах. Его глаза горели в полумраке комнаты тёмным, почти янтарным огнём, а тело было напряжено, как тетива натянутого лука. Густой, неистовый запах гона — дым, металл и дикая, первозданная сила — вырвался из комнаты и обрушился на Телемаха волной, от которой у него задрожали колени. Антиной судорожно вдохнул, его широкие ноздри раздулись, ловя знакомый, чистый аромат, вторгшийся в его бушующее пространство. Голос, вырвавшийся из его груди, был низким, хриплым от сдерживаемого усилия. — Что ты здесь делаешь? Телемах, преодолевая слабость в ногах, заставил себя сделать шаг вперёд. Он вошёл в комнату, в самое сердце этой бури. — Я переживаю. Ты пропал. — У меня гон, — проскрежетал Антиной, отступая на шаг, будто физическая дистанция могла защитить того, кто уже переступил порог. Его запах стал ещё гуще, почти удушающим. Телемах не остановился. Он сделал ещё один осторожный шаг. — Что ты... — начал Антиной, но голос его сорвался. — Нет, — закончил он, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Мой принц, уйди. Я боюсь не сдержаться. Ты сейчас... ты слишком желанный. — Как и ты, — тихо, но твёрдо сказал Телемах. Его собственный запах, обычно лёгкий и свежий, начал меняться в ответ — не сладким зовом течки, а тёплым, ясным сиянием уверенности и принятия. — Волчонок... — голос Антиноя дрогнул, в нём прозвучала настоящая мука. — Я могу... навредить тебе.       И тогда Телемах закрыл последнее расстояние между ними. Он обнял его, прижавшись всем телом к его груди, к этому источнику бушующего жара и силы. Он вжался в него, как в скалу, ощущая, как всё существо Антиноя вздрагивает от этого прикосновения. — Боги... — вырвался у альфы сдавленный стон. Он не оттолкнул его. Напротив, его руки поднялись и с такой силой впились в его спину, будто хотели вдавить его в себя, сделать частью себя, чтобы остановить внутреннее землетрясение. Он уткнулся лицом в его шею, в то место, где пульсировала жизнь под тонкой кожей, и сделал глубокий, дрожащий вдох, поглощая его чистый, успокаивающий аромат. — Не переживай, — прошептал Телемах ему прямо в ухо, и его голос был подобен тихому заклинанию. Он сознательно выпустил свой запах навстречу альфа-буре — как дар, как мягкое, но прочное покрывало, пытающееся укутать разъярённого зверя. Антиной выдохнул. Это был долгий, сдавленный выдох, в котором, казалось, выходила часть того неистового напряжения. — Упрямый, — пробормотал он в его кожу, и в его голосе уже читалось не только отчаяние, но и облегчение, и та самая, безграничная нежность, которую никакой гон не мог полностью сжечь. Затем Телемах отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. В его собственном взгляде не было и тени страха. — Я тебя люблю, — сказал он. Просто. Ясно. Антиной замер. Казалось, время в комнате остановилось. Даже бушующий запах гона на миг отступил, удивлённый. Его глаза, полные огня и боли, расширились. — Что? — вырвалось у него, будто он не поверил своим ушам. — Люблю тебя, — повторил Телемах, и на его губах появилась лёгкая, сияющая улыбка. Он поднялся на цыпочки и поцеловал его. Это был поцелуй обещания, тихого бесстрашия и полной отдачи. Антиной ответил. Сначала осторожно, почти не веря, а затем с нарастающей, сметающей всё на своём пути силой, в которой уже не было звериной ярости гона, а была вся мощь его чувства, наконец-то обретшая слова. Когда губы разъединились, он прижал лоб ко лбу Телемаха, его дыхание было горячим и прерывистым. — Я тоже тебя люблю, — выдохнул он. Его руки скользнули ниже, обхватив Телемаха за бёдра, и он легко, без усилия поднял его, прижав к себе так, что их тела слились воедино. Телемах обвил его шею руками и смотрел на него сверху вниз — его глаза в полумраке комнаты сияли доверием, принятием и бесконечной нежностью. Антиной, снова чувствуя, как его природа настойчиво требует закрепить свою власть, прижался губами к шее Телемаха и хрипло прошептал: — Я так хочу тебя укусить... Телемах, лаская его волосы, мягко ответил: — Рано. Недовольный рык вырвался из груди Антиноя, но он лишь крепче прижал его к себе, укладывая на ложе и обвивая защитными объятиями. — Тебя потеряют, — выдохнул он. — Ничего, — успокаивал его Телемах. — Проблем не будет? — Придумаю что-нибудь. Не волнуйся. Антиной прижался лбом к его плечу. — Ты мой невозможный. — Твой, — подтвердил Телемах и в следующее мгновение почувствовал чужие губы на своих губах. Поцелуй Антиноя был полон обещания и благодарности. Прижимаясь ближе, Телемах ощутил жар и напряжение его тела, явный признак всё ещё бушующего желания. Лёгкая волна смущения пробежала по его коже. — Я предупреждал, — напомнил Антиной, чувствуя его замешательство. — Ничего, — повторил Телемах ещё раз, поглаживая его по щеке. Он принимал всё — и бурю, и её тягу к обладанию, и ту нежность, что скрывалась под ней. Потому что это был его альфа. И это была их буря. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, выравнивающимся дыханием Антиноя. Он всё ещё крепко держал Телемаха, не в силах отпустить, прижимаясь губами к его виску. — Мой принц, — прошептал он в его кожу, и в этих словах была вся вселенная. Телемах в ответ медленно водил ладонью по его спине, чувствуя под тонкой тканью хитона игру напряжённых мышц, которые постепенно начинали расслабляться. Его прикосновения были безмолвным заклинанием, языком утешения, понятным без слов. — Принести тебе что-нибудь? — тихо спросил он, уже думая о кувшине с водой, о прохладной ткани для лба. — Воды? — Нет, не нужно, — Антиной покачал головой, и его голос уже звучал не так хрипло, обретая привычную, низкую бархатистость. Он просто нуждался в этом — в его близости, в его запахе.       Именно в этот момент в приоткрытую дверь постучали, а затем в проёме возникла фигура Эвримаха. Он держал в руках деревянный поднос с хлебом, сыром и кувшином. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по обнявшейся паре, и на его губах появилась привычная усмешка. — Дверь закрой, — бросил ему Антиной, не поворачиваясь, всем видом показывая, что визит некстати. — Я вам помешал? — с наигранной невинностью осведомился Эвримах, переступая порог и ставя поднос на ближайший стол. — Как видишь, — сухо парировал Антиной. — Оставь еду. Спасибо. И… вали. Эвримах фыркнул, но в его глазах читалось не злорадство, а скорее смущённое понимание и даже какая-то братская забота. — Ты с принцем полегче, а? — сказал он, кивнув в сторону Телемаха, прижатого к альфе. — Он не дубовый щит на тренировке. — Эвримах! — голос Антиноя прозвучал предостерегающе, но уже без прежней ярости, скорее с раздражением. — Да, да, ухожу, — поднял руки тот в успокаивающем жесте и удалился, на этот раз притворив за собой дверь. Когда они снова остались одни, Антиной чуть ослабил хватку. — Всё хорошо? — спросил он, внимательно вглядываясь в его лицо. Телемах покраснел, вспомнив, как они только что выглядели в глазах постороннего. — Я как-то… не был готов к публичности, — признался он смущенно. — Но да. Всё хорошо. — Хорошо, — кивнул Антиной, и его взгляд смягчился. Телемах поднялся, чтобы подать Антиною поднос. Он вложил его в руки альфы и сел рядом. — Поешь. — Ты не голоден? — спросил Антиной, глядя на поднос. — Нет, — ответил Телемах, нежно проводя по его щеке. — Тебе… легче? — спросил он, имея в виду не физическую слабость, а ту бурю, что, кажется, наконец утихала в его глазах. — Да, — Антиной сделал глубокий вдох, и его грудь плавно поднялась и опустилась. — Спасибо тебе. — Хорошо, — прошептал Телемах, и это слово было полно облегчения. Антиной провёл рукой по его волосам, откидывая прядь со лба. — Со мной всё хорошо. Ты можешь идти. Тебе, наверное, пора. Но Телемах покачал головой, его пальцы вцепились в складки хитона Антиноя. — Не хочу тебя оставлять, — признался он. — Со мной всё будет нормально, — мягко, но настойчиво сказал Антиной. Он брал контроль над ситуацией обратно. — Я обещаю. Телемах посмотрел на него, ища в его глазах подтверждение, затем оставил на его губах короткий, но тёплый поцелуй. — Ты уверен? — Да. — Хорошо, — сдался Телемах, понимая, что альфа нуждается не только в его присутствии, но и в возможности собраться с мыслями в одиночестве. Он сделал шаг к двери, потом ещё один. На пороге обернулся. Антиной сидел на кровати и смотрел ему вслед. Его фигура, залитая лунным светом из окна, снова обретала привычные, уверенные очертания.       Когда дверь за Телемахом тихо закрылась, Антиной зажмурился. В воздухе ещё витал его запах — нежный, чистый, успокаивающий. Альфа глубоко, медленно вдохнул его, втягивая в себя, как противоядие, как последний глоток воды в пустыне. Он посидел так несколько долгих минут, пока комната не перестала вибрировать от внутреннего напряжения, пока его собственный, всё ещё густой, но уже не такой дикий запах не начал приходить в норму, смешиваясь и навсегда вплетаясь в память о том, другом аромате. Потом он открыл глаза. Взгляд был ясным, сосредоточенным. Гон не отступил полностью — он был циклом, а не мгновенным явлением. Но его острая, опасная фаза была позади. Пережита. И пережита не в одиночном, яростном заключении, а с ним. С его помощью. С его любовью. Он вернул своё внимание к подносу, отломил кусок хлеба и медленно начал есть, впервые за несколько дней чувствуя не только голод тела, но и странное, новое чувство глубокого, непоколебимого покоя где-то в самой глубине души. Буря утихла. И на её месте осталось не опустошение, а что-то прочное и тихое, что было крепче любой стены.